Н. П. ОГАРЕВ ПОДЛИННЫЙ И ИСКАЖЕННЫЙ

Н. П. Огарев был выдающимся общественным деятелем России. Он стоял на одном уровне с самыми передовыми людьми современного ему русского общества, жил среди них, работал вместе с ними.

Природный ум, разносторонний талант, блестящее образование, дружелюбие и исключительная нравственная чистота, а главное, необычайная искренность и преданность идее освобождения народа — все эти качества всегда привлекали к Огареву прогрессивных людей. «В Огареве было то магнитное притяжение,— свидетельствует Герцен,— которое образует первую стрелку кристаллизации во всякой массе беспорядочно встречающихся атомов, если только они имеют между собой сродство. Брошенные куда бы то ни было, они становятся незаметно сердцем организма» К

В многочисленных задушевных беседах, в письмах к друзьям, единомышленникам и к идейным противникам он щедро разбрасывал глубокие мысли, всегда ори- гинальные, искренние, правдивые, смелые и независимые. Многие из этих мыслей воплощались в его произведениях. И еще больше этих мыслей и идей воплотилось в практических поступках Огарева, в образе жизни, в деятельности, в делах.

Н.П.Огарев родился и вырос в помещичьей, барской среде. Но «разбуженный» и «очищенный» восстанием декабристов, он покинул свой класс и стал непримиримым врагом крепостничества и самодержавия, стойким защитником интересов крестьян, страстным поборником свободы, демократии, революции. В процессе борьбы за преобразование общественной жизни России Огарев развился в выдающегося революционера, во влиятельного политического публициста, в глубоко мыслящего философа-материалиста.

Н. П. Огарев пришел в Московский университет с заветной целью создать здесь тайное общество последователей декабристов. Здесь он быстро установил связь со всеми радикально настроенными студентами, оказывал им поддержку, за что подвергался взысканиям со стороны университетской администрации, получил замечание от царя и попал под полицейский надзор. В 1834 г. Огарев первым из членов своего кружка был арестован и сослан.

Получив после смерти отца полные права на огромное наследство, Огарев тотчас начал и в 1847 г. закончил дело об отпуске на волю нескольких тысяч крепостных крестьян. Он передал им всю землю, богатейшие приокские заливные луга, лесные угодья.

В условиях крепостной России эти меры явились дерзким вызовом помещикам-крепостникам и правительству Николая I.

Н. П. Огарев был революционером, демократом, социалистом. Восприняв от декабристов революционные идеи, он развивал их до понятия народной демократической революции.

Н. П. Огарев был одним из основоположников русского утопического крестьянского социализма, поборником общественного строя, основанного на общинной собственности на землю, коллективном труде, общинном самоуправлении. Он разработал теорию крестьянского социализма и программу построения его в условиях России.

Постоянно преследуемый царским правительством, Огарев вынужден был уехать за границу. В 1856 г. он выехал в Лондон, где встретился с Герценом. Последние двадцать лет своей жизни Огарев провел за границей, где работал как профессиональный революционер. По инициативе Огарева за границей выходил ряд революционных изданий, рассчитанных на разные слои русского народа: «Колокол», «Общее вече», «Под суд» и др. Вместе с Герценом Огарев редактировал эти издания, печатал в них свои теоретические, публицистические, пропагандистские и агитационные статьи и стихотворения. Кроме того, Огарев собирал и составлял сборники запрещенных в России литературных произведений, так называемой «потаенной литературы», издавал их и переправлял в Россию.

