Мориц Шлик (Вена) O ФУНДАМЕНТЕ ПОЗНАНИЯ[110]

I

Bce значительные попытки обосновать теорию позна­ния возникают из вопроса о надежности человеческого знания, а этот вопрос, в свою очередь, возникает из стрем­ления к абсолютной достоверности познания.

Осознание того, что высказывания повседневной жизни и науки, в конечном счете, могут претендовать всего лишь на вероятностную значимость, что даже наиболее общие и выдержавшие любую опытную проверку результаты ис­следования могут иметь лишь характер гипотез, это осоз­нание снова и снова побуждало философов, начиная с Де­карта, а менее отчетливо уже с древности, искать незыбле­мую основу, которая лишена каких-либо сомнений и обра­зует твердую почву, на которой возвышается шаткое зда­ние нашего знания. Ненадежность этого здания чаще всего объяснялась тем, что посредством мыслительной способ­ности человека невозможно, - быть может, даже принци­пиально невозможно, - построить более прочное здание, что, однако, не мешало искать естественную опору, кото­рая имелась бы до любого рода построения и сама не шата­лась бы.

Этот поиск является похвальным, здоровым стремлени­ем, и оно проявляется даже у «релятивистов» и «скепти­ков», которые вообще-то привыкли стыдиться такого рода проявлений. Он встречается в разных формах и приводит к своеобразным различиям во мнениях. Проблема «прото­кольных предложений», их функции и структуры, является новейшей формой, в которую философия, точнее реши­тельный эмпиризм, облекает проблему последнего основа­ния знания.

Под «протокольными предложениями», как это следует из самого названия, первоначально подразумевались те предложения, которые в абсолютной простоте, без какого- либо преобразования, изменения или добавления, выража­ют факты, в обработке которых и заключается любая нау­ка, и которые предшествуют любому утверждению о мире, любому знанию. Нет никакого смысла говорить о неопре­деленных фактах, ненадежными [сомнительными] могут быть только высказывания, только наше знание; и если, по­этому, удается совершенно отчетливо отразить сырые фак­ты посредством «протокольных предложений», то послед­ние представляются в качестве абсолютно несомненного исходного пункта всякого познания.

При этом безразлично, действительно ли эти так назы­ваемые протокольные предложения были когда-либо за­протоколированы, т.е. фактически произнесены, записаны или пусть даже всего лишь эксплицитно «подуманы», дело заключается только в том, что мы знаем, к каким предло­жениям сводятся реально осуществленные записи, и что эти предложения в любой момент могут быть реконструи­рованы. Если исследователь, например, записывает, «при таких-то обстоятельствах, стрелка указывает на 10,5», то он знает, что это означает: «две черные черточки совпада­ют», и что слова «при таких-то обстоятельствах» (перечис­ление которых здесь подразумевается) также могут быть заменены определенными протокольным предложениями, которые он, пусть даже и с трудом, все же, в принципе, при желании мог бы точно указать.

Совершенно очевидно и, насколько я знаю, никем не оспаривается, что в жизни и в научном исследовании по­знание в некотором смысле начинается с констатации фактов, и что «протокольные предложения», посредством которых как раз и осуществляется эта констатация, в том же самом смысле располагаются в начале науки. Каков же этот смысл? Следует ли понимать «начало» во временном или логическом смысле?

Уже здесь мы сталкиваемся с некоторой неясностью и некоторым колебанием. Когда я выше сказал, что дело за­ключается вовсе не в том, будут ли решающие предложе­ния действительно запротоколированы или высказаны, то это, очевидно, означает, что они не обязательно распола­гаются в начале по времени, но вполне могут быть навер­станы позже, если в этом возникнет необходимость. A это будет считаться необходимым в том случае, когда возник­нет желание прояснить, что, собственно говоря, означает фактически написанное.

C другой стороны, иногда мы сталкиваемся с точкой зрения, которая, как кажется, предполагает, что под «про­токольными предложениями» следует понимать только та­кие высказывания, которые также и по времени предшест­вуют другим утверждениям науки. И разве это неправо­мерно? Ведь нужно учитывать, что речь идет о последнем фундаменте познания действительности, и что дпя этого недостаточно обращаться с предложениям так, словно они являются всего лишь «идеальными образованиями» (как раньше обычно говорили платонизировано), но что необ­ходимо заботиться о реальных обстоятельствах, о событи­ях, которые происходят во времени, и которые заключают­ся в вынесении суждений, т.е. о психических актах «мыш­ления» или физических актах «произнесения» или «напи­сания». Поскольку психические акты суждения только то­гда кажутся подходящими для того, чтобы служить для обоснования интерсубъективно значимого познания, когда они переведены в некоторое устное или письменное выра­жение (т.е. в некоторую физическую систему знаков), TO мы приходим к тому, чтобы в качестве «протокольных предложений» рассматривать определенные произнесен­ные, написанные или напечатанные предложения, т.е. оп­ределенные, состоящие из звуков, из чернил или типограф­ской краски знаковые комплексы, которые, будучи переве­дены из обычных сокращений в развернутую речь, означа­ли бы нечто вроде следующего: «Господин N.N. в такое-то и такое-то время, в таком-то и таком-то месте, наблюдал то-то и то-то». (Эту точку зрения, в особенности, отстаивал О. Нейрат.) B самом деле, если мы вплоть до исходной точки проследим тот путь, по которому мы в действитель­ности приходим ко всему нашему знанию, то мы, несо­мненно, всегда натолкнемся на одни и те же источники: напечатанные в книге предложения, изрекаемые учителем слова, собственные наблюдения (в последнем случае, мы сами являемся тем самым N.N.).

Согласно этому пониманию, протокольные предложе­ния должны бы реально иметь место в мире и предшество­вать по времени другим реальным процессам, к которым сводится «построение науки», а также получение знания отдельным индивидом.

