Омар Хайям

/по прозвищу Хайям/

• Иранский поэт, ученый, философ, мудрец

Роднлси: 18.05.1048 г. Умер: 04.12.1131 г.

Прожил — 83 года

«Сияли ЛЮДЯМ зори — и до нас! Текли дугою звезды — и до нас! В комочке праха сером, под ногою, Ты раздавил сиявший юный глаз».

(Омар Хайям) «Не осталось мужей, коих мог уважать, Лишь вино продолжает меня ублажать.

(Омар Хайям) «Утром лица тюльпанов покрыты росой, И фиалки, намокнув, не блещут красой. Мие по сердцу еще ие расцветшая роза, Чуть заметно подол приподнявшая свой».

(Омар Хайям)

1 ЖИЗНЬ JJ " Р°дился в г°Р°Де Нишапур, на востоке Ирана, в семье шел по двору училища. Один из ослов никак не входил во двор. Увидев это, поэт улыбнулся, подошел к ослу и... сымпровизировал стихи:

Ты нас давно покинул и возвращён, когда Твое исчезло имя из мира без следа, Когда срослися ноги в копыта у тебя, Хвостом ослиным стала седая борода.

Осел вошел. Естественно, что у ученого спросили, в чем причина этого. Хайям сказал: душа, которая принадлежит телу этого осла, раньше находилась в теле учителя этого медресе — поэтому он и не мог войти. Но теперь, когда он увидел, что его товарищи узнали его, он волей-неволей должен был войти. /

Европейцам Омар Хайям стал известен лишь с марта 1859 г., когда впервые были опубликованы 75 четверостиший в вольном переводе Эдварда Фитцджеральда (1809- 1883).

Внимание Фитцджеральда на стихи Омара Хайяма обратил его друг, профессор Коуэлл, летом 1856 года.

Книга «Рубайят Омара Хайяма», изданная Фитцд-жеральдом, пролежала более двух лет в одной из лондонских книжных лавок, пока Омар Хайям, наконец, не был оценен по достоинству. До конца XIX в. перевод Фитцджеральда выдержал 25(!) изданий.

Рукописное наследие Омара Хайяма весьма обширно.

Сочинения Омара Хайяма:

«Трактат о доказательствах задач алгебры и алмукабалы»; «Комментарии к трудностям во Введениях книги Евклида»; «Проблемы арифметики» (этот трактат до нас не дошел); «Рубайят» /рубайят (перс.) — форма множественного числа слова «рубай» — четверостишие/; «Весы мудростей, или Трактат об искусстве определения количества

золота и серебра в состоящем из них теле»; «Малик-шахские астрономические таблицы» (составлены Хайямом во время работы в обсерватории в Исфахане, названы по имени персидского шаха Малика); «Свет разума о предмете всеобщей науки»; «Трактат о бытии и долженствовании»; «Трактат о существовании».

Когда возраст Хайяма перевалил за восемьдесят лет, то, по версии одной из старейших биографий, случилось вот что:

Однажды, чистя зубы золотой зубочисткой и в это же время внимательно читая философские фрагметы из «Книги Исцеления» Авиценны, он почувствовал несомненное приближение смерти.

• Похоронили Хайяма под Нишапуром, по дороге, ведущей в Мерв, в саду из персиковых и грушевых деревьев. Могила цела и теперь.

1

2 СУДЬВАП ОМАР Хайям был в подлинном смысле энциклопеди-

^ у стом. Математик, выведший формулы, подтвержденные

лишь спустя шесть столетий... Врач, который сумел вылечить 11-летнего царевича... Звездочет, предсказывавший погоду, солнечные и лунные затмения... Человек, которого правитель Бухары во время бесед сажал с собою рядом на престол в знак наивысшего уважения...

Это история о том, как султан попросил Хайяма вычислить астрологическим путем время, наилучшее для охоты.

Хайям указал день. Когда все собрались, вдруг пошел снег. Хайям невозмутимо сказал: «Пусть государь успокоится! Тучи сейчас разойдутся, и пять дней будет стоять сухая ясная погода». Что и случилось.

Портретный облик Омара Хайяма был восстановлен по черепу из фобницы поэта доктором медицинских наук, профессором Андрани- ком Джумшудовичем Джагаряном, учеником известного антрополога М. М. Герасимова, основателя метода пластической реконструкции лица по черепу.

Работу Джагаряна принимала представительная комиссия, в состав которой входили медики и археологи, историки и криминалисты. Как водится, не обошлось без контрольной проверки. Для экзамена был предоставлен череп недавно умершего человека, прижизненная фотография которого хранилась в тайне. Когда скульптурный портрет был воссоздан, комиссия сравнила его с фотографией. После этого ни у кого уже не осталось сомнений, что работа велась на строго научной основе.