В период революционной ситуации в России Огарев вместе с Герценом стремился консолидировать вокруг «Колокола» все оппозиционные по отношению правительства элементы: радикально настроенных дворян, офицеров, разночинцев, бунтующую студенческую молодежь, низшее духовенство, восставших против своих помещиков крестьян. Огарев был связан с многими тайными кружками. Он приехал в Лондон к Герцену с подробно разработанной программой организации общероссийского тайного общества, был одним из руководителей тайного общества «Земля и воля», существовавшего в России в 60-х годах. Призывая к революционной борьбе, Огарев последовательно боролся против либерализма. Он неоднократно заявлял, что когда наступит такой час, когда нужно будет действовать, то он сам немедленно покинет «безопасный» Лондон и займет свое место в рядах повстанцев. И можно не сомневаться, что он выполнил бы свое обещание.

В поисках правильной теории революционно-освобо- дительного движения Огарев глубоко и критически изучал философию. Он пришел к выводу о несостоятельности идеализма Шеллинга, Гегеля, агностицизма Канта, позитивизма Конта, плоского эмпиризма современных ему естествоиспытателей, об ограниченности антропологического материализма Фейербаха. Огарев много работал над собственной философской теорией, стараясь связать философию с жизнью, политикой и естествознанием. Огарев уже в 40-х годах выступал как материалист и атеист. При обосновании своих материалистических взглядов он исходил из данных современного ему естествознания, был убежден в познаваемости реального мира вещей, в познаваемости закономерностей вечно существующей и развивающейся материи.

Философским воззрениям Огарева, в целом безусловно материалистическим, проникнутым глубокими диалектическими идеями, была свойственна известная историческая ограниченность.

Таким образом, Огарев вместе с Белинским и Герценом является основоположником революционно-демократического направления в русском освободительном движении. Его теоретические, публицистические и поэтические произведения глубоко и правдиво передают настроение и интересы народных масс, отображают тяжелое положение русских крестьян, задавленных эксплуатацией и гнетом помещиков, царя и чиновников.

Н. П. Огарев внес существенный вклад в теорию и практику борьбы за свободу, демократию и социализм. Теоретическое наследие Огарева, настойчиво искавшего в течение почти полустолетия правильную революционную теорию, является одним из важнейших звеньев в общей цепи истории развития передовой общественно- чолитической и философской мысли России.

Однако Огарев не получил такой широкой известности, как Герцен. И это явилось своеобразным результатом классовой борьбы, конкретным случаем фальсификации истории. Если Герцена-революционера буржуазные фальсификаторы стремятся представить либералом, то революционера Огарева они либо замалчивают вообще, либо пытаются заслонить его литературным талантом Герцена.

Особенно настойчиво и упорно дискредитировали революционную деятельность Н. П. Огарева помещичий либерал П. В. Анненков и буржуазный либерал, кадет, «веховец» М. О. Гершензон. Можно с полным основанием утверждать, что если в течение долгого времени об Огареве вспоминали редко и почти не принимали в расчет его идейное наследие, то эта историческая несправедливость обусловлена прежде всего тем фальшивым толкованием жизни и деятельности Огарева, какое дали им эти два либеральных критика.

В наши дни много уже сделано для правильного определения роли Огарева в освободительном движении, в подготовке революции, в разработке революционно-демократического мировоззрения. Однако фальшивая концепция об Огареве, созданная реакционной помещичье- буржуазной либеральной критикой, ныне подхвачена современными буржуазными фальсификаторами истории русской философии.

В качестве примера разберем писания об Огареве идеологов современной буржуазии Р. Хэера [182] и П. Шай- берта [183].

Читая в книжке Хэера раздел об Огареве, затрудняешься сказать, стремится ли автор специально извратить думы и дела писателя или, используя имя Огарева и его отдельные высказывания, как и высказывания других писателей, дискредитировать историю русского народа, советскую историческую науку.

По версии Хэера, сущность исторических процессов развития русского общества и общественной мысли заключается в борьбе двух сил, двух противоположных идеологических тенденций: «западников» и «славянофилов». Различие между этими направлениями, по его мнению, было не классовое, не социальное, а психологическое, духовное. Это расхождение, по мнению Хэера, не было политической борьбой классор, революционеров и консерваторов, оно было лишь коренным расхождением з понимании путей развития русского общества. Это был якобы глубокий духовный конфликт Запада и Востока, олицетворяющий гегелевскую идею борьбы противоположностей.