Я не знаю, насколько осуществленное здесь различение между логическим и временным приоритетом протоколь­ных предложений действительно соответствует различию между точками зрения, фактически отстаиваемыми опре­деленными авторами, - это, однако, совсем и неважно. Ибо нас здесь интересует не то, чтобы выяснить, кто сказал ис­тину [das Richtige], но что есть истина. A для этого осуще­ствленное нами различение двух позиций сослужит хоро­шую службу.

De facto оба понимания могли бы ужиться друг с дру­гом, поскольку предложения, которые регистрируют про­стые данные наблюдений и по времени расположены в на­чале, могли бы одновременно быть такими, которые, бла­годаря своей структуре, должны бы образовывать логиче­ское начало науки.

11

Вопрос, который должен нас интересовать прежде все­го, заключается в следующем: какой прогресс достигнут благодаря тому, что мы сформулировали проблему послед­ней основы познания с помощью понятия протокольного предложения? Ответ на этот вопрос должен подготовить нас к решению самой этой проблемы.

Ha мой взгляд, мы имеем здесь значительное улучше­ние метода, когда, чтобы добраться до фундамента позна­ния, пытаемся отыскать не исходные факты, но исходные предложения. Однако мне также представляется, что мы не вполне смогли воспользоваться этим преимуществом, и возможно оттого, что мы не до конца осознали, что, в ко­нечном счете, речь все же идет ни о чем другом, как все O той же старой проблеме фундамента. A именно, я полагаю, что то понимание (Anschauung), к которому мы пришли через рассмотрение проблемы протокольных предложений, не выдерживает критики. Оно сводится к своеобразному релятивизму, который, по-видимому, является необходи­мым следствием той точки зрения, которая рассматривает протокольные предложения в качестве эмпирических фак­тов, над которыми с течением времени поднимается строе­ние знания.

A именно, как только мы задаемся вопросом о надеж­ности, с которой может утверждаться истинность истолко­ванных таким образом протокольных предложений, мы вынуждены признать, что она подвержена всевозможным сомнениям.

Вот, в какой-то книге напечатано предложение, кото­рое, например, говорит, что N.N. при помощи такого-то и такого-то инструмента осуществил такое-то и такое-то на­блюдение. Даже если мы, при условии выполнения опреде­ленных предпосылок, испытываем к этому предложению наивысшее доверие - его, а значит и указанное наблюде­ние, никак нельзя принять в качестве абсолютно надежно­го. Ибо возможности заблуждения неисчислимы. N.N. мо­жет по недосмотру или же намеренно записать нечто такое, что неверно отражает наблюдаемый факт; при переписы­вании или печати могла вкрасться ошибка, да и предпо­сылка, что типографские знаки в книге сохраняют свою форму не только лишь в течение одной минуты и не преоб­разуются «сами собой» в новые предложения, представляет собой эмпирическую гипотезу, которая как таковая нико­гда не может быть строго верифицирована, поскольку лю­бая верификация опиралась бы на допущения того же ca- мого рода и предпосылку, что наша память, по крайней ме­ре, в течение какого-то времени, нас не подводит.

Это, естественно, означает - и некоторые наши авторы почти торжествующе обратили на это внимание, - что ис­толкованные таким образом протокольные предложения, в принципе, имеют такой же самый характер, как и все ос­тальные предложения науки: они суть гипотезы и не более того. Они являются самое большее непоколебимыми и при построении системы знания их можно использовать лишь до тех пор, пока они опираются на другие гипотезы или, по крайней мере, не будут опровергнуты. Таким образом, мы оставляем за собой право, в любое время внести исправле­ния также и в протокольные предложения, и такие исправ­ления достаточно часто действительно происходят, когда мы исключаем определенные протокольные данные и зад­ним числом утверждаем, что они явились результатом ка­кой-то ошибки.

Даже в предложениях, которые мы установили сами, мы никогда принципиально не исключаем возможности ошибки. Мы признаем, что наш дух, в тот момент, когда он выносил свое суждение, возможно, был абсолютно сбит C толку, и что переживание, о котором мы сейчас утвержда­ем, что мы его имели две секунды тому назад, при после­дующей проверке могло бы быть объявлено галлюцинаци­ей или же таким, что вообще не имело места.

Таким образом, ясно: описанные в данной точке зрения «протокольные предложения» не предоставляют тому, кто осуществляет поиск твердого фундамента познания, того, что он ищет. Наоборот, эта точка зрения приводит, собст­венно, только к тому, что введенное вначале различение между протокольными и другими предложениями, затем упраздняется вновь, как не имеющее никакого значения. Итак, нам становится понятно, как можно было прийти к тому мнению (К. Поппер, цитируемый Карнапом[112]), что якобы можно выхватить совершенно произвольные пред­ложения науки и обозначить их как «протокольные пред­ложения»; ну а какие именно предложения желательно вы­бирать в качестве таковых, зависит якобы лишь от сообра­жений целесообразности.

Однако можем ли мы это признать? Действительно ли существуют лишь основания целесообразности? Разве не в значительно большей степени все зависит от того, откуда берутся отдельные предложения, каковы их происхожде­ние и их история? Что вообще означает здесь целесообраз­ность? B чем состоит та цель, ради которой мы выдвигаем и отбираем предложения?

Эта цель не может заключаться ни в чем ином, как в самой науке, а именно: обеспечить истинное представле­ние фактов. Дпя нас само собой разумеется то, что пробле­ма фундамента всего познания представляет собой не что иное, как вопрос о критериях истины. Введение термина «протокольные предложения» первоначально произошло, конечно же, с целью выделить посредством него опреде­ленные предложения, истинностью которых, затем, как масштабом, должна быть измерена истинность всех ос­тальных высказываний. B соответствии с описанной пози­цией, этот масштаб оказывается теперь таким же относи­тельным, как, например, все масштабы в физике. A ведь такая позиция и ее следствия превозносится как изгнание из философии последнего остатка «абсолютизма»[113].