в За переводы стихов Омара Хайяма брались многие поэты.

В данной книге ссылки на стихи Хайяма даются в переводе Германа Плисецкого (1931 — 1992). Этот выбор для меня существен и по-своему исповедален. В юности мне попался томик Хайяма, и зазывателем в него, путеводителем по нему был Плисецкий. Тогда это была случайность. Сегодня же я склонен считать это знаковой закономерностью. Плисецкий не приобщался к Хайяму, Плисецкий имел право на равенство с ним: не философское, нет, да это и не нужно, — на смыслоощутительное совпадение, на достойность представительства. Плисецкий не извлекает Хайяма, он нас вовлекает в него. Думаю, что как Хайям — уникален и единствен, так и в каждом национальном языке есть уникален и единствен тот, кто открывает Хайяма каждому новому поколению. Таков, по-видимому, Плисецкий, и его собственные стихи это наглядно и однозначно подтверждают э: Уходят годы. Мимо, мимо... Поди, попробуй, задержись! Уходит жизнь невозвратимо. Как женщина, уходит жизнь.

Ее вторая половина короче первой. Финиш скор. Как будто снежная лавина

стремительно несется с гор. * •

Как в сновиденье: город опустевший... Вот что случится в старости с тобой: лишь стукнет ставней ветер налетевший да пыль взлетит над мостовой сухой.

Всё на местах: картины, книги, вещи. Исчезли только люди и зверье. И всё родное выглядит зловеще,

и всё вокруг как будто не моё.

Увы, не блешет мысль, но заблистала холодной сединою голова... Слагать стихи как будто стыдно стало, неловко как-то рифмовать слова.

Копье сравненья пролетает мимо, а прежде был удар неотразим... Ничто ни с чем на свете не сравнимо. И полная безобразность за сим.

Бушует в юных пламя, не стихая, а я давно горюю — не горю... Ты думаешь, что говоришь стихами?

Кустари

Им истина светила до зари в сыром углу, в чахоточном подвале. Шли на толкучку утром кустари и за бесценок душу продавали.

У перекупщиков был острый глаз. Был спрос на легковесных и проворных. Бездарный, но могущественный класс желал иметь талантливых придворных.

И тот, кто половчей, и тот, кто мог, — тот вскоре ездил в золотой карете. И, опускаясь, дохли у дорог к подделкам неспособные калеки.

О, сколько мыслей их потом взошло, наивных мыслей, орошенных кровью! Но это всё потом произошло, уже за рамками средневековья. Мне кажется: я прозой говорю. Г. Плисецкий

^ © Слово о Хайяме:*

Знать об Омаре Хайяме лестно, читать его приятно, а говорить о нем и тем более писать — почетно. Рано или поздно любой плод, созревая, падает, а это значит, что слову о Хайяме — быть.

Посмотрите вокруг, воззрите вверх, загляните вглубь. Нас влечет Вовсе не изведанное, не то, что рядом, не обыденное. Стремления Сами собой тянутся к запредельному, к неизвестному. А еще к красоте. И мысль не успокаивается ничем, пока есть в перечне наших слов йвучащие загадочно, сильно, призывно «почему?», «куда всё?», «зачем?», «откуда?».

Ум человека похож на езду на велосипеде: он заставляет мчаться. Медленно нельзя — упадешь. А чтобы быстро, это, знаете ли, уметь надо.

Я бы сказал, что жизнь — любая!, и большая и малая, и праведная и Не очень, — есть поиск учителя. Человека, способного втолковать, раскрыть, ввести. По-доброму и душевно. Искренне, заботливо, внимательно упредить все наши недоумения. Показать трудное, малопонятное, сокрытое в прелести его нужности, в великолепии предназначенной изна- чнльности.

Сколько нас сегодня? Миллиарды и миллионы.

Бархат ночного неба украшается блестками звезд. И даже одной бывает достаточно, чтобы исполниться чувством неизъяснимого радостного насыщения. Тут и захотел бы, да не обойдешь главное: дело не в полноте восприятия, а в восприятии полноты дела.

Среди нас тоже есть светочи, островки мудрого ума, иногда попадая На которые мы дивимся целесообразности мира и многообразию жизни. Как лучи солнца, здесь впитываются нами потоки оптимизма, веселье задорной бодрости, неуёмность быстрой находчивости.