Дворянские революционеры, революционные демократы, либералы — такая классификация, по мнению Хэера, является «схемой», навязанной большевистскими историками; она в лучшем случае будто бы выражает поверхностный взгляд на вещи и не учитывает ни того-, что некоторые западники в политике были консерваторами, а некоторые славянофилы радикалами, ни того, что западники часто разочаровывались в Западе и становились славянофилами.

Борьба Запада и Востока, западников и восточников, приверженцев католицизма и православия, европейских космополитов и русских националистов — вот, согласно версии Хэера, в чем заключается сущность процесса истории развития общественной жизни и мысли в России.

Естественно, что при попытке обосновать свою версию Хэер встретился с непреодолимыми трудностями.

Что же Хэер пишет об Огареве? С одной стороны, он повторил то, что твердили русские либералы: Огарев-де ученик Герцена, добровольно подчинившийся Герцену, его помощник и т. п. С другой — Хэер пытается проти- вопоставить Огарева Герцену и отнести их к противоположным лагерям русской общественной мысли. Он утверждает, что в молодости, до подчинения Герцену, Огарев играл в России самостоятельную видную роль прогрессивно настроенного помещика-западника, пытался применить французские социалистические доктрины на практике.

Здесь все от начала до конца вымысел. Всю сознательную жизнь Герцен и Огарев прожили в неизменном союзе и дружбе; они были политическими и идейными единомышленниками. Неверно трактовать попытку Огарева в 1840-х годах освободить одних крестьян, перевести на положение наемных рабочих других, подняв их культурный уровень, научив пользоваться в производстве, в быту и гражданской жизни достижениями науки, медицины, цивилизации, как бесплодное увлечение доктриной французского утопического социализма, как разыгрывание роли прогрессивного помещика-западника. Хэер не хочет видеть того, что Огарев и тогда уже думал не о каком-то абстрактном «западничестве», а о конкретных социальных преобразованиях. Осуществляя свои замыслы, он в то время думал не о «западничестве», а только о существовавших в России «неразумных», крепостнических отношениях и о связанных с последними социальных невзгодах, пытаясь на личном примере показать возможность новых, более «разумных» общественных отношений.

Вымысел Хэера со всей определенностью показывает, что он написал свою книжку не в результате сколько-нибудь серьезного самостоятельного исследования жизни, деятельности и трудов русских писателей, а на основе статей и книг российских буржуазных литературоведов, в частности таких, как Анненков, Гершензон, Яковенко. У Хэера нет ни одной оригинальной мысли, ни одного оригинального суждения. Вслед за Анненковым, Гершензоном и другими помещичье-буржуазными либеральными критиками он заявляет, что эксперимент Огарева с освобождением крестьян окончился провалом. С точки зрения помещиков и монархической буржуазии этот эксперимент действительно был неудачным. Но с точки зрения крестьян, получивших еще в 1840-х годах землю и волю, он был полезен даже после того, как царское правительство внесло в него свои «попрар- ки», значительно урезывающие замысел Огарева. Бело- омутские крестьяне с большой благодарностью отзывались об этом благородном поступке Огарева. Для Хэера же эти исторические факты не имеют никакого значения, он строит свою собственную версию, невзирая на факты и вопреки им.