Ho что тогда вообще остается от критерия истины? По­скольку дела должны обстоять не так, что все высказывания науки вынуждены ориентироваться на совершенно опреде­ленные протокольные предложения, но в гораздо большей степени так, что любые предложения должны ориентиро­ваться на все предложения сразу, причем каждое отдельное предложение рассматривается как принципиально поддаю­щееся исправлению, то истина может состоять лишь во вза­имном согласовании предложений.

III

Это учение (которое, например, в описанной выше взаимосвязи в явном виде формулируется и отстаивается О. Нейратом) хорошо известно из истории новейшей фило­софии. B Англии оно обычно обозначатся как «когерентная теория истины» («coherence theory of truth») и противопос­тавляется более старой «корреспондентной теории исти­ны» («correspondence theory»; при этом следует заметить, что выражение «теория» здесь довольно неуместно, по­скольку замечания о природе истины носят совсем иной характер, чем научные теории, которые всегда состоят из некоторой системы гипотез).

Противоположность между обеим позициям чаще всего выражается так, что согласно одной из них, традиционной, истинность предложения состоит в его соответствии фак­там, в то время как согласно другому учению о «взаимосвя­зи», - в его соответствии системе остальных предложений.

Я не собираюсь здесь осуществлять общее исследование, можно ли формулировку последнего учения истолковать та­ким образом, чтобы оно указывало на нечто вполне пра­вильное (а именно, на то, что в некотором совершенно опре­деленном смысле, мы, по выражению Витгенштейна, «не можем выйти за пределы языка»), здесь я в гораздо большей степени должен показать, что это учение, в той интерпрета­ции, которая должна быть ему придана в связи с обсуждаемой проблемой, совершенно не выдерживает критики.

Если истинность некоторого предложения должна со­стоять в его когерентности или соответствии другим пред­ложениям, то нужно иметь полную ясность относительно того, что мы понимаем под «соответствием», и какие имен­но предложения имеются в виду, когда мы говорим о «дру­гих» предложениях.

Первый пункт можно было бы легко разрешить. Так как не может иметься в виду, что проверяемое высказывание ут­верждает то же самое, что и остальные, то остается только, что оно должно быть с ними всего лишь совместимым [vertraglich], в том смысле, что между данным высказывани­ем и остальными предложениями нет никакого противоре­чия. Истина, таким образом, состояла бы просто в непроти­воречивости. Однако о том, можно ли отождествлять истину с самой по себе непротиворечивостью, больше нет смысла вести какие-либо дискуссии. Уже давно может считаться общепризнанным, что непротиворечивость и истина (если мы вообще желаем использовать это слово) могут быть при­равнены друг к другу только в случае предложений тавтоло­гического характера, т.е., например, в случае предложений чистой геометрии. Ho в такого рода предложениях любое отношение к действительности сознательно устраняется, они представляют собой лишь формулы в рамках некоторо­го установленного исчисления; у высказываний чистой гео­метрии нет никакого смысла спрашивать, соответствуют ли они фактам мира или нет, они должны быть только совмес­тимы с произвольно избранными с самого начала аксиомами (хотя, сверх этого обычно требуют еще, чтобы они из этих ак­сиом следовали), чтобы считаться истинными или верными. Здесь мы как раз имеем дело с тем, что раньше называлось формальной истиной, в отличие сгтматериалъной истины.

Последняя является истиной синтетических предложе­ний, высказываний о фактах, и если мы хотим описать их при помощи понятия непротиворечивости, совместимости с другими предложениями, TO это возможно только если мы скажем, что они не могут противоречить совершенно определенным высказываниям, а именно, как раз тем, кото­рые выражают «факты непосредственных наблюдений». He совместимость с кашми-угодно произвольными предложе­ниями может быть критерием истины, но требуется согла­сованность с определенными выделенными, ни в коем слу­чае не свободно выбираемыми высказываниями. Другими словами: сам по себе критерий непротиворечивости совер­шенно недостаточен для материальной истины, но дело все­цело заключается в совместимости с совершенно особенными своеобразными высказываниями; и ничто не препятствует нам - напротив, я считаю это совершенно оправданным - ис­пользовать применительно к этой совместимости старое доб­рое выражение «соответствие действительности».

Поразительную ошибку когерентной теории можно объяснить только тем, что при разработке и разъяснении этого учения всегда имели в виду только действительно встречающиеся в науке предложения, и лишь их привлека­ли в качестве примеров. B этом случае на самом деле дос­таточно лишь непротиворечивой взаимосвязи друг с дру­гом, но только потому, что эти предложения уже представ­ляют собой предложения вполне определенного вида. A именно, в определенном смысле (который нам еще пред­стоит описать) они ведут свое «происхождение» от пред­ложений наблюдения, они происходят, как это спокойно можно сказать, используя традиционный способ выраже­ния, «из опыта».

Если кто-либо всерьез считает когерентность единствен­ным критерием истины, TO он должен считать истинными любые сочиненные сказки, точно также как и историческое сообщение или теоремы в учебнике химии, если только сказки так хорошо придуманы, что в них нигде не встреча­ется никакого противоречия. Я могу изобразить при помощи фантазии причудливый, полный приключений мир: придер­живающийся когерентной концепции философ вынужден будет поверить в истинность моего описания, если я только буду заботиться о взаимной совместимости моих утвержде­ний и для осторожности буду избегать какой-либо коллизии с привычным мироописанием, тем, что перенесу место дей­ствия своего рассказа на какую-нибудь далекую звезду, где невозможно никакое наблюдение. Хотя, строго говоря, такая осторожность вовсе не является обязательной, я вполне могу потребовать, чтобы все остальные приспосабливались к мо­ему описанию, а не наоборот. Другие тогда даже не смогут возразить, что эта процедура противоречит наблюдениям, ибо согласно учению о когерентности, дело заключается во­все не в каких-то «наблюдениях», но единственно в совмес­тимости высказываний.

