Мориц Шлик ФИЛОСОФИЯ И ЕСТЕСТВОЗНАНИЕ1

Данная статья включает в себя содержание лекции, прочитанной в 1929 г. в Венском университете в качестве введения в популярный курс лекций «Естественно-научная картина мира».

B намерения университета входила публикация этого курса в виде книги, рукопись которой была передана в пе­чать в 1930 г.

Часто говорят о «картине мира», которую естествозна­ние создает по поводу реальности. Следует обратить вни­мание на тот факт, что картина мира связана с мировоззре­нием. Мировоззрение же, согласно общему убеждению, есть дело философии. Таким образом, связь естествознания с философией кажется установленной: естествознание пре­доставляет картину мира, философия использует ее (пред­положительно, вместе с картинами мира, созданными дру­гими науками)для построения мировоззрения.

Итак, согласно общему мнению, выводы, достижения науки являются тем материалом, из которого философ строит свою систему. Часто к этому добавляют, что такой материал философ получает в не совсем готовом виде. Сначала он должен его обработать, для чего подвергает критике научный метод и его основы. Примерно таким об­разом обычно изображается задача философии в ее учеб­никах; критика оснований относится к «теории познания», создание системы - к прочим философским дисциплинам, которые, в конечном итоге, включаются в «метафизику».

Согласно этому мнению, философии выпадает крайне важная задача - восстановить единство всего научного по­знания, которое кажется все больше утраченным вследст­вие расширяющейся специализации исследования. Сегодня не представляется возможным даже лишь бегло обозреть тот огромный материал, который новые открытия предла­гают нашему познанию. Исследователь в области литера­туры слабо разбирается в химии, историк итальянского Возрождения - в истории Древнего Египта, знаток орнито­логии - в науке о простейших (хотя и то, и другое относит­ся к зоологии). Мелкий педантичный ум приветствует рост числа наук и возведение перегородок между ними, так как это соответствует его потребности в дроблении материала. C восторгом изобретает он все новые «науки». Настоящий исследователь и глубокий человек лишь страдает от дроб­ления знания и сужения горизонтов. Так как познание по своей сущности является унифицированием и соединени­ем, а не расщеплением и разделением, оно должно посто­янно стремиться к пониманию целого, и если оно не может прийти к подобному пониманию в рамках отдельных наук, то прибегает к философии, к метафизике, которая привле­кает обещанием цельного мировоззрения.

Ели бы представленная выше точка зрения о сущности философии была правильной, то моя задача заключалась бы в описании той роли, которую играют естественные науки и их результаты в формировании мировоззрения. И действительно то, что я хотел бы сказать, можно истол­ковать в этом смысле. Bce же я предпочел бы другую фор­мулировку и интерпретацию, так как считаю описанную выше общепринятую точку зрения слишком поверхност­ной. Эта точка зрения не видит существа дела, она истори­чески не обоснована и не проникает в суть тех трудностей, из-за которых философия в новое время стала проблемой для самой себя и все чаще должна задаваться вопросом о своей сущности и своих полномочиях. Зерно истины, кото­рое содержит описанная выше точка зрения, лежит на зна­чительной глубине, и его необходимо сначала обнаружить.

Для начала отмечу: то, что «наука» распадается на мно­гочисленные отдельные дисциплины, в сущности, неверно. Границы между ними лишь кажущиеся и исчезают, как только учитывается различие между самими науками и их функционированием. Разделения существуют только в пла­не функционирования, они заключаются в практических методах и организации исследования, т.е. в способах дей­ствий человека по отношению к науке. Ho сами эти спосо­бы являются системой знания, взаимосвязанной целостно­стью истинных предложений о действительности. И здесь не существует никаких произвольных подразделений, ис­тины естественным образом связаны друг с другом, они выводимы друг из друга или относятся K одним и тем же предметам. И каждый шаг в прогрессе познания (это как раз и является сущностью познания) ведет к дальнейшей связи истинных предложений друг с другом, к их более тесному сближению и, таким образом, направлен к преодо­лению раздробленности. Следовательно, подлинная наука, система познания в ходе прогресса может стать лишь более единой и на самом деле таковою и становится.