«Размахивая жезлом освобождения и обеспечения крестьян желанной землей, Огарев,— заявляет Хэер,— серьезно верил в полную обеспеченность его бывших крепостных, в невиданное, внезапное пробуждение у них интересов к жизни. Но, к своему ужасу, он увидел, что в имении, где он освободил крестьян, они продолжают обрабатывать собственную землю так же плохо, как и тогда, когда работали на своего помещика. На все призывы работать лучше они давали один ответ: «бог даст урожай — хлеб будет!»» [184]

Здесь Хэер обнаруживает либо незнание, либо намеренное искажение исторических фактов. Во-первых, в Белоомуте, где Огарев освободил крестьян, никогда не было барской запашки, здесь крестьяне были на оброке, вся земля была в их распоряжении. Во-вторых, во всех материалах Огарева нет данных, свидетельствующих, что будто бы белоомутские крестьяне после освобождения обрабатывали собственную землю так же плохо, как и до освобождения. Как говорится в русской пословице, Хэер «слышал звон, да не знает где он». Огарев действительно обращался к крестьянам с призывом лучше работать, но не к тем, которых освободил в Белоомуте от крепостной зависимости, а к тем, которых он готовился освободить, с которыми пытался установить хозяйственные отношения на началах свободного найма в пензенских имениях, где он организовал сельскохозяйственные фермы, где крестьяне должны были обрабатывать «барскую» землю, но уже не как крепостные, а как наемные рабочие. В связи с этим и шла речь о лучшей обработке, но именно помещичьей, а не крестьянской земли. Здесь Огарев действительно столкнулся с «косностью» мужиков. Но эта «косность» состояла не в том, что русские крестьяне не понимали значения хорошей обработки земли, а в том, что они не верили, что предложенные помещиком новшества принесут им какие-нибудь выгоды.

Здесь конфликт носил социальный, а не «духовный» характер, как это старается' изобразить Р. Хэер.

Р. Хэеру хочется изобразить дело таким образом, что помещик-«западник» попытался применить на русской почве западноевропейские нормы общежития, но натолкнулся на непреодолимую стену восточнославянского психического склада русских людей и потерпел провал. Нет, не конфликт Запада и Востока, а классовый конфликт, конфликт барина и крепостного помешал Огареву добиться успеха. Кстати, сам Огарев именно так понимал и объяснял причину своих неудач. Если бы Хэер изучал этот вопрос не по Гершензону, а хотя бы по поэме Огарева «Деревня», он мог бы судить обо всем этом гораздо правильнее. Вот что говорит Огарев в этой поэме:

«Я думал — барщины постыдной

Взамен введу я вольный труд,

И мужики легко поймут

Расчет условий безобидный.

Казалось, вызову я вдруг              9

Всю жажду дела, силу рук,

Весь ум, который есть и ныне,

Но как возможность, в нашем селянине.

Привычкой связанный ленивой, Раб предрассудков вековых, В нововведениях моих Следы затеи прихотливой Мужик мой только увидал И молча мне не доверял, И долго я на убежденье Напрасно тратил время и терпенье»[185]

Однако Хэеру нет дела до истины; найдя в книгах у Гершеизона такие огаревские тексты, в которых писатель резко критикует условия жизни и гражданский быт русских крестьян, он торжествует: «Конкретные указания, которые он,— говорит Хэер об Огареве,— сделал, тем более поучительны, что они исходили не от отсталого погонщика рабов, а от самого добросовестного либерального землевладельца своего времени»[186].

Здесь речь идет о «Введении» к программе народной политехнической школы, которую Огарев собирался соз- дать в своем пензенском имении. В этом «Введении» Огарев ищет правильные принципы, на основе которых следует организовать образование и воспитание крестьянской молодежи. Он ищет эти принципы не в абстрактных доктринах каких-либо западноевропейских прожектов, а старается вывести из потребностей жизни русских крестьян. В связи с этим он, отметив, что задачей всякого образования является ликвидация невежества, старается выявить, какого рода невежество есть в русском народе, «чего наш народ не знает?»

