Бела Юхос (Вена) КРИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ O ТЕОРИИ НАУКИ ФИЗИКАЛИЗМА[138]

I. Верификация и прояснение

Против некоторых теоретико-познавательных тезисов «Венского кружка» в последнее время внутри самой этой школы были выдвинуты критические возражения, которые требуют радикальной перестройки основ неопозитивист­ской философии.

Только те предложения имеют смысл, которые либо сводимы к высказываниям о непосредственно данном («на­блюдаемом»), либо же сами являются далее несводимыми высказываниями. Сведение, или редукция, предложения к другим предложениям может осуществляться двумя спосо­бами: посредством преобразования по правилам определе­ния или посредством выведения по правилам вывода. Истинность сводимых предложений всегда зависит от ис­тинности или ложности каких-то других предложений. He- редуцируемые предложения, напротив, являются истинны­ми или ложными независимо от того, какие истинностные значения принимают другие предложения, т.е.

Итак, мы поняли предложение, если знаем, к каким предложениям о данном оно может быть редуцировано. Ho в каких случаях мы понимаем высказывание о непосредст­венно данном, которое далее нередуцируемо? Согласно традиционной концепции Венского кружка, такое предло­жение уже нельзя сделать понятными через другие пред­ложения, но это можно осуществить только через демон­страцию [Aufzeigung] состояния дел, о котором идет речь. Демонстрацию нельзя заменить на описание или объясне­ние с помощью высказываний. Ведь существует некоторый вид языковых вспомогательных средств для того, чтобы добиться понимания через демонстрацию или, по крайней мере, содействовать ему. Это осуществляется посредством прояснений [Erlauterungen], которые даются к основным понятиям и постулатам науки. Прояснения, однако, не яв­ляются подлинными высказываниями, даже если они внешне имеют форму высказываний. Их функция состоит в том, чтобы обратить внимание на определенные моменты состояний дел (структуры), опосредованным образом сде­лать эти моменты наглядными при помощи примеров, сравнений и аналогий. Именно потому, что прояснения, не являясь осмысленными предложениями, все же имеют форму предложений, они сродни псевдопредложениям ме- гафизики. Однако не только основы отдельных наук нуж­даются в прояснениях, но прояснения необходимы и для понимания форм языка науки. Согласно традиционной концепции Венского кружка, высказывания о формах язы­ка невозможны. Ибо высказывания, которые утверждают существование языковых форм, должны сами обладать этой формой. Поэтому они необходимо должны принимать форму «а есть а». Такие тавтологичные предложение, од­нако, ничего не сообщают, точно так же как ничего не го­ворит тот, кто на вопрос: «Что такое красное?» отвечает «Красное есть красное». Таким образом, к пониманию форм языка, в случае если они неясны нам с самого начала, можно прийти только через предъявление примеров или наглядных символьных комплексов, а там, где и это не удается, только через прояснения.

Эту теорию верификации и прояснений упрекают те­перь Kapuanx и Heupam[141]9 - которые сами принадлежат к Венскому кружку, - в том, что она в некотором отноше­нии якобы опирается на метафизические предпосылки и использует для своего обоснования бессмысленные псев­допредложения. Если верификация, в конечном счете, сво­дится к сопоставлению предложения с данным, то это, на их взгляд, является метафизикой, ибо что следует понимать под «данным»? Это ведь звучит так, как будто нечто суще­ствует независимо от познающего сознания, которому оно дано. Это, однако, представляет якобы собой не что иное, как метафизический реализм.

которая ориентируется на Витгенштейна, не может обой­тись без метафизики, является, по их мнению, то, что она нуждается для понимания языковых форм и постулатов науки в «прояснениях», которые, как было признано, яв­ляются бессмысленными последовательностями СЛОВ, T.e., относятся к тому же самому роду, что и принципиально неконтролируемые псевдопредложения метафизики.

Эти метафизические элементы противоречат, согласно Карнапу и Нейрату, антиметафизической установке пози­тивизма. По их мнению, они вытекают частью из ошибоч­ной постановки проблемы, частью из неточного способа выражения, и потому, при точном способе выражения, ав­томатически устраняются сами собой.

Нейрат там же набрасывает в общих чертах программу свободного от метафизики позитивизма, который он, по причинам, которые мы еще обсудим, называет «физика- лизмом». Карнап (там же) останавливается на этих пробле­мах, показывает их взаимосвязь и формулирует познава­тельно-логический метод, который ведет к их разрешению. Мы хотим здесь обсудить те коррективы, которые, в соот­ветствии с этим, необходимо внести в тезисы логического позитивизма.

II. Устранениеметафизических формулировок посредством физического языка

Согласно традиционной концепции Венского кружка, единую науку невозможно построить, основываясь исклю­чительно на языке физики[142]. Мы используем язык физики, если в наши высказывания входят только физические по­нятия. Понятия нынешней физики суть исключительно пространственно-времеиные понятия. Неважно, будет ли физика в своих формулировках всегда использовать про­странственно-временные основные понятия, вопрос заклю­чается в том, можно ли, по крайней мере в принципе, так сформулировать любое научное предложение, чтобы в него входили только те понятия, которые относятся к тому же типу, что и соответствующие физические основные поня­тия. Как уже упоминалось, согласно традиционному взгля­ду Венского кружка, на этот вопрос нельзя ответить утвер­дительно.

B противоположность этой позиции Heupam и Карнап утверждают, что якобы существует только один научный язык, и это - язык физики. Высказывания всех эмпириче­ских наук должны быть все без исключения трансформи­руемы в предложения, в которые входят лишь физические понятия. Где это невозможно, там, по их мнению, соответ­ствующее «предложение» не имеет никакого проверяемого смысла, т.е. в этом случае речь идет о бессмысленной по­следовательности слов. Из единообразия языка следует, что в принципе существует только один вид науки. Язык этой «единой науки» - физический. Тем самым все без ис­ключения научные области являются частями единой нау­ки, т.е. физики[143]. Свою концепцию, что физический язык является основным языком науки, Карнап и Нейрат назы­вают «физикализмом».

Трудностям, к которым приводит последовательное проведение «физикализма», - как в приведенном выше случае с «пониманием», - физикалисты противостоят при помощи следующего соображения.

Здесь уже может возникнуть подозрение, что таким об­разом отклоняются, как бессмысленные, проблемы, кото­рые непременно появляются, лишь только мы хотим прий­ти к пониманию основ науки. Это подозрение усиливает­ся, если мы наталкиваемся на похожие проблемы и в дру­гих пунктах, в которых, по мнению физикалистов, особо отчетливо проявляется замаскированная метафизика Венского кружка, отчего реформы, которые осуществля­ет физикализм, имеют в этих местах более важные послед­ствия.

Как мы уже упоминали, согласно традиционному взгляду Венского кружка, верификация предложений осу­ществляется, в конечном счете, через соотнесение выска­зываний с данным. При известных условиях, верность вы­сказывания P| можно контролировать тем, чтобы указать предложение P2 (или систему предложений), с которым по правилам логики (например, правилам вывода) Pi можно соотнести таким образом, что Pi является истинным тогда и только тогда, когда P2 является истинным или же лож­ным. Однако, в принципе, должиы существовать предло­жения, которые являются истинными, независимо OT того, являются ли истинными или ложными какие-либо другие предложения, другими словами, которые не являются ис­тинностными функциями других предложений. Эти пред­ложения не могут быть далее сведены к другим предложе­ниям, их истинность нельзя проверить тем, чтобы указать посылки, из которых они выводимы. Установление истин­ности или ложности этих «атомарных предложений» осу­ществляется в результате того, что проявляется [zeigt sich] их структурное совпадение или несовпадение с данным со­стоянием дел.