Да, наконец осознаём мы: все люди равны. Но вот не во всём — это уж точно. Есть избранные. Богом ли, судьбою, временем, обстоятельствами — не знаю. Однако концентрируют они в себе и сущность роднящего пас начала, и объединяющих хотений, и увещаний от противности, греховности, ханжества.

Таким был Омар Хайям. Насмешливый, умный, человечный. Он любил и современников, и потомков. Уважал бывший род и упоённо славил будущий.

Осторожной строкой своих раздумий он бережно берет своих читателей за руку и направляет туда, где быть интересно, а бывать занятно. Он дарит удивительность. Он обещает удивление. Он удивляет необычным.

Оригинальный, свежий, динамичный Хайям и темами настолько разнообразен, что не поразиться его энциклопедичности, кругозору, эрудиции просто невозможно.

А отсюда — влечение. И рифма сюда же. И всё в пользу. К уместности. К нужности.

Нежным женским лицом и зеленой травой Буду я наслаждаться, покуда живой. Пил вино, пью вино и, наверное, буду Пить вино до минуты своей роковой!

Вулкан задумок, море красок, фейерверк услады. И не только от «ог- ненной» воды, и не потому, что гибкость молодого девичьего тела разгоняет страстями кровь до сверхзвуковых пределов, и не из-за безграничного жизнелюбия. А из-за того, в первую и главную очередь, что несет он себя, свою личность, неповторимый узор своего витиеватого, как кроссворд, но изумительного, как лабиринт, ума.

Гордость распирает все ощущения, и потаённые уголки естества на-, полняются теплотой умиротворения, когда замечаешь себя другим, строго и филигранно отформованным остроумием, усердной рассудительностью, изыскательской неуспокоенностью.

Мужи, чьей мудростью был этот мир пленён, В которых светочей познанья видел он, Дороги не нашли из этой ночи темной, Посуесловили и погрузились в сон.

Хайям многое имеет, щедро делится, ко всем ровен. Однако где он заимел это? Взял ли, получил, нашел? А может быть, родился с ним?!

Кто знает! Ведь не знанием живет знание и не будь незнания, кто бы его желал?! Хайям с нами, только вот послан кем? И почему бы не поклониться тем прежним временам, когда рождались на свет люди, несшие в нашу юдоль долю многоцветия — назидательности, предосторожности, справедливости.

Не то жизнь, когда собираешь, накапливаешь, обрастаешь скарбом. И не во власти над людьми суть и цель. Всё по-другому: в чем-то слож-нее, а где-то и попроще. Нам свойственно отягощаться суетой, нелепыми упованиями, тщетой апканий. Только вот зачем? Задуматься бы.

Беспощадна судьба, наши планы круша. Час наступит, и тело покинет душа. Не спеши, посиди на траве, под которой Скоро будешь лежать, никуда не спеша.

Поле его жизни было просторным. Нива урожайной. Немало дней отшагали его наблюдения, и сотни верст покорились его настойчивости. Ас-троном, математик, большой ученый в подлинном смысле этого слова, Хайям превратил собой свой век во врата из древности во всегдашнюю современность. Его разум расставил в мире вечные вехи, чтобы по ним ориентироваться в тумане сомнений, опереться в минуту отчаяния, уныния, скорби, отсчитать меру надежды и могучесть мечты. Опериться, в конце концов!

Хайям не изменен и не изменяем. Но он еще и не изменит. Как верный друг, он всегда навсегда.

И пусть будут лавровым венком ему признания почтения и почитания все те, кто делал то же, что и он, кто трамбовал его дорогу своими подошвами. Согласитесь, что это более чем заманчиво — вступить на нее.

Так что же удерживает? Как говорится, в добрый путь! С посохом Хайяма дали раздвинутся. С чашей Хайяма расстояния не измождят нас. А заветы его — обессмертят. Э

^ Гилберт Честертон: «В нашем странном мире нет, наверное, ничего, что не превозно- сили бы в ущерб всему остальному. Всё на свете поочередно объявляли единственным смыслом бытия. Книги, любовь, деньги, вера, вино, истина, чувства, мистика, простота, труд, жизнь на лоне природы, жизнь в фешенебельном квартале — словом, всё как есть оказывалось благом, искупающим несостоятельность мира, в котором без этой светлой точки было бы просто невозможно жить. Так мир, то и дело осуждаемый в цёлом, оправдывается и даже восхваляется в каждой своей части.

Хор пессимистов оправдывает и славит бытие. Дело благодарения справедливо распределено между ними. Артур Шопенгауэр — библиотекарь в доме Божьем, воспевающий суровые радости ума. Томас Карлейль — дворецкий, на чью долю выпало хвалить трудолюбие. Омар Хайям ведает погребом и заверяет нас по долгу службы, что во всех остальных частях дома ничего хорошего нет».