Число различных областей познания сокращается сего­дня как никогда раньше. И это несмотря на то, что научных институтов становится все больше, а научно-исследова­тельский процесс все многообразнее. Существует мнение, что истины, открытые отдельными научными дисциплина­ми, существуют каждая для себя, что они относительны, предполагают лишь односторонние взгляды и должны быть дополнены всеми прочими взглядами для того, чтобы стать действительно подлинными истинами. Это совсем не так. Приведенное выше мнение, поддерживаемое некото­рыми философами (в частности, Брэдли) противоречит ло­гике. (Ошибка, которую оно содержит, состоит в следую­щем: считают, что вместо предложения «Сегодня довольно холодно» можно употребить следующее: «To, что сегодня холодно, не совсем верно, но довольно-таки верно».) Одна­ко любое предложение, в котором не допущено никаких ошибок, является совершенно правильным, оно есть часть истины как целого, а не просто приближение к истине или один из ее аспектов.

Кроме того, физика уже почти полностью включила в себя химию; разделение таких наук, как биология и физио­логия, сейчас совершенно невозможно, а последняя непо­средственно связана с психологией, которая, в свою оче­редь, является мостиком к истории и гуманитарным наукам в целом.

Таким образом, наука едина. Это не мозаика и не роща, в которой произрастают рядом друг с другом различные виды деревьев. Наука - это единое дерево со многими вет­вями и листьями. Она делает возможным познание единого мира, который не распадается на различные реальности, например, на сферу природы и сферу духа. Различие за­ключается не в сущности вещей, а в отличных друг от дру­га особенностях исследовательского процесса, а именно в различных способах исследования, применяемых гумани­тарными и естественными науками. Чем выше находится то место, с которого ученый наблюдает за ходом вещей, тем случайнее и несущественнее кажутся все разделитель­ные линии между отдельными науками, и тем явственнее открывается исследователю взаимосвязь в системе истины.

При таком положении вещей (которое описано здесь лишь в отдельных чертах и приведено без обоснования) возникает вопрос: если науки сами стремятся к единству, то зачем нужна еще одна новая наука, философия, чтобы впоследствии связать воедино то, что по своей природе и не является раздельным.

Ответ на вышеперечисленные вопросы я не смогу здесь в достаточной мере обосновать и лишь кратко сформули­рую. Он состоит в следующем: в действительности фило­софия вовсе не является наукой как системой знаний. Она есть определенный образ действий, а точнее, такая дея­тельность (составляющая душу любого исследования), с помощью которой проясняется смысл всех необходимых для познания понятий. Она состоит из актов «придания смысла» или «нахождения смысла», которые наделяют значением все слова, встречающиеся в наших сочинениях. Лишь такие акты, а не предложения, способны это сделать, ибо каждое предложение вновь нуждалось бы в объяс­нении, истолковании и таким образом вело бы в беско­нечность.

Для того, чтобы подтвердить эту точку зрения истори­ческими фактами, я могу привести следующий пример: в прежние времена (вплоть до XVH-XVIII вв.) слово «фи­лософия» употреблялось для обозначения теоретической науки вообще. Это была эпоха, когда исследователи почти полностью были заняты созданием научных понятий (с помощью все более тонких дефиниций и указаний на фактические данные). Так вырабатывались научные значе­ния слова. И если, в основном в XIX в., философию часто отождествляли с теорией познания, TO в этом тоже следует видеть несовершенное выражение той мысли, что филосо­фия занимается выявлением смысла научных знаний, т.е. пытается ответить на вопрос о том, что же мы собственно подразумеваем под нашими суждениями.

B действительности же дело обстоит следующим обра­зом. Переход от картины мира к мировоззрению соверша­ется при условии, если сделать смысл картины мира со­вершенно отчетливым, если четко представить себе, что, собственно говоря, подразумевается под данной картиной мира, - подобно тому, как «созерцание» произведения ис­кусства в противоположность его простому восприятию состоит в том, что отдельные цвета и формы приобретают определенный смысл, что-то изображают, что-то говорят зрителю. Иначе говоря: картина мира становится мировоз­зрением не вследствие добавления к ней новых мыслей, а благодаря ее пониманию.