Теперь, Карнап и Нейрат считают, что разговоры о «данном» означают «метафизику», являются остатком ме­тафизического реализма. Само название «данное» указыва­ет, по их мнению, на того, кто дает; того, кому дают и то, что дают - трехместное отношение, и с этим связан целый букет хорошо известных' псевдовопросов - таких, как строение «данного» самого по себе и т.п., на которые не­возможно ответить в принципе. Ho ведь очевидно, что также и все остальные члены Венского кружка отклонили бы такого рода метафизический фундамент критикуемой теории верификации[144]. Согласно Карнапу и Нейрату, эти следствия, однако, являются неизбежными, если придер­живаться традиционных формулировок Венского кружка. Ho их можно исключить, если припомнить, как мы на са­мом деле поступаем, когда верифицируем предложения науки, и соответствующим образом изменить формулиров­ки теории верификации.

Физикалисты считают, что они вынуждены осущест­вить этот шаг также и в силу другого обстоятельства. B противоположность традиционной концепции Венского кружка, Карнап и Нейрат считают, что осмысленные вы­сказывания о формах языка (синтаксис, грамматика) воз­можны. Верификация же таких высказываний не может осуществляться через сопоставление предложения и дан­ного, ибо тогда логические формы должны были бы при­числяться к данному в том же смысле, что и предметы фи­зики. Итак, также и эта точка зрения делает необходимой реформу традиционной концепции верификации Венского кружка.

Нейрат считает, что верификация любого научного предложения всегда состоит в сравнении этого предложе­ния с другими предложениями". Утверждение, что мы, чтобы проверить истинность некоторого предложения, сравниваем его с так называемым «данным», уже потому является, на его взгляд, бессмысленным, что каждый мо­жет сравнивать соответствующее предложение только с тем, что дано ему лично. Интерсубъективная верификация оказалась бы тогда невозможной. Согласно концепции фи- зикалистов, мы скорее имеем некоторую «массу высказы­ваний» (Ср.: Neura(h. Soziologie... S. 397), которую мы пре­умножаем за счет новых высказываний и верифицируем эти новые высказывания тем, что сравниваем их с «унасле­дованными» высказываниями. Если они им противоречат, то тогда либо то или иное высказывание должно быть ис­ключено как ложное, либо же мы должны каким-то обра­зом изменять высказывания до тех пор, пока не получим непротиворечивую систему. При этом мы нигде не апелли­руем к «данному». Конечно, все высказывания, без исклю­чения, должны быть формулируемы в языке физики.

Однако тот взгляд, что верификация якобы состоит ис­ключительно в сравнении предложений друг с другом на предмет из взаимной согласованности, подразумевает, что каждое предложение науки является истинностной функ­цией от других предложений науки. Мы переходим теперь к обсуждению следствий из этой концепции.

III. «Преимуи^ество» протоколъныхпредложений и физикалистского критерия подтверждения?

Физикалистская концепция, согласно которой мы ум­ножаем имеющуюся массу высказываний науки посредст­вом новых высказываний, исключаем или изменяем пред­ложения, пока не получим непротиворечивую систему, ве­дет к вопросу о том, как мы получаем и верифицируем те предложения, на долю которых (согласно традиционному взгляду Венского кружка) выпадает функция обосновывать правильность других предложений, осуществлять проверку [BewShrung] наших гипотез и предсказаний. Эга функция вы­падает на долю так называемых протокольных предложений.

Карнап и Нейрат в двух недавно вышедших работах[145] обстоятельно исследовали вопрос получения и верифика­ции протокольных предложений и более точно сформули­ровали свою концепцию относительно данной проблемы.

Выступление Нейрата направлено в первую очередь против прежних утверждений Kapnana19 которые, правда, имели скорее характер предварительных замечаний и с тех пор были модифицированы, что протокольные предложе­ния, в отличие от предложений системы, получаются «не­посредственно» и не нуждаются ни в какой проверке. Как считает Нейрат9 эта концепция Карнапа все еще содержит остатки метафизики, ее несложно связать с верой школь­ной философии в «непосредственные переживания», «по­следние элементы», короче говоря, в «данное»[146]. Тем самым антиметафизическая позиция физикализма оказывается по­дорванной. Нейрат справедливо замечает, что предложе­ния, не нуждающиеся ни в какой проверке, также не могут быть, в ходе развития науки, изменены или исключены как ложные. Таким образом, из концепции Карнапа вытекает - как, впрочем, и из любой позиции, которая усматривает последнее основание верификации в предложениях о «дан­ном», - преимуиіество протокольных предложений перед остальными предложениями науки. Если протокольное предложение противоречит имеющейся системе предложе- ний науки, то, согласно концепции, против которой борет­ся Heupam9 для устранения противоречия ни в коем случае нельзя исключать или изменять протокольные предложе­ния, но изменение всегда может затрагивать лишь гипоте­зы, законы природы или положения этой системы. Нейрат (ср.: Протокольные предложения. С. 3l5) протестует про­тив этого «Noli me tangere»[147] протокольных предложений. Он считает, что процесс преобразования науки состоит именно в том, что предложения, которые когда-то были в употреблении, позднее исключаются или меняются на дру­гие. «Каждый закон и каждое физикалистское предложе­ние единой науки или одной из конкретных наук может испытать такое изменение, в том числе каждое прото­кольное предложение» (Нейрат. Там же. С. 314) Так назы­ваемых окончательно гарантированных, чистых прото­кольных предложений как исходного пункта науки вовсе не существует, предположение, что существует образован­ный из чистых атомарных предложений идеальный язык9 есть, по мнению HeUpama9 метафизическая фикция (Ней­рат. Там же. С. 310 и 319). Так называемых первоначаль­ных протокольных предложений, которые допускает Кар­нап, не существует. Протокольные предложения представ­ляют собой, согласно HeUpamy9 такие же реальные предло­жения, как и другие реальные предложения, имеющие точ­но такую же языковую форму: они формулируются таким образом, что «имена людей или имена групп людей» свя­зываются по определенным (синтаксическим) правилам с другими терминами, которые также встречаются в осталь­ных научных предложениях (ср.: Нейрат. Там же. С. 314 и далее, и 319). Поскольку они принадлежат к тому же само­му виду, что и остальные реальные предложения, прото­кольные предложения не имеют перед ними никакого пре­имущества, т.е. они точно также должны проверяться и, при известных условиях, могут быть, точно также как и другие реальные предложения, изменены или вычеркнуты. Из этого равноправия всех реальных предложений непо­средственно следует, что проверка для всех без исключе­ния предложений - включая, таким образом, и протоколь­ные предложения - может состоять лишь в совместимости («непротиворечивости») предложений друг с другом (ср.: Нейрат. Там же. С. 314 и далее). Однако, по моему мне­нию, более подробное обоснование, которое Нейрат дает для этой концепции, является небесспорным, даже если ис­ходить из его собственной точки зрения.

Так, он отмечает (Нейрат. Там же. С. 315-316), что «обосновываться» могут только «предложения». «Предло­жения» же представляют собой «последовательности зна­ков, которые используются в процедурах проверки и могут быть систематически заменены другими знаками». И сразу же за этим - предложение, которое должно породить со­мнения у радикальных физикалистов. «“Одинаковые пред­ложения” можно определить как такие раздражители, ко­торые при определенных условиях вызывают одинаковые реакции» (там же. С. 315). Таким образом, тождество предложений определяется здесь через тождество реак­ций. Ho что же представляют собой «одинаковые реак­ции»? Ведь физикалист может говорить только о предло­жениях. Иными словами, он может, в лучшем случае, оп­ределить тождество реакций через тождество предложе­ний, но не наоборот. Итак, определение Нейрата дает по­вод думать, что реакции являются чем-то до языка «дан­ным» и «наблюдаемым», на основе чего устанавливается тождество и согласованность предложений. Это было бы возвратом к метафизике.