Поскольку никому не придет в голову считать предло­жения из сборника сказок истинными, а из монографии по физике - ложными, то учение о когерентности является аб­солютно неудачным. Когерентность должна быть дополне­на чем-то еще, а именно, принципом, согласно которому следует устанавливать совместимость, и именно этот принцип был бы тогда подлинным критерием.

Если мне дано некоторое множество высказываний, среди которых встречаются также противоречащие друг Другу, то я ведь могу восстановить совместимость различ­ным образом, например, тем, что я в один раз извлеку оп­ределенные высказывания и уберу их или же исправлю, а в другой раз сделаю то же самое с теми высказываниями, ко­торые противоречат первым.

Тем самым обнаруживается логическая невозможность учения о когерентности; оно вообще не предоставляет ника­кого однозначного критерия истины, ибо, руководствуясь этим учением, я могу прийти к сколь-угодно многим самим по себе непротиворечивым системам предложений, которые, однако, будут несовместимыми между собой.

Для того, чтобы избежать бессмыслицы, нужно не за­ниматься устранением и исправлением произвольных вы­сказываний, но лучше выявить те высказывания, истин­ность которых подтверждена, и на которые должны ориен­тироваться все остальные высказывания.

IV

Таким образом, мы покончили с учением о когерентно­сти и, между прочим, уже давно перешли к рассмотрению второго пункта нашего критического размышления, а именно вопроса, все ли предложения могут подвергаться исправлению, или же существуют такие предложения, на которые невозможно посягать. Эти последние предложе­ния образовывали бы, конечно же, «фундамент» всякого познания, поисками которого мы занимаемся и к которому мы пока еще не приблизились ни на шаг.

Итак, согласно какой процедуре следует разыскивать предложения, которые сами остаются неизменными и с ко­торыми должны согласовываться все остальные предложе­ния? B дальнейшем мы будем называть их не «протоколь­ными предложениями», а «фундаментальными предложе­ниями», поскольку ведь сомнительно, входят ли они вооб­ще в протоколы науки.

Проще всего, несомненно, было бы усмотреть искомую процедуру в своего рода принципе экономии, а именно ска­зать: в качестве фундаментальньпс предложений необходимо избирать такие, принятие которых влечет за собой минималь­ные изменения в системе высказываний в целом, для того, чтобы очистить эту систему ото всех противоречий.

Стоит заметить, что такого рода принцип экономии не выделял бы раз и навсегда, в качестве фундаментальных предложений, совершенно определенные высказывания, но оставлял бы возможность того, что, в ходе прогресса по­знания, фундаментальные предложения, которые до этого служили в качестве таковых, опять лишаются этого звания, ибо оказывается экономнее отбросить их в пользу вновь найденных высказываний, которые с этого момента - до определенного времени - будут играть роль фундамента. - Хотя это уже была бы не чистая позиция когерентности, но позиция экономии, однако ей точно так же был бы присущ «релятивизм».

Мне кажется бесспорным, что представители крити­куемой выше точки зрения на самом деле рассматривают в качестве руководящего принципа - в явном или неявном виде - принцип экономии; поэтому я выше и предположил, что в релятивистском учении отбор «протокольных пред­ложений» осуществляется именно на основе целесообраз­ности, и я задал вопрос: можем ли мы это принять?

Так вот, на этот вопрос я отвечаю категорически отри­цательно! Настоящие фундаментальные предложения от­личает в действительности не экономная целесообразность, но совсем другие свойства.

Метод отбора этих предложений можно было бы на­звать экономным, если бы он, например, заключался в их приспособлении [Anpassung] к мнениям (или «протоколь­ным предложениям») большинства исследователей. Дело, однако, обстоит так, что мы считаем некоторый факт, на­пример, географический или исторический, или даже неко­торый закон природы, несомненно, существующим, если мы очень часто, там, где обычно делаются такого рода со­общения, встречали упоминание об этом факте как таком, что существует. Нам тогда кажется совершенно излишним дополнительно самим проверять этот факт. Иными слова­ми, мы соглашаемся с тем, что является общепризнанным. Это, однако, объясняется тем, что мы имеем совершенно точные знания о том, каким образом обычно возникают та­кого рода высказывания о фактах, и что этот способ вызы­вает у нас доверие; а не тем, что данный факт соответству­ет точке зрения большинства. Наоборот, он лишь потому мог приобрести всеобщее признание, что каждый отдель­ный человек испытывает такое же доверие. Считаем ли мы некоторое высказывание таким, что может быть исправле­но или аннулировано, а если да, то до какой степени, зави­сит единственно om их происхождения, а вовсе не от того (за исключением совершенно особых случаев), требует ли их сохранение исправления слишком большого числа дру­гих высказываний, а возможно и перестройки всей системы знаний.

Прежде чем мы сможем применить принцип экономии, мы должны знать: к каким именно предложениям? И если бы этот принцип был единственной решающей процеду­рой, то ответ на этот вопрос мог бы звучать только сле­дующим образом: ко всем тем высказываниям, которые рассматриваются или когда бы то ни было рассматрива­лись как вообще претендующие на значимость [Geltung]. Ho вообще-то, добавление «как претендующие на значи­мость» следовало бы опустить, ибо как должны мы отли­чать такие предложения от тех, которые были выдвинуты абсолютно произвольно, придуманы ради смеха или для того, чтобы ввести кого-либо в заблуждение? Это различе­ние совершенно невозможно сформулировать, без того, чтобы не учитывать возникновение высказываний. Таким образом, мы снова и снова возвращаемся к вопросу об их происхождении. Без классификации высказываний по их происхождению, какое бы то ни было применение принци­па экономной согласованности было бы абсолютно аб­сурдным. Если же мы хоть раз исследуем предложения на предмет их происхождения, то тотчас же заметим, что тем самым мы уже сразу же упорядочили их по их значимости, а значит, применение принципа экономии становится со­вершенно излишним (за исключением ряда особых случа­ев, относящихся к еще незавершенным областям науки), и что это упорядочивание одновременно указывает путь к фундаменту, который мы разыскиваем.