Понимание в этом смысле является результатом той деятельности, которая называется философией. И она, ко­нечно же, не является особой деятельностью наряду с на­учным исследованием, но принадлежит ему, философия - душа научных изысканий. Если научное исследование на­правлено на выявление значения и смысла основопола­гающих понятий и высказываний, то оно философично. Исследователь, который понимает смысл каждого своего шага и полученных результатов, являет собой также и фи­лософа. Bce великие исследователи были одновременно и настоящими философскими умами.

Теперь мы в достаточной мере подготовлены, чтобы правильно сформулировать задачу, поставленную нашей темой. Размышлять о философии и естествознании не зна­чит рассматривать отношения двух наук друг к другу. Это не означает одного из тех популярных, но довольно скуч­ных исследований того, каким образом две дисциплины используют друг друга, предполагают наличие друг друга, а также друг друга ограничивают. Мы должны говорить не о том, что естествоиспытателю необходимо сделать для философии, или каким образом философия может быть по­лезна естествознанию. Для нас важен тот особый процесс, через который раскрывается истинное значение естествен­но-научных понятий и, исходя из этого, формируется ми­ровоззрение. B нашу задачу не входит изображение этого процесса как такового. Нам необходимо только охаракте­ризовать в общих чертах его результаты.

И здесь я выдвигаю общее утверждение о том, что внутри единой науки именно естественно-научные поня­тия - точнее, основополагающие среди них - и есть те, при прояснении которых возникают существенные черты ми­ровоззрения. Согласно данному тезису, естествознание оп­ределяет главные черты картины мира, поэтому естест­венно-научные понятия играют основополагающую роль, а их анализ приводит к наиболее глубокому познанию сущ­ности вещей. Среди всех дисциплин естествознание наибо­лее философично, в противоположность распространенно­му мнению, что оно рассматривает мир в основном «сна­ружи» и что необходимо искать последние решающие разъяснения в совсем иных областях.

Теперь я должен обосновать данное утверждение. Это обоснование заключается в том, что естественно-научный метод (мы знаем, что речь идет о методе) предъявляет са­мые высокие требования к обработке понятий и, таким об­разом, способствует процессу раскрытия глубинного смысла наших высказываний о действительности. To, что ни один другой метод даже приблизительно не приводит к подобному «оттачиванию» понятий, можно узнать хотя бы по тому факту, что только естествознание достигает стадии «точности», а это означает, что форма его понятий опреде­ляется математикой; и математика, в свою очередь, не есть наука о каких-то таинственных «идеальных предметах», но представляет собой не что иное, как усовершенствован­ный искусным символизмом метод логики.

Я знаю, что логическое совершенство, точность осно­вополагающих естественно-научных понятий ни в коем случае не рассматривается многими как достаточное сви­детельство наличия тех свойств, которые здесь важны. Ho что это действительно так, можно было бы доказать только с помощью гносеологического анализа, для которого в данной статье нет места. Поэтому я указываю на некоторые другие обстоятельства, в которых явно проявляется фор­мирующая мировоззренческая сила естественно-научного метода, т.е. философское значение картины мира, создан­ной с помощью данного метода.

Первым обстоятельством является тот исторический факт, что все большие перемены в мировоззрении в исто­рии духовной культуры, все значительные изменения в ду- ховномттюшении человека к миру были обусловлены ре­шающими открытиями в естественно-научной сфере, кото­рые придавали характерные черты картине природы своего времени. Достаточно только вспомнить, какое огромное влияние на умы людей оказал переход от картины Космоса Птолемея к коперниканскому Космосу. Это открытие в ас­трономии, устранившее человека из центра Вселенной, произвело сильные изменения в духовной жизни на Земле. Можно также вспомнить мировоззренческий переворот, который породила в прошлом столетии биологическая тео­рия эволюции, а имя Дарвина в качестве ее создателя было средоточием всех споров. Теория эволюции также была чисто естественно-научной теорией.

Вероятно, подобные примеры не рассматривают как до­казательные, когда утверждают, что в этих и подобных случаях естественно-научная мысль безосновательно при­писала себе господствующее влияние на мировоззрение. Философским мудрецам якобы ясно, что для сущности ми­ра совершенно безразлично, находится ли Земля в центре

Космоса или нет, являет ли собой человек звено в цепи развития животных или нет. He рассматривая обоснован­ность этих идей, мы все же не будем больше приводить до­полнительные примеры подобного рода и вместо этого по­ищем более веские аргументы. При этом мы останемся в области исторических фактов.