Конечно, здесь мы можем иметь дело с неточной фор­мулировкой. Ho и помимо этого мы находим у Нейрата замечания, которые в рамках концепции, выражающей точку зрения физикализма, приводят к интересным след­ствиям.

Судьба быть исключенным в качестве ложных, может, по Heupamy9 постичь протокольные предложения, точно так же как и любые другие реальные предложения. При этом критерием сохранения является непротиворечивость предложений относительно друг друга. Иными словами, Heupam считает, что бывают случаи, когда, по крайней ме­ре, одно протокольное предложение обязательно должно быть объявлено ложным и исключено. Это имеет место B том случае, если два протокольных предложения противо­речат друг другу. Ha с. 315 Нейрат пишет: «Два противоре­чащих друг другу протокольных предложения ие могут ис­пользоваться в системе единой науки. Если же мы даже не можем сказать, какое из этих двух предложений следует исключить или следует исключить оба, то ясно, что оба эти предложения не “обоснованы”, т.е. не могут быть включе­ны в систему». Даже для концепции Heitpama это послед­нее утверждение не будет выполняться, если не сделать особого рода оговорки. Ведь согласно его радикальному взгляду, мы имеем право по-новому формулировать или изменять высказывания, гипотезы, постулаты, чтобы при­вести предложения системы к взаимному согласию. При этом необходимо особо подчеркнуть, что эти по-новому сформулированные вспомогательные предложения - к ко­торым, при известных условиях, могут также принадле­жать и совершенно новые, формулируемые за счет предпи­санного соединения определенных терминов, протоколь­ные предложения, - абсолютно равноправны с имеющими­ся реальными предложениями системы, ибо тем, что они не противоречат этим предложениям, они уже прошли про­верку в смысле физикализма. Однако, в принципе, и, преж­де всего, через формулирование подходящих гипотез, все­гда можно непротиворечивым образом присоединить K системе какие-угодно протокольные предложения, а имен­но, и тогда, когда соответствующие протокольные предло­жения, так сказать, «противоречат» друг другу. B фор­мально-логическом смысле протокольные предложения вообще не могут друг другу противоречить.

Это ясно находит свое выражение у Карнапа[148] в его от­вете на только что изложенные построения Heupama9 когда он пытается доказать, что его концепция, будучи соответ­ствующим образом сформулирована, совпадает с концеп­цией Нейрата. Он говорит, что то, что записано в протоко­лах (т.е. протокольные предложения, полученные в резуль­тате реакции), только тогда может стать формально­противоречивыми предложениями, когда оно переведено в предложения языка при помощи правил перевода. Если по­является противоречие, то мы должны искать его причину в установленных нами правилах перевода и соответствую­щим образом их изменять (Карнап. Там же. С. 324 и 325). Таким образом, протокольные предложения только тогда могут противоречить друг другу, если они переводятся на язык системы, но эти противоречия всегда могут быть уст­ранены при помощи изменений правил перевода или дру­гих предложений системы, следовательно, «всегда воз­можно, ... непротиворечивым образом использовать имею­щиеся протокольные предложения»[149].

Ho что из этого следует? Если обоснование заключается в непротиворечивом включении предложения в систему (ср.: Нейрат. Там же. С. 315) и в принципе всегда возмож­но непротиворечивым образом включить в систему любые протокольные предложения, то критерий обоснования, очевидно, выполняется во всех случаях, т.е. он содержит тавтологию и, тем самым, становится непригодной. Одна­ко, мы неизбежно придем к такого рода тавтологичному критерию обоснования, если, вслед за Нейратом, будем отрицать преимущество протокольных предложений по сравнению с другими реальными предложениями и видеть единственную проверку в непротиворечивой согласован­ности предложений. Ибо благодаря тому, что мы можем расширить систему путем формулировки новых предложе­ний любого рода (включая протокольные предложения), в принципе, всегда возможно достичь непротиворечивой со­гласованности системы с какими-угодно имеющимися про­токольными предложениями.

Избежать этой трудности можно только в том случае, если признать преимущество протокольных предложений, которое заключается в том. что через них проверяются другие предложения, но сами они не нуждаются ни в какой проверке, т.е. признать независимость их истинностного значения от других предложений. Согласно этой концеп­ции, понимая протокольные предложения, мы тем самым уже усматриваем их истинность. И поэтому совершенно бесполезно, дабы избежать тавтологичного критерия обос­нованности, вводить произвольное формальное ограниче­ние и, например, требовать, чтобы два протокольных пред­ложения, которые «противоречат» друг другу, не могли ис­пользоваться в одной и той же системе (ср.: Нейрат. Там же. С. 3l4-3l5). Даже тогда мы сталкиваемся с принципи­альными трудностями: мы получим неограниченно много научных систсм («единых наук»), которые хотя и являют­ся - впрочем, на основе произвольных постулатов - взаи­моисключающими, но, тем не менее, равноправны, ибо в основе каждой системы лежат легитимно образованные протокольные предложения, находящиеся в согласии с ос­тальными предложениями системы. Какая же из этих сис­тем является настоящей единой наукой? Что именно выде­ляет эту систему? Мы еще вернемся к этому вопросу[150].

Если не считать другого типа терминологии, ситуация похожа на конвенционализм Динглера. Ведь Динглер счита­ет, что результаты наших «наблюдений» (измерений, экс­периментов) зависят от законов, в соответствии с которы­ми мы изготовляем наши измерительные приборы. Резуль­таты измерений, таким образом, никак не могут противо­речить этим законам. Там, где все же возникает видимость такого противоречия, то, согласно Зтой точке зрения, бес­смысленно предполагать несогласованность законов с со­вершенно неконстатируемым «данным», скорее всегда имеется возможность, посредством формулирования соот­ветствующих гипотез, восстановить согласие между «про­токольными предложениями» и первоначально отобран­ными законами. Говорить, что физика описывает «реаль­ность», «данное», также и по Динглеру, ненадежно и бес­смысленно. B результате, он также вынужден, среди неог­раниченно многих системных конструкций, которые, со­гласно этой концепции, оказываются возможными, выде­лить, в конце концов, по некоторому особому свойству, одну систему в качестве «правильной». Мы не будем здесь анализировать, какие возможные сомнения несет в себе то особое решение этой проблемы, предложенное Динглером. Мы только обращаем внимание на сходство проблемных ситуаций, к которым ведут «физикализм» и «конвенцио­нализм».

He такой простой, как только что подвергнутая обсуж­дению однозначно сформулированная концепция Heupama9 представляется нам более подробно развитая в упомянутых работах точка зрения Kapitana9 к которой мы теперь и пе­реходим.

IV. Получение протокольных предложений

B своей статье, которую мы обсудили в предыдущем разделе, Нейрат решительно отклоняеттезис Карнапа[151], что протокольные предложения не нуждаются ни в какой про­верке. B своем ответе[152] Карнап пытается доказать, что его концепция отличается от концепции Нейрата лишь иным способом выражения. Прежде всего, он отвергает подозре­ние, что его концепция якобы непременно должна быть подкреплена ссылкой на «последние элементы», на «дан­ное», короче говоря, что его позиция является «абсолюти­стской». (Ср.: Рудольф Карнап. O протокольных предло­жениях. С. 329.) Ero построения, однако, оставляют двой­ственное впечатление.