V

Здесь, разумеется, нужно быть крайне осторожным. Ибо как раз здесь мы вступаем на тот путь, по которому издавна шли все, кто начинал поиски последних оснований истины. Ho цель эта всякий раз оставалась недостигнутой. A именно, при том упорядочивании предложений по их происхожде­нию, которое я предпринимаю для оценки их достоверности, тотчас же исключительное место занимают те из них, кото­рые я сам выдвигаю в качестве таковых. A из них, опять- таки, более ранНие по происхождению отодвигаются на зад­ний план, поскольку мы считаем, что их достоверность мо­жет быть ослаблена из-за «ошибок памяти» - а именно, в общем и целом, тем больше, чем дальше они отстоят во времени. Ha передний же план выходят, не подверженные никакому сомнению, те предложения, которые выражают существующие в настоящем временн факты нашего собст­венного «восприятия» или «переживания» (или как бы мы это не назвали). И несмотря на то, что это кажется таким простым и ясным, философы все же попадали в безнадеж­ный лабиринт, как только они на самом деле пытались ис­пользовать предложения только что упомянутого вида в ка­честве основания для всего знания. Среди тупиковых от­ветвлений этого лабиринта находятся, например, такие фор­мулировки и следствия, которые под названиями «очевид­ность внутреннего восприятия», «солипсизм», «инстантан- солипсизм» [Instantansolipsismus], «самоочевидность созна­ния» и т.п. находились в центре столь многих философских сражений. Известнейший вывод, к которому привел обозна­ченный путь, есть картезианское Cogilo ergo sum, к которо­му, вообще-то, пришел уже и Августин. Ну, а современная логика достаточно открыла нам глаза на это Cogito ergo sum: мы знаем, это есть чистое псевдопредложение, которое даже и тогда не превращается в настоящее высказывание, если высказать его в форме: Cogitatio est - «существуют содер­жания сознания» (с. 299)[114]. Такого рода предложение, кото­рое само по себе ничего не выражает, не может ни в каком смысле служить фундаментом чего бы то ни было; оно само не представляет собой познания, и никакое познание на него не опирается; оно не может обеспечить надежность никако­го знания.

Таким образом, имеется огромная опасность, что, всту­пив на указанный путь, мы, вместо искомого фундамента, придем всего лишь к пустым словосочетаниям. Критиче­ское учение о протокольных предложениях как раз и воз­никло из желания избежать этой опасности. Однако пред­лагаемый этим учением выход не мог нас удовлетворить; его существенный недостаток заключается в недооценке различия между предложениями по их ценности [Dignitat], которое яснее всего выражается в том факте, что для сис­темы знаний, принимаемой в качестве «правильной», един­ственно решающую роль играют, в конечном счете, все же ее собственные предложения.

Теоретически можно было бы себе представить, что вы­сказывания, которые все остальные люди делают о мире, ни получали бы никакого подтверждения в моих собствен­ных наблюдениях. Вполне могло бы быть, что все книги, которые я читаю, и все учителя, которых я слушаю, нахо­дятся в полном согласии друг с другом, что они никогда не противоречат друг другу, но что они просто-напросто не­совместимы со значительной частью моих собственных наблюдений. (В этом случае определенную трудность для понимания представлял бы вопрос овладения языком и его употребления, но ее можно преодолеть, приняв определен­ные допущения касательно всего лишь тех случаев, когда должны появляться противоречия.) Согласно критикуемо­му учению, в таких случаях я вынужден был бы просто пожертвовать собственными «протокольными предложе­ниями», ибо им противостояло бы подавляющее множество других, гармонизированных между собой предложений, относительно которых невозможно требовать, чтобы я ис­правлял их в соответствии с моим ограниченным фрагмен­тарным опытом.

Что бы, однако, на самом деле произошло в таком во­ображаемом случае? Например, я ни при каких обстоятель­ствах не отказался бы от своих собственных предложений наблюдения, но я полагаю, что я могу принять только ту систему знаний, в которую они вписываются в неискажен­ном виде. И я в любой момент мог бы сконструировать та­кую систему знаний. Мне нужно всего лишь рассматривать других людей в качестве грезящих глупцов, в помешатель­стве которых просматривается удивительная методичность, или - чтобы выразить то же самое более вещественно - я бы сказал, что другие люди живут в другом мире, чем тот, в котором живу я, и их мир имеет с моим миром ровно столько общего, чтобы между нами оказалось возможным взаимопонимание посредством одного и того же языка. B любом случае, какую бы картину мира я не конструировал, я всегда проверял бы ее истинность исключительно на соб­ственном опыте; эту опору я бы никогда не позволил у себя отнять, последним критерием всегда оставались бы мои собственные предложения наблюдения. Я бы, так сказать, провозгласил: «Что я вижу, то я и вижу!» регаться того, чтобы не запутаться в cogito ergo sum и дру­гой аналогичной бессмыслице. Мы достигнем этого, если проясним, какой на самом деле несут смысл и какую роль играют предложения, которые выражают «наблюдаемое в настоящий момент».

Что, собственно говоря, скрывается за утверждением, что они, якобы, являются «абсолютно определенными»? И в каком смысле можно их обозначить как последнюю основу всякого знания?