ІІ 8 УЧЕНИЕ JJ * Существующие вещи не созданы Всевышним Аллахом У все вместе, а Он создал их в нисходящем порядке, отправляющемся от него в виде цепи порядка.

Всё появляется на свет, и всё уходит со света. Откуда ж этот приход? И куда — уход? Вседержитель, создавший и упорядочивший природу, зачем после того производит в ней уроны? Если она оказывается плоха, то на ком за это лежит упрек? Если ж она хороша, то к чему ее разрушать?

Знай, что те, которые добиваются познания Господа, чистого и высо-кого, подразделяются на четыре группы:

Первые — мутакаллимы, которые согласны с мнением, основанным ни традиционных доказательствах. Этого им хватает для познания Все- нышнего Господа, Творца, имена которого священны.

Вторые — э+о философы и ученые, ко-торые познают при помощи чисто разумного доказательства, основанного на законах логики. Они никоим образом не удовлетворяются традиционными доводами. Однако они не могут быть верны условиям логики и ослабевают.

Третьи — это исмаилиты и талимиты, которые говорят, что путем познания Творца, его существования и свойств является только весть праведника, так как в доказательствах познания есть много трудностей и противоречий, в которых разум заблуждается и ослабевает, поэтому лучше так, как требует речь праведника.

Четвертые — это суфии, которые не стремятся познать с помощью размышления и обдумывания, но очищают душу с помощью морального совершенствования от грязи природы и телесности, и когда субстанция очищена, она становится наравне с ан-

17 120фи.юсофов.т. 1.

телами и в ней поистине проявляются эти образы. Этот путь лучше всего, так как мне известно, что ни для какого совершенствования нет лучшего, чем достоинство Господа, от него нет ни запрещения, ни завесы ни для какого человека. Они имеются только у самого человека от грязи природы, и если бы эти завесы исчезли, а запрещения и стены были бы удалены, истины вещей стали бы известны и казались бы как они есть.

Нищим дервишем ставши — достигнешь высот. Сердце в кровь изодравши — достигнешь высот. Прочь пустые мечты о великих свершеньях! Лишь с собой совладавши, достигнешь высот!

Много лет размышлял я над жизнью земной. Непонятного нет для меня под луной.

Мне известно, что мне ничего неизвестно! Вот последняя правда, открытая мной.

Этот старый кувшин на столе бедняка Был всесильным визирем в былые века. Эта чаша, которую держит рука, — Грудь умершей красавицы или щека...

В этом мире не вырастет правды побег. Справедливость не правила миром вовек. Не считай, что изменишь течение жизни. За подрубленный сук не держись, человек!

Был ли в самом начале у мира исток, Вот загадка, которую задал нам Бог. Мудрецы толковали о ней, как хотели, Ни один разгадать ее толком не смог.

Ты обойден наградой — позабудь. Дни вереницей мчатся — позабудь! Небрежен ветер: в вечной книге жизни Мог и не той страницей шевельнуть.

Недостойно стремиться к тарелке любой, Словно жадная муха, рискуя собой. Лучше пусть у Хайяма ни крошки не будет, Чем подлец его будет кормить на убой!

Я познание сделал своим ремеслом.

Я знаком с высшей правдой и с низменным злом. Все тугие узлы я распутал на свете, Кроме смерти, завязанной мертвым узлом.

Всё, что видим мы, — видимость только одна. Далеко от поверхности мира до дна.

497

(ЛУ — ЛУ/ вв.)

Полагай несущественным явное в мире, Ибо тайная сущность вещей — не видна.

Круг небес ослепляет нас блеском своим. Ни конца, ни начала его мы не зрим. Этот круг не доступен для логики нашей, Меркой разума нашего неизмерйм.

Мы — послушные куклы в руках у Творца! Это сказано мною не ради словца.

Нас по сцене Всевышний на ниточках водит И пихает в сундук, доведя до конца.

Жизнь — пустыня, по ней мы бредём нагишом. Смертный, полный гордыни, ты просто смешон! Ты для каждого шага находишь причину — Между тем он давно в небесах предрешен.

Тайну вечности смертным постичь не дано. Что же нам остается? Любовь и вино. Вечен мир или создан — не всё ли равно, Если нам без возврата уйти суждено?

Когда б я властен был над этим Небом злым, Я б сокрушил его и заменил другим,

Чтоб не было преград стремленьям благородным И человек мог жить, нуждою не гоним.

Долго ль будешь, мудрец, у рассудка в плену. Век наш краток — не больше аршина в длину. Скоро станешь ты глиняным винным кувшином. Так что пей, привыкай постепенно к вину!