По Kapnany9 при отыскании протокольных предложе­ний следует, прежде всего, принимать во внимание два ме­тода. Один из них рассматривает протокольные предложе­ния Que4 другой - внутри языковой системы (Карнап. Там же. С. 320 и далее, С. 328 и далее). Согласно первому ме­тоду, который Карнап называет не неправильным, а менее совершенным, протокольные предложения представляют собой процессы, происходящие при известных условиях, т.е. являющиеся реакциями, которые появляются при из­вестных условиях, или, как это по-другому выражает Кар­нап, «сигналами», автоматически появляющимися при из­вестных условиях. Мы соотносим эти реакции, после того как изучим регулярность их появления, на основе правил перевода, с выражениями нашей языковой системы, так что мы получаем словарь, который позволяет нам перево­дить комбинации сигналов, так называемые протокольные предложения, в предложения языковой системы, и наобо­рот, позволяет нам увидеть, какие комбинации сигналов мы, на основе определенной языковой системы, должны, при известных условиях, ожидать. (Kapnaii. Там же. С. 321 и далее.) Kapnati теперь пытается показать, что это являет­ся делом простого соглашения [Festsetzung], различного способа выражения, говорим ли мы о проверке или отсут­ствии проверки протокольных предложений, или же пред­почитаем сказать, что протокольные предложения не нуж­даются ни в какой проверке. B соответствии с этим, его точка зрения отличается от точки зрения Нейрата лишь различием в способах выражения. Мы, однако, уже здесь хотели бы предварительно заметить, что по нашему мне­нию, размышления Карнапа по этой проблеме позволяют выявить принципиальную противоположность этих точек зрения.

Протокольные предложения как процессы (реакции, сигналы) не могут противоречить друг другу. Противоре­чия могут появиться только после того, как мы посредст­вом правил перевода переведем их в предложения языко­вой системы. Это, в свою очередь, может побудить нас так изменить правила перевода или прежние предложения сис­темы, чтобы восстановилась согласованность. По Карнапу, посредством таких изменений правил перевода или пред­ложений системы, всегда возможно «непротиворечиво представить имеющиеся протокольные предложения. При таком способе действий протокольные предложения не за­трагиваются». (См.: Карнап. Там же. С. 325.) Сразу же по­сле этого Карнап добавляет - очевидно, имся в виду пози- Цию Нейрата: «Конечно, можно договориться избрать Другой способ действий, при котором в случае несоответ­ствия окружающим условиям соответствующее протоколь­ное предложение объявляется “ложным” и можетбыть OT- брошено» (Карнап. Там же. С. 325). Тем самым учитыва­лись бы обе концепции (Карнапа и Нейрата).

Однако из этой концепции следует, что какие бы ни были протокольные предложения, согласованность или не­согласованность предложений системы может быть созда­на независимо от них, посредством произвольного измене­ния правил перевода, согласованность и противоречия сис­темы не имеют никакого отношения к протокольным пред­ложениям. Конечно, это является делом произвольного со­глашения, хотим ли мы, в случае несогласованности сис­темных предложений, также исключать и относящиеся к ним (лежащие вне языковой системы) протокольные пред­ложения. A именно с ними можно делать все, что угодно, они являются «излишними сущностями» в смысле Оккама и можно только согласиться с Нейратом, когда он в связи с этой модифицированной точкой зрения Kapuana9 требует, что мы должны вести речь только о формулировке и изме­нении предложений системы, и поскольку, в любом случае, дело заключается лишь в согласованности внутри системы, мы должны опускать как излишние лежащие вне языковой системы протокольные предложения, включая правила пе­ревода. Действительно, таким образом мы приходим к со­вершенно равнозначной, но гораздо более простой и в меньшей степени допускающей неправильное толкование концепции: существуют лишь предложения языковой сис­темы, некоторые из них образуются по синтаксическим правилам в результате формулирования, т.е. связывания отобранных терминов и называются «протокольными предложениям (внутри языковой системы)». Мы уже озна­комились с этой концепцией Нейрата и нет нужды еще раз к ней возвращаться. Если Kapuan понимает сближение сво­ей концепции с концепцией Нейрата в этом смысле, то. хотя различие между обеими точками зрения заключается просто в разных способах выражения, все сомнения, вы­двинутые против Нейрата, сохраняют свою силу и в от­ношении взгляда Карнапа. B частности, он также может понимать под «обоснованием» лишь одно применимое во всех случаях, т.е. содержащее тавтологию, понятие. Я счи­таю, что из других мест построений Карнапа следует, что он как раз не придерживается этого мнения, но поскольку сам Карнап обозначает рассмотрение протокольных пред­ложений «вне языковой системы» как несовершенный ме­тод, то мы сейчас обратимся к исследованию лучшего ме­тода, который рассматривает протокольные предложения как лежащие «внутри языковой системы» (Карнап. Там же. С. 327 и далее).

Здесь также следует отметить с самого начала, что по­лучаемый в итоге результат не оставляет полностью одно­значного впечатления. Протокольные предложения пред­ставляют собой реакции, сигналы. Теперь сигналами мо­гут, при известных условиях, быть также слова и предло­жения языковой системы. B этом случае сами протоколь­ные предложения точно также принадлежат языковой сис­теме, и мы экономим на переводе. Это вполне возможное допущение ничего ведь не меняет по смыслу в той концеп­ции, которую мы обсудили выше. Здесь также протоколь­ные предложения являются сигналами, т.е. получаются не­посредственно. Поскольку, однако, сигналы являются од­новременно знаковыми комплексами языковой системы, то протокольные предложения являются вместе с тем и кон­кретными предложениями системы. Проверка предложения системы осуществляется здесь тем, что из этого предложе­ния выводятся конкретные предложения, которые затем сравниваются с непосредственно полученными конкрет­ными предложениями (так называемыми протокольными предложениями внутри языковой системы). Итак, здесь можно сказать, что при верификации предложений систе­мы они непосредственно сравниваются с протокольными предложениями, т.е. предложения системы сравниваются с предложениями системы. При этом, однако, нельзя забы­вать, что одно из этих предложений системы по­лучено в результате вывода, а другое - непосредственно (в результате реакции). Этой концепции придерживается также Карнап, там же, с. 327 и, например, на с. 329.

Ho все же у него встречается и мысль о том, что при не­котором особом условии можно сделать вывод о равнопра­вии протокольных предложений с остальными предложе­ниями системы (там же, с. 329 и далее), а в этом случае, как мы уже неоднократно отмечали выше, обоснование может заключаться исключительно в формальной непротиворечи­вости системы, и способ, которым мы получаем сравни­ваемые предложения больше не играет никакой роли. Дей­ствительно, Карнап считает (ссылаясь на идеи K Поппера), что поскольку протокольные предложения сами являются конкретными предложениями системы, TO, возможно, что «каждое конкретное предложение физикалистского сис­темного языка может, при соответствующих обстоя­тельствах, использоваться в качестве протокольного предложения» (см.: Там же. С. 329). A поскольку мы полу­чаем конкретные предложения посредством их выведения из законов, то проверка такого закона состоит в том, что мы выводим из него реальные предложения, - причем мы можем двигаться неограниченно далеко, - и затем просто договариваемся, где остановиться и какое конкретное предложение признать в качестве протокольного предло­жения. Поскольку, тем самым, решение о том, какие кон­кретные предложения мы хотим назвать протокольными предложениями, принимается произвольным образом, по­стольку не может существовать никаких протокольных предложений, которые имели бы привилегированный ста­тус по сравнению с остальными предложениями системы, ибо при произвольном решении, жребий быть объявлен­ным протокольным предложением может выпасть на долю любого конкретного предложения системы. B соответствии с этим, как считает Карнап, не существует абсолютного преимущества протокольных предложений, как это утвер­ждает традиционная «абсолютистская» концепция Венско­го кружка, напротив, физикализму удалось, при помощи изложенных выше соображений, доказать относительность протокольных предложений, отчего физикализм вообще можно назвать первой релятивистской теорией познания (Карнап: Там же. С. 324 и далее).