Рассмотрим вначале первый вопрос. Если мы предста­вим себе, что я тут же записывал бы каждое наблюдение - причем, в принципе совершенно все равно, происходит это на бумаге или же только в памяти, - и отсюда уже начинал бы построение науки: тогда я имел бы перед собой на­стоящие «протокольные предложения», которые по време­ни находились бы в начале познания. Из них постепенно возникали бы остальные предложения науки, посредством того процесса, который называют «индукцией» и который состоит ни в чем ином как в том, что я, под воздействием протокольных предложений или будучи ими побуждаем, формулирую опытным путем общие предложения («гипо­тезы»), из которых логически следуют как те первоначаль­ные, так и бесчисленные другие предложения. Если же эти другие предложения высказывают mo же самое, что и бо­лее поздние предложения наблюдения, полученные при со­вершенно определенных, предварительно точно указанных обстоятельствах, то гипотезы считаются до тех пор под­твержденными, пока не встретятся иные высказывания на­блюдения, которые противоречат выведенным из гипотез предложениям, а значит, и самим гипотезам. Пока же этого не случилось, мы считаем, что верно разгадали закон при­роды. Таким образом, индукция есть не что иное, как мето­дически осуществленное угадывание, психологический, биологический процесс, трактовка которого определенно ничего не имеет общего с «логикой».

Тем самым схематически описан реальный метод нау­ки. Ясно, какую роль в нем играют высказывания о «вос­принимаемом в настоящий момент». Они не тождественны с тем, что мы записали или запомнили, т.е., с тем, что за­конно может называться «протокольными предложения­ми», но они представляют собой повод [AnlaB] для их обра­зования. Сберегаемые в книге или в памяти протокольные предложения несомненно должны быть, как это мы уже признали выше, приравнены по их значимости к гипоте­зам, так как если мы имеем перед собой такого рода пред­ложение, то его исіиниость представляет собой чистое до­пущение, что оно совпадает с предложением наблюдения, которым оно было вызвано. (Ведь вполне возможно, что оно не было вызвано никаким предложением наблюдения, но возникло из какой-то игры.) To, что я называю предло­жением наблюдения, уже потому не может быть тождест­венно никакому действительному протокольному предло­жению, что его в определенном смысле вообще невозмож­но записать - как мы об этом скажем ниже.

Таким образом, в схеме построения познания, которую я описал, предложения наблюдения, во-первых, играют ту роль, что они по времени находятся в начале всего процес­са, побуждают его и приводят в движение. Какая часть их содержания входит в познание, остается вначале совер­шенно открытым. Таким образом, предложения наблюде­ния можно, с определенным правом, рассматривать в каче­стве последнего источника всякого знания, однако можно ли их обозначить как фундамент, как последнее надежное основание познания? Это вряд ли можно заявить, ибо этот «источник» все же слишком сомнительным образом взаи­мосвязан с конструкцией познания. Кроме того, мы ведь схематически упрощенно представили действительный процесс. B действительности то, что фактически протоко­лируется, еще менее тесно примыкает к самому наблюдае­мому, в общем и целом ни в коем случае нельзя принять, что между наблюдением и «протоколом» вообще помеща­ются чистые предложения наблюдения.

Однако представляется, что этим предложениям, выска­зываниям о воспринимаемом в настоящий момент, «конста­тациям», как мы их также могли бы назвать, присуща еще и другая функция: а именно, функция подтверждения гипотез, функция верификации.

Наука делает предсказания, которые проверяются на «опыте». Именно в выдвижении прогнозов состоит ее су­щественная функция. Она, например, говорит: «Если ты в такое-то и такое-то время посмотришь в так-то и так-то ус­тановленный телескоп, то ты увидишь светящуюся точечку (звезду), совпадающую с черным штрихом (перекрестием оптического прибора)». Если мы предположим, что при выполнении этого указания, действительно случилось предсказанное событие, то это как раз означает, что мы де­лаем констатацию, к которой мы являемся подготовленны­ми; мы выносим суждение наблюдения, которое мы ожи­дали, мы.тогда имеем ощущение исполнения (ErfullungX некоторое совершенно характерное удовлетворение, мы довольны. Если на нашу долю выпадает это своеобразное удовлетворение, то можно с полным правом сказать, что констатации или предложения наблюдения выполнили свою подлинную миссию.

A оно выпадает на нашу долю в тот самый момент, ко­гда происходит констатация, осуществляемая высказыва­нием наблюдения. Это имеет огромное значение, посколь­ку тем самым функция предложений о переживаемом в на­стоящий момент сама принадлежит настоящему. Ведь мы говорим, что они, так сказать, не имеют никакой длитель­ности, что как только они проходят, в нашем распоряжении остаются лишь записи или следы в памяти, которые могут играть всего лишь роль гипотез, а значит, им не хватает окончательной надежности. Ha констатациях нельзя воз­вести никакого логически прочного здания, так как они проходят уже в тот момент, так только мы начинаем стро­ить. Если они располагаются в начале процесса познания по времени, они являются логически бесполезными. Со­вершенно по-другому, однако, обстоят дела, если они рас­полагаются в конце процесса познания: они являются за­вершением верификации (а также фальсификации), и в са­мый момент своего появления они уже выполняют свое предназначение. Логически к ним уже ничего не примыка­ет, из них не делают никаких выводов, они представляют собой абсолютное завершение.

Конечно, психологически и биологически вместе C удовлетворением, которое они вызывают, начинается но­вый познавательный процесс: гипотезы, верификация ко­торых в них завершается, считаются подтвержденными, и предпринимаются попытки сформулировать более общие гипотезы, поиск и разгадывание всеобщих законов про­должается. Таким образом, для этих последующих процес­сов предложения наблюдения образуют исходный пункт и толчок в описанном выше смысле.

