3. Отрицание свободы воли и предопределение
Принципиальные реформы Лютера коснулись и таких важнейших для христианской морали тем, как вера, свобода воли и предопределение. По существу, речь шла не столько об абстрактно-этических и богословских проблемах, сколько о том, как совместить демократизм, присущий эпохе ранних буржуазных революций,, с требованием жесткой дисциплины и повиновения.
Для решения этой одновременно теоретической и практической задачи Лютер подробнейшим образом разработал систему аргументов в пользу того, казалось бы, парадоксального тезиса, согласно которому свобода воли есть лишь обман, иллюзия или заблуждение, тогда как истинно верно повиновение абсолютному божественному предопределению, скрытому от человека'. Между тем этот внешний парадокс заключал в себе важнейшую составную часть всей протестантской идеологии.В качестве исходной точки в цепи аргументов Лютер использовал ссылку на то, что само понятие бога исключает какую-либо свободу воли: «Христианину прежде всего необходимо и спасительна знать, что Бог ничего не предвидит по необходимости, а знает все, располагает и совершает по неизменной, вечной и непогрешимой Своей воле. Эта молния поражает и начисто испепеляет свободную волю...» (36, 308), что, в свою очередь, уничтожает саму возможность мыслить о свободе как об истине: «Все, что мы делаем, все, что совершается, даже если это и кажется нам изменчивым или случайным, совершается, однако, если принимать во внимание Божью волю, необходимо и неизменно» (36, 309). Либо надо раз и навсегда признать, что все существующее входит в разворачивающийся бо-жественный план, божественное предопределение, либо христианство вовсе невозможно, рассуждал Лютер, — «ведь для христиан единственное утешение во всех несчастьях — знание того, что Бог не лжет, но совершает все неизменно и что Его воле ничто не может ни противостоять, ни помешать и ничто не в состоянии изменить ее» (36, 312).
«Все от бога» — этот тезис стал стержнем протестантского мировоззрения.
И отказ от свободы воли обернулся для Лютера не трагедией, а желанным актом, возлагавшим на бога всю полноту ответственности за дела земные, оставляя человеку лишь одно: уповать на бога, верить в свое спасение, знать, что божественный промысел непостижим для человека. «Мы не смеем доискиваться до смысла божественного желания. Надо просто молиться, воздавать Ему славу, ибо один только Он праведен, мудр и справедлив ко всякому. Он не может делать что-либо глупо или случайно, даже если мы об этом думаем по-иному» (36, 328),—учил Лютер, развивая свою мысль об абсолютном предопределении вплоть до утверждения, что спасение человека нисколько не зависит от усилий человека, его деяний и воли, а целиком определяется одним лишь богом. Если бы «добрыми деяниями» можно было заслужить себе спасение, то это порождало бы самоуспокоенность человека и отвращало бы его от смирения и отчаяния. Ибо, согласно Лютеру, только в отчаянии христианин постигает величие бога: «Тот же, который действительно нисколько не сомневается в своей полной зависимости от воли Божьей, кто полностью отчаялся в себе, тот ничего не выбирает, но ждет, как поступит Господь. Он ближе всего к благодати, к тому, чтобы спастись» (36, 329). Самоотречение в вере, исступленная набожность как нельзя лучше уравновешивали радикальный демократизм протестантизма, связанный с принципом всесвященства. Л если истинные планы бога неведомы людям, то слабое указание на личное спасение можно обрести в самозабвенной погруженности в веру. При этом дымка мистической таинственности, окружавшая божественное предопределение, играла решающую роль в активизации веры. Ведь, в самом деле, «для веры надо, чтобы все, во что верят, было невидимым» (36, 329). Все в мире с высоты божественного вйдения и провидения имеет совершенно иные очертания, нежели те, которые представляются людям. Когда бог хочет дать человеку вечное бытие, он может его убить. И в этом смысле смерть может быть благом. Оправдание поступка перед людьми может заключать в себе божественное проклятье, а возведение на небеса — низвержение в преисподнюю. Подобный релятивизм, проистекавший из принципов абсолютного предопределения и абсолютной тайны, заставлял протестанта отдаваться на милость бога, погружаясь в поиски мистических контактов с ним в акте откровения. Впрочец, релятивизм этот был лишь видимым. Таинственность божественного предопределения, мобилизовавшая до высочайшей степени потенции личной веры, подразумевала то, что светская мораль будет опираться лишь на Священное писание и на требование отказа от всего, что не способствует погружению в веру. Иные моральные постулаты отвергались Лютером.