Очевидна противоположность этой концепции тому взгляду, который Карнап также считает здесь верным, что протокольные предложения являются сигналами, получен­ным в результате реакции (см.: Там же. С. 324-328). Име­ется скрытое противоречие между карнаповским утвер­ждением относительности протокольных предложений, т.е. их равноправия с остальными предложениями системы и его другой концепцией, представленной на конкретном примере (Там же, с. 329-330).

Пожалуй, верно, что мы, при проверке протокольных предложений или других предложений системы, выводим конкретные предложения из тех предложений, которые подвергаются проверке, причем мы можем, за счет привле­чения все новых посылок, сколь угодно далеко «вернуться назад»; однако неверно, что истинность проверяемых предложений обосновывается таким образом, что, в конце концов, в результате соглашения, одно из выведенных предложений объявляется истинным, т.е. подтвержденным протокольным предложением. Эта концепция, на которую наводят замечания Карнапа и согласно которой истинност­ное значение протокольных предложений зависит от про­стого соглашения, привела бы к тавтологичному обоснова­нию в ее худшей форме. Предложение, истинность кото­рого обоснована, никогда не может быть получено в ре­зультате выведения, и никакое дополнительное соглаше­ние не может наделить выведенное предложение преиму­ществом при осуществлении проверки. Вообще-то верно, что мы решаем по соглашению, какое выведенное предпо- жение должно сравниваться с протокольным предложени­ем, полученным в результате составления протокола («на­блюдения», реакции). Однако предложение, с которым сравнивается выведенное конкретное предложение, всегда получается непосредственно в результате составления про­токола (См.: Карнап. Там же. С. 329-330). Непосредствен­ное получение, которое можно назвать наблюдением, реак­цией или как-нибудь иначе, само по себе наделяет пре­имуществом при проверке, при верификации других пред­ложений, ибо оно является гарантией независимости ис­тинностного значения проверяемого предложения OT ис­тинностных значений других предложений, и только при этом условии «проверка» предложений системы может оз­начать нечто болыаее, чем просто формальную непротиво­речивость. Непосредственно полученные предложения от­личаются своей формой, их форма делает возможным ус­мотреть истинность таких предложений уже B том, что мы их поняли. Это выполняется также и там, где мы хотим проверить «протокольные предложения», что также оче­видно следует из приводимого Карнапом примера (там же9 с. 330), даже если его способ выражения местами мо­жет дать повод для неверного толкования. Проверка «про­токольного предложения» становится необходимой, когда обстоятельства реакции точно не известны или же замене­ны непроверенными предпосылками (например, считыва­ние положения часовых стрелок при условии точности ча­сов). Таким образом, чистые протокольные предложения (которые являются лишь сигналами) вообще нельзя прове­рять, их истинность или ложность «показывает» себя сама. Напротив, теоретико-гипотетические части «нечистых» протокольных предложений являются проверяемыми и проверка «протокольных предложений» заключается ни в чем ином, как в том, что выводятся теоретические предпо­сылки в форме конкретных предложений системы, которые подвергаются верификации. Таким образом, все отчетливее выявляется чистое ядро каждого «протокольного предло­жения», «сигнал». Возможно, что такие теоретические предпосылки никогда не могутбыть полностью исключены при составлении протокола, однако ясно, что они могут быть систематически постепенно ограничены при помощи новых составлений протоколов, из чего следует, что мы считаем некоторый протокол более надежным, чем другой, если этот второй протокол опирается на большее число не­проверенных предпосылок. Тем не менее, в основе любого составления протокола лежит непосредственное получе­ние, получение в результате реакции («наблюдения» и т.д.), и оно образует его ядро, неважно какие еще предпосылки привлекаются при составлении протокола. B соответствии с этим, проверка протокольного предложения P заключает­ся в том, что из P выводятся конкретные предложения, ко­торые сравниваются с другими протокольными предложе­ниями Q, получаемыми непосредственно в ходе составле­ния протокола. B этом и состоит смысл построений Карна­па в указанном месте (с. 330), только, как я полагаю, было бы яснее, если бы он, описывая процесс верификации про­токольных предложений, не просто сказал, что протоколь­ное предложение P «сводится» к другим протокольным предложениям Q (что легко может быть понято так, как будто P и Q а priori находятся между собой в логическом отношении выводимости), и что дело якобы сводится к ус­тановлению их формальной непротиворечивости, но: выво- дииые из P конкретные предложения сравниваются с непо­средственно полученными протокольными предложения­ми Q. (Что именно в этом заключается точка зрения Кар­напа, подтверждается, между прочим, в тех местах, где он говорит, что определенные протокольные предложения сводятся к другим, «описывающим предпринятую кем-то из нас регулировку часов», или же как: «Я воспринимал такие-то и такие расположения стрелок» и прочее (таи оке, с. 330).

Таким образом, каждая верификация опирается на предложения, которые мы получаем непосредственно, в результате составления протокола. Точка зрения физикали- стов, что формулировка протокольных предложений может быть описана посредством пространственно-временных понятий как физическая реакция, не выдерживает критики, ибо верность этого описания составления протокола сама может быть проверена только посредством составления другого протокола. Однако мы могли бы доверять этому последнему контролирующему составлению протокола, только если бы мы знали, что оно на самом деле является составлением протокола, т.е. что наше пространственно- временное описание протокольной записи в этом случас является истинным. Итак, верификация пространственно- временного описания протокольной записи предполагает истинность этого описания. Отсюда следует, что физиче­ское описание протокольной записи невозможно. Этаточка зрения подкрепляется тем, что Карнап (вместе с Поппером) также считает, что то, какие конкретные предложения сис­темы мы желаем признать в качестве протокольных пред­ложений, может быть решено только по соглашению. Если бы составление протокола было некоторым описываемым в физических понятиях процессом, TO мы не нуждались бы B соглашении, ибо тогда можно было бы указать на эмпири­ческие критерии этого процесса и его результата - прото­кольного предложения. Однако, как бы то ни было, теоре­тико-познавательное значение «непосредственного» полу­чения протокольных предложений заключается в том, что эти предложения не являются истинностными функциями других предложений, благодаря чему им и принадлежит преимущество при осуществлении проверки перед всеми остальными предложениями и благодаря чему «согласо­ванность с протокольными предложениями» и может озна­чать нечто большее, чем просто формальную непротиворе­чивость. Как уже говорилось, мы полагаем, что из многих мест в работах Карнапа вытекает, что он признает это пре­имущество протокольных предложений, а значит, является абсолютистом, несмотря на противоположные замечания, которые у него можно найти. Да, мы считаем, что концеп­ции Динглера и Heupama9 являются гораздо более близки­ми, чем концепции Карнапа и Нейрата.

V. «Истинная» наука

Рассмотренная выше проблематика получает дальней­шее уточнение благодаря разъяснениям Kapnanax в его от­вете Э. Цильзелю[153].

Из разбираемых там двух вопросов нас интересует вто­рой: каким образом «истинную» науку можно отличить от остальных логически возможных систем?