Эти рассуждения, как мне кажется, проливают новый свет на вопрос об окончательном фундаменте знания, и мы ясно видим, каким образом происходит построение систе­мы нашего познания, и какую роль при этом играют «кон­статации»:

Первоначально познание является средством, которое служит жизни. Дпя того, чтобы ориентироваться в окру­жающей среде и приспособить свои действия к событиями, человек должен уметь до некоторой степени предвидеть эти события: для этого он нуждается в общих предложени­ях, знаниях, и он может в них нуждаться лишь поскольку предсказания действительно сбываются. B науке этот ха­рактер того, что мы познаем, полностью сохраняется; единственное различие состоит в том, что оно больше не служит целям жизни, и мы стремимся к нему не ради поль­зы. C исполнением прогнозов достигается научная цель: радость познания есть радость верификации, возвышенное чувство, которое возникает при правильном отгадывании. И именно это чувство передают нам предложения наблю­дения, в них наука как бы достигает своей цели, именно ради них она и существует. Вопрос, который скрывается за проблемой абсолютно надежного фундамента познания, есть как бы вопрос правомерности того удовлетворения, которым наполняет нас верификация. Действительно ли исполнились наши прогнозы? B каждом отдельном случае верификации или фальсификации «констатация» отвечает на этот вопрос однозначно утвердительно или отрицатель­но, радостью от выполнения или разочарованием. Конста­тации окончательны.

Окончательность есть очень подходящее слово для то­го, чтобы обозначить значимость предложений наблюде­ния. Они представляют собой абсолютное окончание, в них выполняется соответствующая задача познания. To, что с радостью, которой они увенчиваются и с гипотезами, кото­рые они оставляют после себя, начинается затем новая за­дача, им до этого уже не никакого дела. Наука не покоится на них, но ведет к ним, и они извещают о том, что она вела нас в правильном направлении. Они действительно пред­ставляют собой абсолютно прочные пункты; нам доставля­ет удовольствие их достигать, даже если мы не можем на них остаться.

VII

B чем состоит эта прочность? Тем самым мы приходим к вопросу, который выше пока что был отложен в сторону: в каком смысле можно говорить об «абсолютной опреде­ленности» предложений наблюдения?

Я хотел бы это разъяснить тем, что вначале скажу нечто о совершенно другом виде предложений, а именно об ана­литических предложениях, которые я затем сравню с «кон­статациями». Как известно, для аналитических высказыва­ний вопрос об их значимости не представляет никакой проблемы. Они выполняются а priori, в их правильности не нужно и невозможно убеждаться на опыте, поскольку они вообще не говорят ничего о предметах опыта. Поэтому им присуща только «формальная истинность», т.е. они не потому «истинны», что они правильно выражают те или иные факты, HO ИХ ИСТИННОСТЬ СОСТОИТ ЛИШЬ B том, что яв­ляются формально правильно построенными, т.е. согласу­ются с нашими произвольно сформулированными опреде­лениями.

Однако некоторые философы полагали необходимым за­дать здесь вопрос: но откуда же я знаю в том или ином от­дельном случае, действительно ли предложение согласуется с определениями, т.е. является ли оно на самом деле анали­тическим, а значит несомненно выполняется [имеет силу]? Разве я не должен держать в голове сформулированные оп­ределения всех используемых слов, в то время как я произ­ношу, слышу или читаю это предложение? Могу ли я, одна­ко, быть уверен, что мне хватит для этого моих психических способностей? Разве, например, не возможна такая ситуа­ция, что я в конце предложения, пусть даже оно будет длиться одну секунду, забуду или неправильно запомню его начало? He должен ли я, таким образом, признать, что я, по психологическим причинам, даже в случае с аналитическим суждением, никогда не могу быть уверен в его значимости?

Ha это следует возразить так: конечно, мы должны всег­да признавать возможность отказа психического меха­низма, однако в только что приведенных проблемных вопросах неправильно описаны вытекающие отсюда след­ствия.

Вполне может случиться, что из-за ошибок памяти или в силу тысячи других причин, мы не понимаем или непра­вильно понимаем (т.е., не так, как оно подразумевалось) некоторое предложение - но что это означает? Во-первых, до тех пор, пока я не понимаю некоторое предложение, оно для меня вообще не является высказыванием, а всего лишь простой последовательностью слов, звуков или письмен­ных знаков. B этом случае вообще никакой проблемы нет, ибо только относительно некоторого предложения можно спрашивать, является ли оно аналитическим или синтети­ческим, но не относительно непонятной последовательно­сти слов. Если же я неправильно истолковал некоторую последовательность слов, но все же истолковал ее как не­которое предложение, - то тут я именно об этом предло­жении знаю, выполняется ли оно аналитически, и при том а ргіогі9 или нет. Невозможно утверждать, что я мог бы воспринять некоторое предложение как таковое, а затем еще сомневаться относительно его аналитической приро­ды, ибо если оно является аналитическим, то я только то­гда его понял, когда я понял его именно как аналитическое предложение. Дело в том, что понимать означает не что иное, как иметь ясное представление о правилах употреб­ления встречающихся слов; но именно эти правила упот­ребления и делают предложение аналитическим. Если я не знаю, образует ли некоторый комплекс слов аналитическое предложение или нет, то это как раз и означает, что у меня в данный момент отсутствуют правила употребления слов, т.е., что я вообще не понял это предложение. Итак, дела обстоят следующим образом: либо я вообще ничего не по­нял, а значит больше не о чем говорить; либо же я знаю, является ли то предложение, которое я понял, аналитиче­ским или синтетическим (что, конечно же, не предполага­ет, что я при этом мысленно представляю себе эти слова, или же всего лишь знаком с ними). B случае аналитическо­го предложения я тогда также знаю, что оно выполняется, что ему присуща формальная истинность.

Вышеприведенные сомнения в значимости аналитиче­ских предложений были, таким образом, неправомерны. Я вполне могу сомневаться, правильно ли я схватил смысл некоторого знакового комплекса, да и вообще пойму ли я когда-либо смысл некоторой последовательности слов; но я не могу спрашивать, действительно ли я в состоянии осознать правильность некоторого аналитического пред­ложения. Ибо понимать его смысл и осознавать его апри­орную значимость, является для аналитического суждения одним и тем же процессом. B противоположность этому, синтетическое высказывание характеризуется тем, что я совершенно не знаю, является ли оно истинным или лож­ным, если ухватил только его смысл, но его истинность ус­танавливается только на основе его сравнения с опытом. Процесс постижения смысла полностью отличается здесь от процесса верификации.