Посмотрим на системы великих мыслителей и попробу­ем понять, благодаря каким причинам и какой духовной атмосфере появились на свет их плодотворные идеи. Здесь мы обнаруживаем, что западная философия возникает не только лишь в процессе наблюдения за природой, но что каждый решающий прогресс, каждое значительное изме­нение в ней происходили всегда в тесной взаимосвязи с по­знанием природы и в атмосфере математической точности. Западную философию можно понять, только учитывая эту взаимосвязь и эту атмосферу.

Существенной чертой выдающейся личности Платона было то, что он являлся математиком. Дух, в котором он философствовал, учил философствовать своих учеников, отчетливо выражен в знаменитом предостережении над во­ротами Академии: пусть не входит никто, не знающий ма­тематики! Вероятно, Платон был математиком в не мень­шей степени, чем Демокрит, его современник, чье миро­воззрение несет в себе совершенно иные черты. Противо­положность взглядов Платона и Демокрита выражает ту фундаментальную противоположность, различные формы которой существуют и в мировоззренческих концепциях наших дней и которая лишь частично характеризуется мно­гозначными терминами - идеализм и реализм. Чрезвычай­но важно отметить, что оба течения, а не только материа­листическая концепция Демокрита, несут в себе отпеча­ток одного и того же духа точного исследования и матема­тической школы.

Широко известны и заслуги Аристотеля в исследова­нии природы. Следует признать, что Средневековье в це­лом ограничилось разработкой аристотелевых принципов и не выдвинуло оригинальных учений, так как в данный период изучение природы вызывало опасение (церкви), вследствие чего не было выработано новых естественно­научных понятий. B Новое время пробуждение самостоя­тельной философской деятельности и возникновение со­временного естествознания не только идут рука об руку, они являются не только различными выражениями одной и той же основной установки, но представляют собой, в кон­це концов, один и тот же процесс. Имена великих филосо­фов того богатого талантами времени нельзя вырвать из истории естествознания, имена же великих естествоиспы­тателей - из истории философии. B то же время не сущест­вовало разделения философских и естественно-научных проблем. Вспомните великие имена XVI и XVII столетий! Декарт, которого после Фрэнсиса Бэкона не напрасно на­зывают отцом философии Нового Времени, был изобрета­телем аналитической геометрии. И если студент-философ откроет его наиболее важную книгу, то он удивится, обна­ружив, что она является настолько же естественнонаучным трудом, настолько и философским. Сам Декарт говорит: «Omnia apid те mathematica fiunt». У Спинозы математико- естественно-научный дух как движущая сила и источник его философствования так очевиден, что выражается уже в форме его сочинений, к тому же он писал еще о понятии вероятности и о радуге. B его письмах четвертая часть по­священа обсуждению физических экспериментов, частично также и собственных. Лейбниц, возможно, самый великий мыслитель, которого видел мир, философ, историк, юрист, математик и физик, разделяющий с Ньютоном славу изо­бретателя дифференциального исчисления, как никто дру­гой свидетельствует всеми своими трактатами от Теодицеи и Монадологии до Универсальной характеристики, что от­цом философских изысканий является дух точности, а ма­терью - созерцание природы. Далее Каит\ Весь смысл его философии заключается в критике чистого разума, т.е. в его теории познания, хотя это иногда оспаривается (лишь из-за стремления открыть что-либо новое в его философ­ском творчестве, в том числе и парадоксы). A теория по­знания Канта есть не что иное, как величественная попытка прояснить понятия ньютоновского естествознания, основа­тельно исследовать истинное значение пространства, вре­мени, субстанции, причинности и, исходя из этого, очер­тить контуры мировоззрения. Из всех значительных есте- ственно-научных трактатов мыслителя наиболее известны трактат о возникновении Солнечной системы («Всеобщая естественная история и теория неба») и неудавшаяся рабо­та о мере живых сил; менее известным является тот факт, что к 46 годам Кант опубликовал 14 естественно-научных работ по сравнению с 11 философскими. Недавно я прочи­тал у английского математика и философа Уайтхеда («Наука и современный мир») утверждение о том, что Кант обязательно стал бы великим физиком, если бы его интере­сы не были полностью поглощены философией. Я не раз­деляю этого мнения. Ho как бы то ни было, несомненным остается одно - философия Канта не могла бы возникнуть без математической и естественно-научной ориентации ее создателя.