Ставя этот вопрос и отвечая на него, Огарев допускает, что невежество русского крепостного по своей сущности двух родов: невежество из-за необразованности, из-за незнания истины и действительности, и невежество из-за заблуждений и предрассудков, которые обусловлены давно уже изжившим себя социальным строем жизни общества. Он реалистически анализирует действительность и показывает, что крепостной крестьянин не имеет элементарных научных понятий о естественных и общественных явлениях, из-за чего гражданские убеждения и поступки простых людей являются косными, рутинными, отсталыми. Он указывает также, что простые люди находятся в сети самых различных заблуждений, предрассудков, привычек, из-за которых гражданские убеждения и действия делаются еще более отсталыми. Он показывает, как невежество крестьянина проявляется в производственной деятельности, в быту, в общежитии; здесь он указывает на нерадение и на рутинерство в хозяйстве, на рабскую привычку жить в зависимости от бога, господина, чиновника, общины. Однако Огарев при этом ясно понимал, что не только необразованность, но и заблуждения и предрассудки в народе не являются чем-то врожденным и извечным. Они — порождение и следствие крепостничества и самодержавия, господства церкви.

А Хэер на основании этих высказывании пытается уверять, что Огарев будто бы «на опыте» установил, что русский человек по своему душевному складу — раб, любит угнетение; что у него нет стремления к лучшей жизни. Огарев говорит о русском народе, задавленном крепостничеством и забитом самодержавием. Хэер же изображает дело так, что Огарев говорит о русском народе как о прирожденном носителе рабства и политического гнета. Огарев критикует фактическое духовное и политическое рабство русского народа как патриот и революционер-демократ. Хэер же изображает дело так, что Огарев выступает как «западник».

Утверждая все это, Хэер, разумеется, совершает намеренную подтасовку фактов. Он вырвал из литературного наследия Огарева небольшой кусок рукописного, не предназначаемого для печати текста, выбрал из этого текста угодные ему фразы, взял у Гершензона заведомо фальшивые комментарии, соотнес все это с таким же образом «обработанными» им текстами Чаадаева и высказываниями Печерина и выдал все это за то, что он счел удобным наименовать «ранним западничеством». В результате получилась самая обыкновенная фальшивка, клевещущая на Огарева, на русский народ, на его историю, на историю его общественной мысли.

Если бы Хэер действительно заботился об объективности в освещении истории русской общественной мысли, то он не должен был ограничиваться чтением одних только, как он сам говорит, «редких книг» кадета Гершензона. Выступая против советских историков, он постарался бы глубже изучить и понять методологические основы советской науки, основные принципы интернационализма, принципы отношения советских людей к подлинным достижениям западноевропейской культуры и историческим национальным традициям.

То же самое по существу, что и Хэер, говорит об Огареве в претенциозной и тенденциозной книжке — «От Бакунина к Ленину» — западногерманский буржуазный интерпретатор русской общественной мысли П. Шайберт. В этой книжке имеется глава «Молодой Огарев — поэт и организатор».

Перечисляя во введении литературные источники, Шайберт хотя и упоминает новейшие издания трудов Огарева и статьи о нем, однако в своих рассуждениях исходит исключительно из статей Анненкова, Гершензона и белоэмигранта Яковенко.

Как ясно из самого названия главы, Шайберта интересует молодой Огарев, а не Огарев зрелый. Вся деятельность Огарева у него опять-таки сводится лишь к той, которую русский писатель проводил в пору своей молодости в принадлежащих ему поместиях. Так именно писали об Огареве Анненков и ГершензоН. Об Огареве как об одном из организаторов и руководителей революционного общества «Земля и Воля», как одном из активных подготовителей вооруженного восстания и демократической революции в России, как организаторе революционных печатных изданий, авторе прокламаций и листовок, как теоретике и пропагандисте крестьянского социализма — об этом у Шайберта, разумеется, нет и речи. Нет у него и сколько-нибудь объективного анализа поэтического творчества Огарева, в котором ярко выявлялись присущие поэту реализм, народность, революционный демократизм. Словом, Шайберт, как и Хэер, далек от сколько-нибудь научного исследования русской общественной мысли.