Пусть хрустальный бокал и осадок на дне Возвещают о дне наступающем мне. Горьким это вино иногда называют, Если так — значит, истина скрыта в вине!

Давно — до нас с тобой — и дни и ночи были, И звезды, как сейчас, по небесам кружили.

Не знаешь, как ступить на этот прах земной, — Зрачками любящих его песчинки жили.

Родился я... Но от того Вселенной — пользы нет. Умру, — и в славе ничего не выиграет свет.

И я доныне не слыхал, увы, ни от кого, Зачем я жил, зачем страдал и сгину для чего.

Мы умрем, а мир наш будет в небе странствовать всегда; Мы ж по смерти не оставим здесь ни знака, ни следа. Мы не жили во Вселенной — мир вращался и тогда.

И без нас — ему не будет ни ущерба, ни вреда.

Пусть счастлив ты теперь; скажи, а что потом? Пусть смерти час придет; скажи, а что потом?

Пускай других сто лет ты в свете проживешь, Не зная бед и зла; скажи, а что потом?

Капля стала плакать, что рассталась с морем. Море засмеялось над наивным горем:

«Всё я наполняю, всё — моё владенье. Если ж мы не вместе, делит нас мгновенье».

Разметался у розы подол на ветру. Соловей наслаждался в саду поутру. Наслаждайся и ты, ибо роза — мгновенна. Шепчет юная роза: «Любуйся! Умру...»

В этом мире неверном не будь дураком: Полагаться не вздумай на тех, кто кругом, Трезвым оком взгляни на ближайшего друга — Друг, быть может, окажется злейшим врагом.

Несовместимых мы всегда полны желаний: В одной руке бокал, другая — на Коране. И так вот мы живем под сводом голубым, Полубезбожники и полумусульмане.

«Ад и рай — в небесах», — утверждают ханжи. Я, в себя заглянув, убедился в их лжи:

Ад и рай — не круги во дворце мирозданья, Ад и рай — это две половины души.

Не завидуй тому, кто силен и богат. За рассветом всегда наступает закат.

С этой жизнью короткою, равною вздоху, Обращайся, как с данной тебе напрокат.

Чем за общее счастье без толку страдать — Лучше счастье кому-нибудь близкому дать. Лучше друга к себе привязать добротою, Чем от пут человечество освобождать.

мыг =й] и Не рыдай! Ибо нам не дано выбирать: ' " Плачь не плачь — а придется и нам умирать,

Глиной ставшие мудрые головы наши Завтра будет ногами гончар попирать, и Мастер, шьющий палатки из шелка ума, И тебя не минует внезапная тьма. О Хайям! Оборвется непрочная нитка. Жизнь твоя на толкучке пойдет задарма, н Назовут меня пьяным — воистину так! Нечестивцем, смутьяном — воистину так! Я есмь я. И болтайте себе, что хотите: Я останусь Хайямом. Воистину так! н Жизнь с крючка сорвалась и бесследно прошла, Словно пьяная ночь, беспросветно прошла. Жизнь, мгновенье которой равно мирозданью, Как меж пальцев песок, незаметно, прошла! В Как нужна для жемчужины полная тьма, Так страданья нужны для души и ума. Ты лишился всего и душа опустела? Эта чаша наполнится снова сама! а Ученью не один мы посвятили год, Потом других учить пришел и нам черёд. Какие ж выводы из этой всей науки? Из праха мы пришли, нас ветер унесёт, в В полях — межа. Ручей. Весна кругом. И девушка идет ко мне с вином. Прекрасен миг! А стань о вечном думать, И кончено: поджал бы хвост щенком! а Если ночью тоска подкрадётся — вели Дать вина. О пощаде судьбу не моли. Ты не золото, пьяный глупец, и едва ли, Закопав, откопают тебя из земли, и Знает твердо мудрец: не бывает чудес, Он не спорит — там семь или восемь небес. Раз пылающий разум навеки погаснет, Не равно ль — муравей или волк тебя съест?

я Вместо солнца весь мир озарить — не могу, В тайну сущую дверь отворить — не могу, В море мыслей нашел я жемчужину смысла, Но от страха ее просверлить не могу, а В жизни сей опьянение лучше всего, Нежной гурии пение лучше всего, Вольной мысли кипение лучше всего, Всех запретов забвение — лучше всего, в Ту тайну дивную свою от всех я утаю. То слово краткое облечь не в силах наша речь. Сияют страны предо мной... Но нем язык земной: О чуде тайн, что вам не знать, не в силах рассказать.