Я не хотел бы и далее называть великие имена. 0 XIX столетии речь пойдет немного позже, так как положение вещей там кажется мне совершенно иным. Ho все же я пока могу упомянуть среди философов того времени врача Лотце и физиков Фехнера и Маха.

Противоположных примеров не существует. Джордж Беркли, философия которого имела эпохальное историче­ское значение, был не только епископом, но и автором ес­тественнонаучного трактата «Опыт новой теории зрения», и эта работа более характерна для его мышления, чем его теология. Можно было бы указать на Юма, не имевшего никаких достижений в естественнонаучной сфере, но ДО­бившегося многого в исторической науке. Однако именно его пример убедительно доказывает правильность нашей точки зрения, ибо его философствование нигде не опирает­ся на исторические понятия, на исторический метод. He от них пришел Юм к своему мировоззрению. Выступая кри­тиком понятия причинности и понятия «я», Юм совершен­но не исследует причинность исторических событий (о ко­торой в то время не было и речи) и не рассматривает поня­тие индивидуума в истории. Bce примеры и материал для размышлений философ черпает из физики и психологии, т.е. из тех дисциплин, которые C помощью точных понятий стремятся охватить внешнюю и внутреннюю природу. Та­ким образом, Юм, будучи историком, черпал все импульсы своей философии из естественно-научного метода.

Еще с древних времен Сократ знаменит как враг спе­кулятивных рассуждений о природе. Ho этот выдающийся ум не был обделен математическим даром. Недовольство мыслителя натурфилософией объясняется тем фактом, что в его времена не существовало возможности обсуждать космологические вопросы C помощью точных понятий. Он поставил перед собой задачу познания человеческой при­роды посредством подобных понятий и, таким образом, дал импульс этому направлению познания на века вперед.

Мы заканчиваем исторический обзор. Легко предуга­дать все возражения против выдвинутого нами тезиса о доминирующем значении естествознания для мировоззре­ния. Я готов их встретить.

Нельзя сказать, что в вышеприведенных примерах ве­ликих мыслителей речь идет отчасти о случайном паралле­лизме двух дарований - философского и точного, естест­венно-научного, или, даже если речь идет о необходимом союзе, то этот союз заключается в личности самого фило­софа, ибо анализ великих философских систем выявляет тесную внутреннюю взаимосвязь между образованием ес­тественно-научных понятий и философской деятельно­стью. Ho, вероятно, будут говорить и уже говорят, что кроме указанной взаимосвязи существуют еще и другие, возможно, еще более тесные взаимозависимости, которые могут быть раскрыты на более поздней стадии развития науки. Эта стадия якобы уже достигнута сейчас, и соеди­нение философии с математико-естественно-научной осно­вой, которое раньше только и было единственно возмож­ным, якобы дополнено теперь союзом с культурологиче­скими и гуманитарными дисциплинами. Эти дисциплины, бурный расцвет которых произошел в Новое время, якобы отчетливо осознают свое своеобразие и по праву претен­дуют на решающее влияние на мировоззрение, так как они концентрируют свое внимание на том аспекте мира, кото­рому он только и может раскрыть свою сущность, а имен­но, на человеческом духе. Наш разум видит мир таким, ка­ким он является в действительности, в самом себе, и науки о человеке должны якобы дать нам ключ к полному пони­манию мира. Еще до того, как это принципиальное требо­вание было сформулировано, пример Геге:м показал, как можно строить философскую систему и мировоззрение на основе исторических понятий, и уже в XIX веке философия освободилась от односторонности в познании природы. Теория гуманитарного познания якобы достигла такого уровня развития в наше время, что могла бы оказать такое же воздействие на наше мировоззрение, какое оказало ес­тествознание Ньютона на философскую систему Канта.

Эти положения кажутся мне не соответствующими дей­ствительности, и я попытаюсь это обосновать.