Шайберт воспроизвел основные положения буржуазной концепции о мировоззрении Огарева. «Огарев — попутчик, как-то находящийся в тени более великого Герцена», «его жизни свойственны некоторые трагикомические черты», «он принес свою жизнь в жертву своему могущественному и требовательному другу, проявив редкую самоотверженность» и т. д. Все это почти буквально переписано из статей Анненкова и Гершензона.

Если случается, что Шайберт обращается к первоисточникам, то и их он использует в духе российских по- мещичье-буржуазных либералов. Например, он берет автобиографическую записку Огарева «Моя исповедь» и трактует ее как типичный российский буржуазный либерал. Огарев рассказывает в ней, как он еще в пору своего детства под влиянием помещичьего быта пришел в состояние враждебных отношений к старому, феодальному, самодержавному, патриархальному, барскому миру, в котором ему, как он говорит, было нечем дышать. Шайберт же все это сводит к «чрезмерности заботы» об Огареве прислуги. Он утверждает, что юный Огарев «почти задыхался от заботы со стороны прислуги и уносился в мечты». В своей «Исповеди» Огарев рассказывает, что решающим фактором в развитии ч формировании его идейных убеждений была русская действительность: быт барского дома, тяжкая доля крепостных крестьян. Особенно сильное влияние оказало на него восстание декабристов, в результате чего, по свидетельству Огарева, у него возникла тенденция к критическому восприятию фактов, стремление к свободолюби- вым и освободительным идеям, которые он встретил в произведениях Шиллера, Руссо, Монтескье, а также в произведениях Радищева, Рылеева, Пушкина, Грибоедова, Чаадаева и других русских передовых писателей. Шайберт все это упростил и свел к тому, что Огарев в условиях «спокойного и основательного» домашнего образования усвоил «философские письма» Шиллера, труды Монтескье, под влияиием которых будто бы и стал изучать «основные черты романтической философии».

Было бы нелепо отрицать влияние на юношу Огарева передовой европейской литературы, в том числе Шиллера и Монтескье. Но еще более нелепо было бы все сводить только к этому влиянию, ибо решающими в данном случае явились общественно-исторические условия, в которых он жил, борьба против крепостного права и самодержавия в стране.

В этих условиях, несмотря на преследования, арест, ссылки, полицейский надзор, притеснения консервативного отца, слежки и доносы администрации и окружающих его помещиков, Огарев настойчиво занимался теоретической работой, неотступно искал правильную философскую теорию, которую он рассматривал как основу для революционной деятельности. Это было практическим ответом передового человека на требования русского общества, попыткой найти теоретическое обоснование реальной проблемы освобождения крестьян, социальных и политических преобразований. Совсем иначе об этом судит Шгйберт. Он прочел у Анненкова, что Огарев после разгрома кружка, оказавшись в ссылке, якобы примирился со своей участью и предался отвлеченным метафизическим философским размышлениям. Прочел и повторил это же, только в упрощенном варианте. Провал кружка, арест и ссылка, утверждает Шайберт, послужили Огареву толчком для разработки в деревенской тиши большой философской системы. Анненков заявлял, что система Огарева есть лишь его попытка раздуть искру, залетевшую из чужого очага, именно от Шеллинга, Окена и др. Об этом же писал и Яко- пенко. Шайберт повторил и эти утверждения. Натурфилософская система Огарева, пишет он, состояла из фрагментов Шеллинга и Окена. Не замечая материалистических, диалектических, революционно-освободитель- иых тенденций в философских поисках Огарева, Шай-

берт, не заботясь о доказательствах, заявляет, что это была «смутная философия тождества».

Практические действия Огарева Шайберт вслед за. Анненковым, Гершензоном, Яковенко и компанией объявляет «трагикомическими».