Так, например, переосмыслению подвергся принцип христианского миролюбия. Для Лютера «священные» войны, гонения, преследования во имя «истинной» веры глубоко оправданы. «Война — это еще не конец», — повторял Лютер. Для воинствующих протестантов лучше потерять мир, чем Бога — создателя мира, который в состоянии сотворить заново множество возможных миров, оставаясь при этом совершеннее их всех. Поэтому насилие и террор вполне допустимы там, где требуется воскресить подлинную веру и очистить ее от бесовской скверны. Правда, протестантизм редко достигал уровня католической инквизиции в пресечении инакомыслия, но тенденция к очищению устоев христианства от порока порой достигала необычайного размаха. Как бы то ни было, это обосновывалось реформационной мыслью не только практически, но и теоретически. «Нравственно все то, что служит укреплению веры»,— вот альфа и омега лютеровского учения.
Присущая протестантизму абсолютизация деловой активности, ориентация на жизненный успех и экономическую удачливость подразумевали своеобразную теологическую интерпретацию. «Эконо-мический рационализм» не только не противоречил лютеровскому пиетизму, но, напротив, находил в нем поддержку. Объединение этих двух сфер духовной и одновременно практической деятельности происходило в рамках концепции личного призвания. Сам Лютер использовал для этого немецкое понятие Beruf (14, 94). В этом понятии, которое имеет двойное значение — «профессия» и «жизненное призвание», — по мысли Лютера, бог ставит перед человеком задачу найти свое профессиональное и деловое предназначение в жизни.
Причем речь идет именно о светской, мирской деятельности: христианина, что подтверждало универсальный характер нравственной максимы протестантизма: выполнение долга в рамках мирской профессии — высшая задача нравственной жизни, через решение которой человек входит в лоно истинной Церкви и веры. Поскольку собственно вероисповедная деятельность была окружена таинственностью и носила сугубо интимный характер, постольку экономическая активность при любых обстоятельствах служила объективным средством снискать благословение бога. Ведь профес-сия (более широко — место в системе общественного хозяйства и производства) есть реализация божественного замысла в отношении одного из мирян. И тот, кто преуспел на профессиональной ниве, тот более всего преуспел и в раскрытии божественного замысла. «Результатом Реформации как таковой было прежде всего то, что в противовес католической точке зрения моральное значение мирского профессионального труда и религиозное воздаяние за него чрезвычайно возросли» (14, 99), — писал М. Вебер, особо подчеркивая, что в интерпретации Лютера каждый человек должен оставаться в том призвании и состоянии, которые даны ему богом, и осуществлять свои земные помыслы в рамках этого данного ему положения в обществе. Мирское назначение человека как работника и собственника раскрывалось Лютером в виде главной цели жизни, начертанной богом. Это в свою очередь влекло за собой отрицание превосходства религиозного аскетизма над мирской деятельностью. Далее Лютер обосновывал повиновение властям, не чинившим препятствий предпринимательству и выполнению профессионального долга.Итак, лютеровск^я реформа осветила круг основных идейно- нравственных вопросов, коренящихся как собственно в религиозной идеологии, так и в необходимости радикального изменения моральных установок общества, приведения их в соответствие с требованиями социально-экономического развития Европы, входившей в преддверие эпохи ранних буржуазных революций. Это обусловило возникновение потребности в создании подвижной, динамичной и вместе с тем устойчивой системы идеологии, максимально дисциплинировавшей мирян, но не сковывавшей их деловой активности.
И эти исторически важные требования оказалось возможным согласовать в рамках протестантизма, даже в его первоначальном, лю- теровском варианте.