Подтверждение системы научных предложений осуще­ствляется посредством протокольных предложений. Те­перь, можно вообразить себе сколь угодно много «мно­жеств протокольных предложений», которые являются не­совместимыми между собой, однако логически равноправ­ны. Ha основе каждого такого рода множества протоколь­ных предложений можно конституировать научные систе­мы, которые сами по себе являются непротиворечивыми и каждая из которых в отдельности подтверждается соответ­ствующим множеством протокольных предложений. Наша наука является одной из этих возможных систем. «В таком случае, каким образом nauiy пауку, “подлинную ”, ”истин­ную” науку9 которую мы решительно предпочитаем всем выдуманным наукам, отличить от остальных мыслимых систем?» (См.: Цильзель, там же, и Kapnan9 там же, с. 282) Kapuan и Цильзель согласны между собой в том, что это отличие не может быть формально-логическим. Однако Цильзель считает, что тот признак, который отличает дей­ствительную науку, невозможно выразить никаким выска­зыванием, здесь возможны только псевдопредложения, ко­торые указывают на «невыразимое», хотя и вполне знако­мое нам переживание, лежащее в основе «действительной» науки, но отсутствующее у мыслимых систем (Цильзель, там же). B отличие от этого, Карнап считает, что вполне возможны высказывания об отличительных признаках «действительных» протокольных предложений, и при этом мы вовсе не обязаны «допускать в науку невыразимое» (Карнап. Там же. С. 282). Такое выделение, по мнению Kapnana, можно осуществить в «дескриптивной семанти­ке» с помощью реальных научных понятий. Под семанти­кой (или «логическим синтаксисом») Kapnan понимает теорию структуры предложений. Поскольку «мы говорим 0 предложениях как о неких физических образованиях, нахо­дящихся в определенное время в определенном месте, TO переходим в область “дескриптивной семантики”», которая тем самым является частью (физической) реальной науки (Карнап. Там же. С. 280). Здесь не место дпя исследования значения и обоснованности «семантики» в целом, тем бо­лее, что сам Карнап в рассматриваемой работе говорит об этом очень мало, и подробное изложение этого вопроса осуществляет в других произведениях.

Согласно Kaptiany9 дескриптивная семантика дает сле­дующие критерии «реальных» протокольных предложений и «подлинной науки»: «в качестве “реальных протоколь­ных предложений” будут рассматриваться те высказанные или написанные утверждения (социально-физические об­разования), которые принадлежат каким-то людям, в част­ности, ученым нашей эпохи. И под “реальной наукой” мы понимаем систему, построенную (и развиваемую) этими учеными и в достаточной мере обоснованную этими про­токольными предложениями» (Карнап. Там же. С. 283).

Эта формулировка кажется нам сомнительной, по­скольку люди вообще, и в частности ученые нашей эпохи, могут производить любые мыслимые множества прото­кольных предложений тем, что они просто формулируют и высказывают, или же записывают эти предложения. И точ­но также эти ученые могут развить для Каждого такого множества протокольных предложений систему предложе­ний, которая сама по себе непротиворечивым образом в достаточной степени подтверждается соответствующими протокольными предложениями. Согласно этому, однако, любые мыслимые протокольные предложения и системы науки были бы «реальными».

Ho даже если отвлечься от этих трудностей, возникают принципиальные возражения против какого-либо опреде­ления «реальной» системы науки в дескриптивной семан­тике. Дескриптивная семантика является частью реальной науки, т.е. «реальной» науки. B той мере, в какой она со­держит протокольные предложения, они являются «реаль­ными» протокольными предложениями, которые выделя­ют все «реальные» протокольные предложения, а значит и самих себя, в качестве «реальных». Наличие порочного круга в данном случае можно также продемонстрировать следующим образом. Допустим, семантика указывала бы некоторое свойство K в качестве отличительного признака реального протокольного предложения. B этом случае, од­нако, относительно некоторого протокольного предложе­ния Pi9 мы можем только тогда утверждать предложение P2: «Рі имеет свойство К»9 если мы уже знаем, что P2 само является «реальным» протокольным предложениям, т.е. мы можем утверждать P3: «Р2 имеет свойство К». Ибо, если бы P2 было всего лишь мыслимым протокольным предложе­нием, то Pi также не могло бы быть «реальным» прото­кольным предложением, ведь в противном случае мы Должны были бы быть в состоянии «реально» запротоко­лировать P2. Если же, однако, Pt также является всего лишь

мыслимым, то тогда либо P2 является ложным, либо же K не является отличительным свойством «реальных» прото­кольных предложений. Для P2 и P3 повторяется та же самая проблема и т.д. Таким образом, в дескриптивной семантике мы приходим к regressus ad infinitum[154], что всегда разобла­чает бессмысленность самой постановки вопроса. Регресс в бесконечность можно прекратить лишь, если, вслед за Цильзелем и традиционной концепцией Венского кружка, считать, что «реальные» протокольные предложения в про­тивоположность мыслимым, - впрочем, «мыслимое прото­кольное предложение», на мой взгляд, является лжепоня- тием [UnbegrifF], результатом абсурдного образования по­нятия, - выражают в определенном смысле «невыразимое», «данное», их истинность «показывает» себя уже тем, что мы их понимаем, их выделение осуществляется на основе «невыразимого переживания».

Так же и здесь мы находим у Карнапа замечания, кото­рые не без труда могут быть объединены с критикуемой концепцией. Так, он считает (там же, с. 283), что отличи­тельная черта реальных протокольных предложений состо­ит в том, что они являются записями, которые делают уче­ные нашей эпохи, кроме того, «возникает - и это эмпири­ческий факт истории - все более широкая общая система науки, развиваемая учеными с помощью современных тех­нических средств». B корректном формальном языке это означает не что иное, как то, что в дескриптивной семанти­ке встречаются предложения, которые содержат опреде­ленные (среди других и историко-географические) поня­тия. Очень легко, однако, при помощи формулировки под­ходящих гипотез и протокольных предложений, привести все эти предложения к согласованию с любой другой, всего лишь мыслимой наукой. Таким образом, ученые нашей культуры могут формулировать любую мыслимую науку.

Тем самым все мыслимые науки были бы равным образом выделены. Или упомянутые предложения дескриптивной семантики должны пониматься содержательно? Возмож­но, они обладают некоторым «преимуществом» перед все­ми другими предложениями системы? Может быть, они являются истинными, поскольку описывают определенные «состояния дел»? Тем самым мы бы опасно приблизились к псевдопредложениям, к разъяснениям. Поэтому в заверше­ние я хотел бы заметить, что, на мой взгляд, было бы большим заблуждением утверждать о научных системах (см.: Карнап. Там же. С. 283), что они якобы подвергались проверке с помощью протокольных предложений ученых, принадлежащих к нашей культуре, но могут все же быть выдуманными или «науками, рожденными нашей фантази­ей». Здесь под «проверкой» как раз понимается формаль­ная непротиворечивость предложений, и такое смешение таит в себе зародыш всякого зла. По моему мнению, про­верка является единственным отличительным критерием «реальной» науки. Кратко подводя итог, противополож­ность между релятивистским физикализмом и традицион­ной абсолютистской концепцией Венского кружка состоит в том, что согласно физикализму каждое предложение нау­ки является истинностной функцией других предложений науки, в то время как согласно традиционному взгляду Венского кружка существуют и должны существовать предложения, которые не являются истинностными функ­циями других предложений.

(Завершено вмарте 1933 г.)

ХРОНИКА[155]

Сообщение и отчет о ѴІІІМеждународном философскомконгрессе в Праге

{2-7 сентября 1934 г.)

Международный философский конгресс предполагает рассмотреть следующие темы:

1. Границы естественных наук;

2. Значение логического анализа для познания;

3. Дескриптивные и нормативные социальные науки;

4. Религия и философия;

5. Кризис демократии;

6. Проблемы психологии и педагогики;

7. Задачи философии в современном мире.

Всем немецким участникам гарантирован дружественный прием.

Bce письма следует отправлять по адресу подготовительного коми­тета VIlI международного философского конгресса: Prag I, Smetanovo n£m. 55 или прямо к председательствующему профессору. Dr. Em. R&dl. Prag IV/279, Tschechoslowakci.