сведения, предоставленные анализом естественно-научных понятий. Я не смог найти ни одного признака в подтвер­ждение этому. При познании природы такой прогресс в анализе оснований достигается посредством развития са­мой науки. B процессе своего развития наука достигает оп­ределенной точки, когда дальнейшее продвижение вперед становится невозможным без глубокого размышления над истинным значением основополагающих понятий. Наука не может продвигаться вперед без философского осмысле­ния. И как раз на примере современной физики мы видим, как с помощью философии достигается более глубокое по­нимание древних составляющих частей любого мировоз­зрения - субстанции, пространства, времени, причинности. B исторических дисциплинах мы не находим этому парал­лелей. He существует ни одной успешной критики позна­ния, которая не шла бы в ногу с изменением облика науки, но в исторических дисциплинах нельзя найти и не следует ожидать подобных революций. Хотя мы видим, что ведется очень много дискуссий об основополагающих понятиях гуманитарных наук и что уже высказано много верных по­ложений, все же еще не может быть и речи о значительном перевороте в области мировоззрения. Даже современный историограф, если он хочет хорошо справиться со своей задачей, не может действовать принципиально иначе, чем Макколей, Монтескье или сам Фукидид. И как может быть иначе, если в этой области, согласно Ранке, в конце концов, речь идет лишь о том, чтобы как можно точнее изобразить, «как это, собственно, было»?! Для описания судеб человечест­ва и всего, связанного с человеком, могут употребляться лишь те понятия, которые сегодня имеются в нашем распоряжении для описания внешних и внутренних состояний; их примене­ние для исторических целей не привносит ничего принципи­ально нового. Здесь мы переходим ко второму пункту.

2. Вышеупомянутые понятия, необходимые для описа­ния того, что связано с человеком, не являются ни историче­скими, ни специфически гуманитарными. Это большей ча­стью такие понятия, которые используются в повседневной жизни и деятельности, но все они, если припомнить их ис­тинное значение, в конце концов, восходят к естественным наукам, а именно понятия, описывающие внешнее состоя­ние - к физике, а внутреннее состояние - K психологии. Другими словами, гуманитарные или культурологические дисциплины вообще не имеют собственных основопола­гающих понятий и заимствуют их из других областей по­знания. Эти дисциплины вынуждены иметь дело только C более сложными конструкциями, производными по отноше­нию к понятиям естественно-научной области (подобным образом метеорология не имеет собственных специфиче­ских понятий, но заимствует их из физики). B самом деле: если гуманитарные методы предоставляют нам глубокие взгляды на сущность человека и, таким образом, мира в це­лом (и мы действительно часто благодарны им за данные взгляды), то это всегда происходит с помощью психологии, которая содержится в них и которую осознанно используют все исторические дисциплины, они же способствуют их даль­нейшему развитию. Психология, стремящаяся вывести законы внутренней жизни из поведения человека (исследуя историче­ский процесс или в лабораторных условиях), должна рассмат­риваться, что уже было отмечено, как вполне естественная наука. B недрах психологии рождаются понятия, которыми куль^рологические науки хотели бы обогатить философию.

3. Вильгельм Випдельбаид и Генрих Риккерт, внесшие большой вклад в разграничение целей естественно-научных и культурологических дисциплин, справедливо указывают на то, что историк всегда имеет дело с констатацией един­ственных в своем роде фактов, в то время как естествоиспы­татель интересуется только наиболее общими законами.