Вызывает недоумение и сам метод «исследования» Шайберта. Пытаясь доказать, что «Философские наброски» Огарева были определенно идеалистическими, Шайберт прибегает к прямой подтасовке фактов. В «доказательство» этого он отобрал из различных документов несколько отрывочных высказываний Огарева и Герцена, поставил эти в действительности почти никак не связанные между собой высказывания в определенную зависимость и сконструировал, таким образом, нелепую систему воззрений, приписав ее Огареву. У Шайберта получается, что будто не кто иной, как Герцен определил воззрения Огарева как «теолого-философские мечтания», что будто бы конечным результатом философских исканий материалиста и атеиста Огарева было признание им бога как единой идеи, выраженной в бесконечности вселенной, что именно это признание было той «великой монистической формулой», к которой он стремился. Шайберт утверждает, что будто отсюда Огарев выводил и гармонию всех сил духа, и чудодейственный дар... гомеопатической терапии, и свое назначение как избранника, призванною привести мир к его цели, а человечество к новому веку всеобъемлющей любви Христа, и свою надежду на возможность совершенной организации общественной жизни и обеспечение основной массе людей личной свободы.

241

16 Заказ № 524

Как в действительности рассуждал Огарев, какова действительная логика и историческая последовательность его рассуждений, каковы его действительные выводы — обо всем этом у Шайберта нет и речи. Он просто утверждает то, что ему желательно утверждать. А желательно ему изобразить Огарева таким, каким его изображали российские либералы — отвлеченным влаголюбивым мечтателем, абстрактным мыслителем, размышляющим над общемировыми проблемами. Степень отрешенности Огарева от действительности, по Шайбер- ту, выражается в том, что «он как-то стоял в стороне от социальной механики Фурье». Таким образом, согласно Шайберту теоретически-религиозный сен-симонизм

еще мог интересовать Огарева, а практические утопии Фурье были уже чуждыми для его умонастроения.

Известно, что Огарев сзязывал свое умонастроение с идейными традициями декабристов; он называл Рылеева своим духовным родным отцом, своей путеводной звездой. О декабристах он сказал:

«Бунт, вспыхнув, замер. Казнь проснулась. Вот пять повешенных людей... В нас молча сердце содрогнулось, Но мысль живая встрепенулась, И путь означен жизни всей»

Говоря о связи взглядов Огарева с идеями декабристов, Шайберт пытается уверить читателя, что Огарев был связан не с революционными традициями декабристов, а только с теми религиозными идеями, которые Огарев обнаружил в поэте-декабристе Одоевском при встрече с ним на Кавказе и которые он стал с того момента разделять с ним. Однако сам Огарев свою встречу на Кавказе в 1838 г. с ссыльными декабристами рассматривал как событие, знаменующее историческое отношение «к начавшему, к распятому поколению — поколения, принявшего завет и продолжающего задачу». «Я,— говорит Огарев,— стоял лицом к лицу с нашими мучениками, я — идущий по их дороге, я — обрекающий себя на ту же участь»[187]. Шайберт же не видит этого важного момента во встрече Огарева с декабристами. Он утверждает, что декабристы привели Огарева «в светлое», свойственное католицизму религиозное состояние, что в результате этой встречи Огарев впал в мистицизм, стал увлекаться Сен-Мартеном. А то, что об этой встрече и вообще о своей духовной связи с декабристами говорил сам Огарев, Шайберт игнорирует. Он заявляет, что Огарев не понял своего собственного развития, что он будто бы замалчивал и неверно изображал свою юность. Так, Шайберт уверяет, что его собственные версии об Огареве точнее, чем свидетельства самого Огарева о себе, точнее, чем сама объективная история. Излагая дальнейшее развитие мировоззрения

Огарева, Шайберт говорит о влиянии на него берлинского доцента философии Вердера, философских идей Гегеля, произведения которого русский мыслитель изучал во время пребывания в Германии (1840-е гг.), особенно идей Шеллинга, лекции которого Огарев слушал во время пребывания за границей.