Из этого имеется лишь одно исключение. И тем самым вы возвращаемся к нашим «констатациям». A именно, по­следние всегда имеют форму «Здесь и теперь так-то и так- то». Например, «Здесь и теперь две черные точки совпада­ют» или «Здесь и теперь желтое граничит с синим», или же «Здесь и теперь имеется боль» и т.д. Общим для всех этих высказываний является то, что в них входят указательные слова, которые имеют здесь смысл жеста, обозначающего настоящее время, т.е. правила их употребления предпола­гают, что при формулировке предложения, в которое они входят, осуществляется некоторый опыт, внимание на­правляется на нечто наблюдаемое. Что означают слова «здесь», «теперь», «вот это» и т.п., можно установить не посредством общих словесных определений, но только по­средством такого рода жестов, с помощью указаний. «Вот это» имеет смысл только в сопровождении с некоторым жестом. Иными словами, чтобы понять смысл такого рода предложения наблюдения, необходимо одновременно осу­ществить этот жест, необходимо каким-то образом указать на действительность.

Другими словами: смысл некоторой «констатации» я могу понять только тогда и только благодаря тому, что я сравниваю их с фактами, т.е. осуществляю тот процесс, который необходим для верификации любого синтетиче­ского предложения. Однако в то время как для всех других синтетических высказываний установление смысла и уста­новление истинности являются отдельными, вполне отли­чимыми друг от друга процессами, для предложений на­блюдения эти процессы совпадают, точно также как и в случае аналитических суждений. Вот этим и отличаются «констатации» от аналитических предложений: общим для них является то, что для обоих процесс понимания являет­ся одновременно процессом верификации: вместе со смыс­лом я одновременно схватываю истину. B случае констата­ции, точно так же как и для тавтологии, бессмысленно спрашивать, не мог бы я случайно ошибиться относительно ее истинности. Оба вида предложений выполняются абсо­лютно. Вместе с тем, тавтологическое предложение явля­ется бессодержательным, в то время как предложение наб­людения доставляет нам удовлетворение от подлинного познания действительности.

Я надеюсь, что теперь стало ясно, что здесь все зависит от характера современности, которая присуща предложе­ниям наблюдения и благодаря которому они обладают ценностью или являются негодными: ценностью абсолют­ной значимости и негодностью, если они не B состоянии служить в качестве постоянного фундамента.

Ha недооценке этого характера в значительной степени держится злополучная проблематика протокольных пред­ложений, из которой исходило наше рассмотрение. Когда я осуществляю констатацию: «Здесь и теперь имеется синий цвет», то она не есть то же самое, что и протокольное пред­ложение: «М.Ш. такого-то апреля 1934 г. в такой-то момент времени, в таком-то месте воспринимал синий цвет», но второе предложение есть гипотеза и в качестве таковой оно всегда будет поражено ненадежностью. Последнее предло­жение эквивалентно высказыванию: «М.Ш. сделал ... (здесь следует привести место и время) констатацию “здесь и те­перь имеется синий цвет”». A то, что это высказывание не тождественно входящей в него констатации, является яс­ным. B протокольных предложениях всегда речь идет о вос­приятиях (или они должны быть домыслены; личность вос­принимающего наблюдателя является важной для научного протокола), а констатациях же, напротив, никогда. Подлин­ная констатация не может быть записана, ибо как только я записываю указательные слова «здесь», «теперь», они теря­ют свой смысл. Их нельзя также заметить данными о месте и времени, ибо как только мы попытаемся это сделать, то, как мы это видели, на место предложения наблюдения неиз­бежно ставится протокольное предложение, которое как та­ковое имеет совсем другую природу.

VIII

Я полагаю, вопрос о фундаменте познания, является те­перь решенным.

Если мы рассматриваем науку как систему предложе­ний, в которой нас, как логиков, интересует только логиче­ская взаимосвязь предложений, то на вопрос о фундаменте этой системы, который в таком случае был бы «логиче­ским» вопросом, можно отвечать как угодно, поскольку каждый может определять этот фундамент по своему ус­мотрению. B абстрактной системе предложений самой по себе нет ни Prius, ни Posterius. Можно было бы, например, обозначить в качестве последнего основания науки наибо­лее общие ее предложения, т.е. те, которые обычно изби­раются в качестве «аксиом», но точно также можно было бы зарезервировать это название для самых частных пред­ложений, которые тогда действительно соответствовали бы записанным протоколам - но точно также возможен и ка­кой-нибудь другой выбор. Bce без исключения предложе­ния науки являются гипотезами, коль скоро они рассмат­риваются с точки зрения их истинностного значения, их верности.

Если мы уделяем внимание взаимосвязи науки и реаль­ности, если в системе предложений науки мы видим то, чем она, собственно, является, а именно средство для ори­ентации в фактах, для получения радости от подтвержде­ния, от ощущения достижения окончательности, то про­блема «фундамента» сама собой превратится в проблему незыблемых точек соприкосновения познания и действи­тельности. Мы познакомились с этими абсолютно устой­чивыми точками соприкосновения, констатациями, во всем их своеобразии, они представляют собой единственные синтетические предложения, которые ne являются гипо­тезами. Они ни в коем случае не лежат на дне науки, но познание словно извивается по направлению к ним, дости­гая каждого из них всего лишь на мгновение, и тут же по­глощая его. И будучи насыщенной и укрепленной, разгора­ется оно затем с новой силой.

Эти мгновения наполнения и сгорания являются самы­ми существенными. Из них исходит весь свет познания. И именно об источнике этого света спрашивает философ, когда он ищет фундамент всякого знания.