Однако основные особенности мировоззрения всегда определяются общими чертами картины мира, законами развития событий. Так как лишь в рамках общих понятий возникает вопрос о подлинном значении слов и смысле предложений, на который дает ответ проясняющая, при­дающая им смысл философская деятельность. Какая- нибудь единственная дата, отдельный индивидуум, будь то даже значительная историческая личность, никогда не смо­гут занять место в мировоззрении, какое-либо значение мо­гут придать им только всеобщие законы, которые через них проявляются. Мировоззрение имеет дело лишь с «сущно­стью», а сущность единичного обнаруживается посредст­вом выявления всеобщих законов, которым оно подчинено. Отсюда следует, что только естественные науки поставля­ют тот материал, посредством истолкования которого воз­никает мировоззрение. Гуманитарный метод останавлива­ется перед индивидуальным разнообразием мира, его цель лежит в направлении, противоположном к стремлению ко всеобщему. Хотя многие придерживаются противополож­ного Риккерту мнения и утверждают, что исторические дисциплины занимаются выработкой всеобщих законов, я не собираюсь оспаривать этого мнения. Однако сразу же обнаруживается, что эти дисциплины в тот момент, когда стремятся вывести подобный закон, должны использовать в рамках собственной сферы естественно-научный способ мышления. Они вынуждены рассматривать исторические события как природные процессы, должны истолковывать их как взаимосвязь причин и следствий, выводить судьбы народов, учитывая физическое воздействие климата и ландшафта и психологическое влияние их руководителей, лидеров. Однако и естественные науки (например, геогра­фия) также, в свою очередь, порой приближаются к ис­пользованию исторического метода, что делает разделение методов практически невозможным. Мне кажется, что здесь можно полностью согласиться с Дришем, когда он полагает, что «не существует так называемого особого ме­тода естествознания, но что его “Метод” есть метод мыш­ления вообще: ясные понятия, строгий анализ, непротиво­речивость, добросовестность на каждом шагу». («Теорети­чески возможности философии истории и их “реализа­ция”». - «Разум и общество». I том соч., посвященных КуртуБрифигу, Бреслау, 1927).

4. Виндельбанд и Риккерт дополнили вышеприведен­ные высказывания правильным замечанием, согласно ко­торому культурологические дисциплины хотят сообщить и описать не какие-то любые даты, но выбирают только те, которые являются ценными с человеческой точки зрения или, что то же самое, которые обладают культурной зна­чимостью. Почему это так? Потому что человек не интере­суется датами или фактами как таковыми, он ценит их в той мере, в какой они предоставляют ему возможность еще раз пережить события прошедших эпох, внутренне участ­вовать в них, вновь оживить прошлое в своей собственной душе. За видимой целью гуманитарного исследования - описанием единичного - в действительности стоит другая цель - духовное обогащение путем непосредственного пе­реживания мыслей и чувств прошлого. Другими словами, гуманитарные науки не являются чисто теоретическими, т.е. направленными только на познание, но они, в конеч­ном счете, служат переживанию. B то время как предна­значение естественных наук заключается только в удовле­творении стремления к познанию (вряд ли требует разъяс­нений тот факт, что естественные науки существуют со­всем не ради техники, которая являет собой лишь их при­менение). Истина для культурологических дисциплин есть только средство для достижения цели, однако необходимое и возвышенное средство. Ho отсюда не вытекает какого-то пренебрежительного отношения к гуманитарным дисцип­линам, как раз наоборот. B том, что эти науки занимаются человеческим во имя человека, заключены их красота, сила и неотразимая привлекательность. Ho таким образом они приближаются к области искусства и удаляются от фило­софии. Последняя может применяться в них только тогда, когда они заняты приобретением знания, раскрытием ис­тинных взаимосвязей. B этих случаях гуманитарные науки используют тот же метод, что и естественные. Ho этот ме­тод лишь в рамках естествознания превратился в тонкий инструмент с помощью философского «прояснения поня­тий». Путь философии всегда проходит через естественные науки, даже если его начинают с понятий гуманитарных дисциплин. C какой бы стороны мы ни рассматривали де­ло, в центре будет всегда находится естественно-научная картина мира, благодаря истолкованию которой выкри­сталлизовывается мировоззрение.

Причина выдающегося положения так называемого ес­тественно-научного мышления по отношению к филосо­фии заключается в том, что оно охватывает те понятия или мыслительные средства, с которыми должно работать лю­бое теоретическое, т.е. чисто рациональное, направленное на раскрытие всеобщих истин исследование. Гуманитар­ные науки отличаются тем, что в них нет ни оценочного, ни познавательного исследования. Оценочное рассмотре­ние не дает картины мира (самое большее, - оно может оценить уже имеющуюся), так как разум по своей сущно­сти есть способность отражения, только он может нарисо­вать картину мира. И чтобы делать это как можно более точно, он должен использовать те формы, которые назы­вают естественно-научными, а на высшей ступени всеобщ­ности - также математическими. Поэтому бессмысленно утверждать, как часто бывает, что естественно-научная картина мира является односторонней, и, следовательно, для построения мировоззрения она должна быть дополнена другими сторонами. Это похоже на утверждение о том, что музыка, состоящая только их звуков, является односторон­ней, ограниченной музыкой, а поэзия, состоящая лишь из слов, - односторонней поэзией. He существует естествен­но-научного или гуманитарного, научного или ненаучного мировоззрения, есть лишь одно мировоззрение, и оно воз­никает в результате философского истолкования картины мира, нарисованной нашим разумом. Средством, которое он при этом использует, выступает познание природы.