Однако Шайберт не может не считаться с тем, что Огарев неотступно искал какой-то другой теории, отличной от тех, с какими пришлось ему познакомиться в Западной Европе, он вынужден отметить, что в период пребывания в Германии Огарев проявил себя не столько учеником, сколько самостоятельным передовым мыслителем. Шайберт констатирует, что Огарев совершенно разочаровался в Гегеле, так как убедился, что в его сочинениях нет жизни, а есть лишь одна логистика, которая не может объяснить творческого деяния в природе; вскоре он оставил и философию Шеллинга, так как шеллинговская гипотеза бога при сопоставлении ее с учением Спинозы утратила в его глазах свое правдоподобие; даже Фейербаха, говорит Шайберт, Огарев критиковал за его непоследовательность.

Об Огареве — социалисте, революционере, демократе — Шайберт пишет, что позднее, в Лондоне, Огарев не учел опыта собственной молодости и, как и другие, способствовал мифу о социалистической природе русских крестьян и русской крестьянской общины. По Шайберту, как и по Гершензону, русские крестьяне по своей природе рабы и лентяи и ориентация всех демократов, революционеров, социалистов на социально-преобразовательную деятельность масс русского народа была мифической.

Рассуждая об оценке Огаревым национальных свойств русского народа, Шайберт, как и Хэер, ссылается на проект народной политехнической школы и, подобно Хэеру, грубо фальсифицирует факты. В конце концов он пытается привести читателя к выводу, что Огарев по всем направлениям — в науке, политике, практике — оказался банкротом.

161

243

Свое повествование об Огареве Шайберт заканчивает заявлением, что, разорившись материально, потерпев «моральный крах», испытав новые неприятности от властей, Огарев покинул Россию, чтобы за рубежом в тени могучего друга прикрыть все свои поражения у себя на

родине. Так, извратив образ молодого Огарева, Шайберт одной фразой попытался дискредитировать и Огарева зрелого.

Многое из того, что Шайберт отметил в своем очерке жизни Огарева, имело место в действительности, но события и факты вырваны им произвольно, изображены тенденциозно, упрощенно, истолкованы превратно. Именно так он трактует тот факт, что Огарев тяготился своим положением богатого дворянина-помещика и серьезно намеревался отречься от всех сословных привилегий и стать пролетарием. Единственным мотивом всего этого Шайберт выставляет взятый им у Анненкова и Гершен- зона мотив «покаяния». Огарев, согласно этим утверждениям,— это «кающийся дворянин». И в том, что Шайберт берет те факты из жизни Огарева, о которых в свое время говорили буржуазные литературоведы — Анненков и Гершензон, и трактует их так, как трактовали эти критики, в этом проявляется его собственная тенденциозность. Он знает все новейшие исследования жизни и деятельности Огарева, упоминает их, но не принимает во внимание, а педантично воспроизводит концепцию российских буржуазных критиков.

Кадету Гершензону во что бы то ни стало нужно было доказать, что «интеллигент» Огарев никогда не был демократом, и он сочинял, фальсифицируя факты, соответствующие версии. Шайберт, исходящий, очевидно, из тех же целей, просто воспроизводит и пропагандирует фальшивые идейки этого идеолога либеральной' буржуазии.

В конце концов, Шайберт высказал то, что желал высказать, ради чего он взялся за написание книжки «От Бакунина к Ленину». Он заключает: то, что пытался преодолеть и внедрить в русском обществе Огарев, то же самое якобы пытаются сделать и так же безуспешно советские люди. В этом замечании Шайберта проявляется весь его замысел: он обратился к истории русского революционно-освободительного движения лишь для того, чтобы отыскать там корни «пороков» советского социалистического строя.

И Шайберт, и Хэер пишут об Огареве как фальсификаторы истории русского революционно-освободительного движения, как ярые и злобные враги Советского Союза.