Сообщениео ѴІІІМеждународном философском конгрессе в Праге

Для проведения VIII философского конгресса была вы­брана одна из красивейших европейских столиц, которая предложила его участникам достойный и радующий душѵ прием. Чехословацкая республика в лице руководителей своего государства продемонстрировала живой интерес к работе конгресса. Принимая во внимание тот факт, что в конгрессе приняли участие более 600 ученых, было сдела­но более 100 докладов, можно сказать, что организация конгресса была превосходна. K началу конгресса большая часть докладов была вывешена в напечатанном виде для ознакомления всех участников; но поскольку это произош­ло не со всеми докладами своевременно, пришлось ограни­читься их рефератами. Несмотря на то, что на конгрессе были представлены более 20 наций, его участники пони­мали друг друга достаточно хорошо. Официальными язы­ками конгресса являлись немецкий, английский, фран­цузский и итальянский. K сожалению, в ходе конгресса стал привычен тот факт, что выступающие более не при­держивались опубликованных рукописей. Некоторые док­ладывали в произвольной форме те же самые идеи, другие же излагали слушателям содержание опубликованных ру­кописей и на их основании развивали совершенно новые ходы мысли. Само собой разумеется, что подобный опыт использования опубликованных докладов страдает опреде­ленными недостатками. Хотя с другой стороны нельзя от­рицать, что зачитывание доклада вслух действует усып­ляюще, поэтому для будущих конгрессов я делаю следую­щее предложение:

Докладчик направляет своевременно в бюро конгресса отрывок, который по своему объему не превышает более одной трети читаемого доклада. Этот отрывок заканчивает некоторыми тезисами, которые легли бы в основу дискус­сии. Докладчики обязаны придерживаться опубликованной рукописи и в своих докладах обосновывать лишь опубли­кованные тезисы.

Я полагаю, что реализация этого предложения не ус­ложнит подготовку докладчиков к конгрессу. A вместе с тем она была бы полезна для работы конгресса и, кроме того, позволила бы сократить расходы на его подготовку.

Первое полное заседание состоялось 3 сентября и было посвящено вопросу о границах естествознания. Ж. Башляр (Дижон) назвал свой доклад: «Critique ргёІітіпаіге du concept de frontiere epistemologique» («Предварительная критика понятия эпистемологической границы»). Им было продемонстрировано следующее: установить абсолютные границы науки невозможно и казалось бы неразрешимые проблемы при ближайшем рассмотрении все же оказы­ваются проблемами фиктивными или, как минимум, таким образом поставленными задачами, что они уже предписы­вают определенный однозначный способ решения пробле­мы. Г. Дриш (Лейпциг) в самом общем виде рассматривал тему «Естествознание и философия». Приведу здесь лишь некоторые основные его тезисы: философия в той степени, в которой она вообще имеет дело с естественными наука­ми, является учением о порядке и значении. Она может и должна давать науке предписания дпя образования ec теорий. Так, например, она утверждает существование аб­солютного пространства и абсолютного времени и, тем са­мым, также существование абсолютной единовремен- ности. Вопрос о том, может ли это быть подтверждено эм­пирически, «не интересует философию ни в малейшей степени». «Физика как истинная представительница естест­венных наук не может работать ни с каким иным простран­ством, кроме Евклидова». Причинность и детерминизм же. напротив, представляют собой лишь логические желания или постулаты. Выступающий обратил свою речь против всеобщего механицизма, который несовместим с опытом и невыводим из философии; он отстаивал витализм, осно­вывающийся на понятии энтелехии и не имеющий ничего общего с метафизикой. Последняя является ответвлением философии, никак не связанным с естествознанием. - B ходе дискуссии, развернувшейся почти исключитель­но вокруг доклада Дріпиа, против опеки естествознания со стороны философии среди прочих выступил Рейхебах, в то время как Карнап сосредоточил свое внимание именно на проблеме витализма.

Тема второго пленарного заседания, состоявшегося 4 сентября, звучала так: «Описательная и нормативная точ­ка зрения в науках о социуме». Речь В. Хеллпахса (Гейдель­берг) о «Центральном предмете социологии: Народ как факт природы, духовный образ и создание воли» вызвала значительный интерес не своим содержанием, основные тезисы которого были прояснены уже в названии, но в пер­вую очередь благодаря прежней политической роли док­ладчика. B дискуссии докладчику были высказаны резкие возражения, которые, скорее всего, имели своим источни­ком политические, а не предметные мотивы.

Ha третьем пленарном заседании 5-го сентября говори­ли о «Религии и философии». Э. Пживара Дж. (Мюнхен) представил католическую точку зрения, в го время как JI. Брюнсвиг (Прага) защищал мирскую, т.е. скептически- рационалистическую, философию от нападок теологии с тем, чтобы, в конце концов, найти компромисс с религией. Bo время дискуссии О. Нейрат (Гаага), сославшись на за­мечание католического докладчика, подчеркнул, что, хотя теология и философия полемизируют друг с другом, между ними существует такое же близкое родство, как между наукой и тем, что сейчас во многих университетах изучает­ся в качестве философии.

Предметом четвертого пленарного заседания стал «Кризис демократии». Эта актуальная политическая тема уже нашла свое отражение в выступлениях, сделанных представителями различных национальностей на открытии конгресса. Ha четвертом пленарном заседании, которое проходило под председательством г-на Бенеша, основными докладчиками были E. Бордреро (Падова) и У.П. Монтагю (Нью-Йорк). Итальянец в широком историческом контек­сте представил государственную философию фашизма. Согласно Бордреро, ее основная идея состоит в том, что­бы восстановить ответственность собственника, не обра­щаясь при этом к семейно-подобному образу феодализма. Эта идея может быть осуществлена в корпорационном го­сударстве.

Американец же, напротив, порекомендовал реформиро­вание демократии вместо ее ликвидации, как это было осуществлено фашизмом. Основываясь на идее правового государства, он высказался за диктатуру, основанную на выборе, ограниченную в своих правомочиях и во времени своего существования, контролируемую свободным обще­ственным мнением.

Острая дискуссия развернулась в основном между итальянскими сторонниками фашизма и приверженцами французской демократии. C риторически блестящими ре­чами выступили при этом В. Баш (V. Basch), Дж. Бартелеми (J. Barthelemy), Ф. Орестано (F. Orestano). И хотя эти вы­ступления были остроумны и увлекательны, они представ­ляли собой лишь политические программы. K философии дебаты не имели практически никакого отношения.

B этой связи следует упомянуть еще и доклад Jl. Ружье (Безансон), который на одном из секционных заседаний также говорил о кризисе демократии и сосредоточил свое внимание на проблеме официального мнения. Ero доклад был назван «De Горіпіоп dans Ies democraties et dans Ies gouvernements autoritaires» («Общественное мнение в демо­кратических и автократических государствах»). Им была убедительно обоснована точка зрения, согласно которой именно авторитетное руководство в своих собственных ин­тересах и в интересах руководимого им народа требует контроля со стороны свободного общественного мнения, что позволило бы избежать опасности, неизбежно связан­ной с подобным типом руководством.

Из множества отдельных докладов обсудим здесь лишь те, которые могут представлять особый интерес для чита­телей «Erkenntnis».

«Проблема ценности в современной философии» зани­мала H. Гартмана (Берлин). Он выдвинул следующие важнейшие тезисы: ценности в определенной мере относи­тельны, однако они не зависят от человеческого мнения. Ни одно сознание не отвергает ценность в том случае, если оно ее вообще постигло; оно постигает ценности лишь в соответствии с законами своей собственной открытости.

Я. Лукасевич, руководитель крупной польской логиче­ской школы, говорил о «Значении логического анализа для познания». Начав свою речь с интересного исторического введения, он разъяснил введенное Фреге различие между логикой высказываний и логикой имен, а также между те­зисами и правилами заключения. Он выдвинул следующие тезисы: I. Логика высказываний должна в дальнейшем рас­сматриваться как в школьном преподавании, так и в науч­ных исследованиях в качестве ядра формальной логики.