Понятия исторических дисциплин большей частью близки повседневной жизни (после всего сказанного это кажется само собой разумеющимся). B принципе, любой образованный человек может прочитать произведение ис­торика, так как встречающиеся в нем понятия знакомы ему из жизни. По сравнению с этим естественно-научное мыш­ление имеет тот недостаток, что его язык чрезвычайно тру­ден для понимания как раз там, где он достигает наиболь­шего совершенства; чтобы иметь возможность прочитать современную книгу по математической физике, необходи­мо в течение нескольких лет усердно изучать математику. Употребляемые там понятия слишком далеки от жизни, так далеки, что неспециалист не сможет представить себе дли­ну того пути, который нужно совершить, чтобы перейти OT хорошо знакомых ему повседневных понятий K понятиям современной квантовой механики или теории относитель­ности. Смелость этих понятийных образований далеко пре­восходит все то, что выдумали до сих пор фантазии поэтов или спекуляции философов. Взлет мысли в великих худо­жественных произведениях и философских системах при точном рассмотрении всегда выражается в применении смелых сравнений: поэт и спекулятивный философ выра­жают то, что хотят сказать с помощью образов, очень дале­ких от подразумеваемого положения дел. Ho рисуемая ими картина всегда состоит из элементов, которые возникли в результате наглядного переживания будничных вещей и которые образуют порой в высшей степени причудливые комбинации (например, кентавры, планеты как живые су­щества и т.д.). B то время как фантазия здесь действует только в плане изменения порядка наглядных представле­ний, точное естественно-научное мышление вследствие объединенного усилия фантазии и логического анализа, кажется, совершенно отрывается от привычного, наглядно­го и достигает той сказочной абстрактности и обобщенно­сти понятий, которая, возможно, отталкивает многих от математической физики, но и делает ее для всех достойной восхищения. Кто проследит путь, который проделала ме­ханика от Архимеда через Галилея и Ньютона к Эйнштей­ну, будет поражен той мощью разума, которая потребова­лась для прохождения по этому пути и сконцентрировалась в понятиях науки. Напротив, исторические дисциплины имеют дело только с такими представлениями, которые ос­таются близкими к повседневной жизни, к наглядной при­роде, поэтому можно сказать, что в основополагающих по­нятиях гуманитарных наук содержится больше природы. B естественно-научных же понятиях - больше разума.

Еще раз хочу напомнить о том, что процесс развития ес­тественно-научных понятий продвигается вперед в значи­тельной мере за счет того, что происходит все более глубо­кое «прояснение» истинного содержания понятий, которое раскрывается в ходе их употребления. Другими словами, философская деятельность является тем фактором, которому естественно-научное познание, в конце^сонцов, обязано кра­сотой своих результатов. Исследование природы не говорит о философии, но несет ее в себе; оно не говорит о культур­ных достижениях, но само является одним из величайших достижений культуры.

Если в конце нашего рассмотрения взаимоотношений философской и естественно-научной деятельности я дол­жен был бы сделать какой-то вывод, то в качестве единст­венного результата хотел бы подчеркнуть мысль о том, что эти виды деятельности не просто похожи, HO по сути своей неотделимы друг от друга. Естествоиспытатель должен быть философом, чтобы понимать основополагающие по­нятия своей науки и иметь возможность образовывать но­вые понятия. A философ, в свою очередь, не может придти к мировоззрению иначе, как с помощью естественно­научной картины мира. To обстоятельство, что мировоз­зрение не является продуктом свободного, самостоятельно­го философского умозрения, но полностью укоренено B опытных науках, не делает его ущербным, так как картина мира, нарисованная опытом, намного ярче, богаче и изо­щренней, чем картина, которую мог бы изобрести челове­ческий разум или нарисовать человеческая фантазия.