II. Аристотелевская теория силлогизма более не должна считаться формальной логикой, но должна рассматривать­ся как основа логико-философских спекуляций. III. Исто­рия логики должна быть переписана и переписана истори­ком, который основательно знаком с логикой. IV. Логиче­ское образование будущих историков философии и фило­софов является постоянным и непременным условием, если мы придаем особое значение созданию научной фи­лософии.

B своем докладе «О понятии целостности» М. Шлик (Вена) сделал вывод о том, что философия имеет дело с языком. Философские проблемы в самом общем их пони­мании представляют собой проблемы языка. Это относится и к проблеме целостности, играющей большую роль в со­временных философских дискуссиях. Как правило, утвер­ждают, что целое является суммой своих частей, при этом слово сумма, очевидно, используется в не том значении, какое оно имеет в арифметике. Исследуя примеры исполь­зования этой понятийной пары представителями филосо­фии целостности, можно прийти к выводу O ТОМ, ЧТО ЭТИМ понятиям не дается строгих определений. B некоторых случаях понятия целостности и образа являются весьма подходящим, хотя и не единственно возможным средством описания, что можно сказать и о так называемом суммар­ном описании. B дискуссии Дриіи высказал мысль о том, что противоположность между целостностью и суммой ка­сается лишь способа рассмотрения.

Й. Йоргенсен (Копенгаген) говорил о «Логических ос­новах науки». Логика состоит из тавтологических предло­жений, которые поэтому ничего не говорят о действитель­ности. Периодически возобновляющиеся попытки доказать существование истинных синтетических предложений а priori представляют собой недоразумения. Данные о дейст­вительности мы можем получить лишь из опыта. Наше знание является или тавтологическим, или эмпирическим: лишь наши установки и предположения могут быть синте­тическими а priori. B дискуссии Г. Германн (Лейпциг) от­стаивал теорию знания Фриза-Нельфонша.

B своем докладе под названием «ТІіе Concept of Mea­ning in Pragmatism and Logical Positivism» («Понятие значе­ния в прагматизме и логическом позитивизме») Ч Moppuc (Чикаго) подверг строгому анализу отношения прагматиз­ма и логического позитивизма. Он указал на то, что рассу­ждения, исследующие понятие «значения» (meaning) в обоих направлениях, правильно понятые, ограничивают друг друга. Символ находится в трех видах отношений, а именно l. к другому человеку или другим людям, 2. к другим символам, 3. к предметам. B соответствии с этим наличествуют три «измерения» значения, а именно l. био­логическое (как ожидание), 2. формалистическое (как то. что может быть выражено в некоторое определенной речи). 3. эмпирическое (как функциональная способность пред­метов к субституированию). Прагматизм является реши­тельным сторонником первого, логический ПОЗИТИВИЗМ - второго, а эмпиризм - третьего аспекта. Этим три направ­ления отличаются друг от друга.

Изложение содержания доклада О. Нейрата о «Единст­ве науки» здесь излишне, поскольку рассуждения Нейрата известны читателям «Erkenntnis». И все же он заслуживает упоминания в связи с тем, что в дискуссии доминиканец Бохеиский (Рим) в основных моментах согласился с про­граммой, разработанной Нейратом, при условии, что томи­стская метафизика остается, так сказать, в стороне. По тем же причинам мы можем не останавливаться на докладе P. Kapuana (Прага) «Метод логического анализа». B после­довавшей за этим дискуссии ученик Гуссерля Иигардеи (Лемберг) критиковал дальнейшее развитие феноменоло­гии (Хайдеггер) и доказывал, что вопрос о существовании видения сущности остается пока неразрешенным.

Г Peitxeu6ax (Стамбул) в своем докладе «Значение по­нятия вероятности для познания» также развивал идеи, в общем и целом уже известные читателям. Упомянем лишь одну: введение логики вероятности в качестве особо­го типа многовалентной логики и оправдание индукции как того «предположения», которое имеет преимущество перед всеми остальными мыслимыми [предположениями], если таковые вообще возможны.

K Айдукевич (Львов) в ясном и четком докладе иссле­довал вопрос о «Применении чистой логики к философ­ским проблемам». Основываясь на примере психофизиче­ского параллелизма, им было показано, что чистая логика не в состоянии решать подобные проблемы, поскольку ее предложения, как например тезис об экстенсиональности, абсолютно недействительны в рамках обычного языка, с помощью которого формулируются философские про­блемы.

Э. Нагель (Нью-Йорк) своем докладе под названием «Редукция и автономия в науке» предпринял интересные попытки дать некоторым часто употребляемым в научном языке понятиям таким, как сводимость науки к другой, са­мостоятельной науке, чисто логические определения и применить полученные результаты к наукам о социуме.

E. Каила (Хельсинки) докладывал «О всеобщих пред­ложениях». Он пришел к заключению, что предложение является осмысленным B TOM и только в том случае, если оно во всех случаях, в которых реализуемы условия его ис­тинности, разрешимо относительно истинности или лож­ности (возможно приблизительно). Всеобщие предложения в том случае являются осмысленными, когда поддаются проверке единичные случаи их применения.

«Логическая попытка создания нового образа филосо­фии» - таково было название резкого выпада, который сде­лал P. Ингарден (Львов) в отношении логического позити­визма. Свое выступление он обобщил следующим образом: «Докладчик пытается опровергнуть методический позити­визм, показывая, что “металогические” предложения явля­ются или бессмысленными, или абсурдными, или пред­ставляют собой простую подмену смысла. Необходимо различать верифицируемость предложения и его смысл. Поскольку смысл предложения не является физическим, TO должно быть признано существование особой сферы имен­но философского познания, в том случае, если то же самое осуществляется в “логическом анализе”. Кроме того, необ­ходимо признать познаваемость данного или переживаний, а также возможность формирования о них интерсубъек­тивных предложений». B дискуссии Карнап дал оценку не­которым введенным Ингарденом формулировкам, которые, однако, с его точки зрения, не затрагивают ядро позитиви­стского учения; на вопрос о верифицируемости предложе­ния, рассматривая его в качестве логического вопроса, можно ответить, не зная смысла этого предложения. Тот факт, что все предложения переводимы на физический язык, не означает, что кроме физических предметов не су­ществует иных предметов. B заключительном слове Ин- гарден еще раз подчеркнул, что по крайней мере предло­жения эмпирического синтаксиса непереводимы на физи­ческий язык и неверифицируемы.

B своем докладе «Значение логического анализа для социальных наук» Ф. Кауфман (Вена) продемонстрировал безусловную необходимость логического анализа дпя точ­ного формулирования некоторых многократно обсуждае­мых проблем социальных наук. При этом многие цз них оказываются фиктивными проблемами. Были названы сле­дующие ключевые термины: индуктивный или дедуктив­ный метод, границы применения математики, универса­лизм или индивидуализм, объяснение или понимание, сво­бодное от ценностей или нормативное исследование.

Конгресс впервые предоставил неопозитивистам воз­можность выступить сплоченной группой перед междуна­родным философским форумом: к наибольшим успехам могут быть отнесены те идеи, которыми занимается в том числе и «Erkenntnis». Это было особенно заметно в под­группе логиков. Конгресс завершился принятием противо­речивой резолюции о свободе мысли и мнения. Ee важ­нейшее положение состоит в том, что каждый должен иметь право высказывать свое мнение, которое он искрен­не признает за истинное.

Девятый международный философский конгресс, при­уроченный к 300-летнему юбилею выхода в свет «Раз­мышлений о методе» Декарта, должен состояться в Пари­же в 1937-м году под почетным председательством Анри Бергсона.

Курт Греллинг Берлин-Шарлоттенбург