Лукреций

(no-лат. Titus Lucretius Carus)

• Древнеримский поэт и философ

Родился: 99 г. до н. э. Умер: 15.10.55 г. до н. э.

Прожил — 44 года

«И вовсе не для нас и вовсе ие божественной волей создан весь существующий мир.

(Лукреций) «Моя наука — это жить и здравствовать».

(Лукреций)

я «Никогда ни одни человек не отрицал так смело божественное провидение, как Лукреций, н тем не менее он признавал нечто, чему доставляет удовольствие унижать человеческое величие. Почти невозможно не признать такой склонности, когда внимательно изучаешь историю... Даже средней продолжительности жизни до-статочно, чтобы мы могли видеть людей, поднявшихся до высокого положения в результате стремительно следующих одна за другой больших удач и падающих в безвестность вследствие такого же

ряда неудач». (Пьер Бейль. Исторический и критический словарь. 1697 г.)

«Ныне не стрелами яркими дня и не солнца лучами

Надо рассеивать ужасы и помрачение духа, Но изучением и толкованием законов природы».

(Лукреций)

" 1~ ЖИЗНЬ ]! • Ни место его рождения, ни социальное происхожде- 1 ' У ние и положение нам не известны.

Лукреций — родовое ймя; собственное имя — Тит; Кар — прозвище.

По характеру своего учения и взглядам рассматривается как оригинальный продолжатель философа Эпикура.

Первым придумал и ввел в философский оборот слово «материя» (полот. materies) по аналогии от латинского слова mater «мать».

Главное сочинение Лукреция:

«О природе вещей» (поэма):

/ Об этом произведении никто не знал в течение многих столетий: впервые поэма Лукреция была издана лишь в 1473 г. / ¦ // Блаженный Иероним свидетельствует, будто Лукреций, выпив любовный напиток, поднесенный ему его возлюбленной, впал в помешательство, а свою поэму «О природе вещей» писал в часы просветления.

2. СУДЬБА J ^ "ьеР БеЙйЛЬ:

- у «Лукреций считает возможным, что те же самые ато

мы, из которых состоит человек и которые рассеиваются после смерти, со временем возвращаются в прежнее положение и снова воспроизводят человека; но он думает, что жизнь и судьба этого второго человека ни в какой степени не относятся к первому; перерыв в жизни, добавляет он, есть причина того, что мы не проявляем никакого интереса к тому, что произойдет в том случае, если будущие века снова дадут нам человеческую природу, которой мы не обладали. Состояние, в котором мы были когда-то, сегодня для нас совершенно безразлично...

Опровергнем это заблуждение Лукреция, воспользовавшись примером с часами. Допустим, что часовщик сказал им: «Я разделю вас на части и оставлю в таком состоянии три или четыре года, но по истечении этого времени я соединю эти части и снова вас соберу. Во время разделения ни одна часть не будет испытывать никаких страданий, они все будут в состоянии полного бесчувствия, но, как только они будут восстановлены в их прежнем положении и заведены, их страдания возвратятся к ним». Не правда ли, часы, которые поверили бы этим словам, были бы убеждены, что они-то и будут теми часами, которые снова соберут через три или четыре года? У них были бы все основания думать это и прояв-лять интерес к судьбе этих новых часов, как к своей собственной, хотя, конечно, их первая жизнь была бы прервана. Итак, Лукреций весьма поверхностно разобрал этот вопрос, предполагая, будто смерть, создавая большой перерыв между первой жизнью атомов человеческого тела и второй жизнью тех же атомов, воспрепятствует тому, чтобы первая и вторая жизнь принадлежали тому же самому человеку». (1697 г.)

З УЧЕНИЕІ * ВсЮ' сам01° по се®е> составляют природу две вещи:

—у Это, во-первых, тела, во-вторых же, пустое пространство.

Первоначала вещей — просты и плотны.

Плотны тела основные, однако вполне объяснимо,

Как из них воздух, вода и земля, и огонь — всё, что мягко, — Может возникнуть, какой созидается всё это силой, Если в составе вещей пустоты заключается примесь.

Знай же: идет от начал всеобщее это блужданье; Первоначала вещей сначала движутся сами, Следом за ними тела из малейшего их сочетанья, Близкие, как бы сказать, по силам к началам первичным, Скрыто от них получая толчки, начинают стремиться Сами к движенью затем, понуждая тела покрупнее.

Силе нельзя никакой нарушить вещей совокупность, Ибо и нет ничего, куда из Вселенной могла бы Скрыться материи часть и откуда внезапно вломиться Новая сила могла б во Вселенную, сделать иною Всю природу вещей и расстроить порядок движений.

То, что доселе всегда рождалось, то будет рождаться

В тех же условиях и жить, и расти постоянно, и крепнуть Столько, сколько кому суждено по законам природы.

Если ж в теченье всего миновавшего ранее века Были тела, из каких состоит этот мир, обновляясь, То, несомненно, они обладают бессмертной природой, И потому ничему невозможно в ничто обратиться.

Тем, кто утверждает, будто атомов /«атомарных» первоначал/ Нет на том основании, что мы их не видим, возразить можно, Что ветра тоже никто не видит, а между тем он существует.

Если ж, как капли дождя, атомы вниз продолжали бы падать, Не отклоняясь ничуть на пути в пустоте необъятной,

То никаких бы встреч, ни толчков у начал не рождалось, И ничего никогда породить не могла бы природа.

Если движения все непрерывную цепь образуют

И возникают одно из другого в известном порядке И коль не могут путем отююнения первоначала Вызвать движений иных, разрушающих рока законы... Как и откуда, скажи, появилась свободная воля, Что позволяет идти, куда каждого манит желанье, И допускает менять направленье не в месте известном И не в положенный срок, а согласно ума побужденью?

Даже и в наших стихах ведь имеет большое значенье Расположение букв и взаимное их сочетанье;

Теми же буквами мы означаем ведь небо и землю, Солнце, потоки, моря, деревья, плоды и животных; Если не полностью всё, то всё-таки большая часть их Те же, и только один распорядок их дело меняет.

Если ж пространства иль места, что мы пустотой называем, Не было б вовсе, тела не могли бы нигде находиться

И не могли б никуда и двигаться также различно... Также и времени нет самого по себе, но предметы Сами ведут к ощущенью того, что в веках совершилось, Что происходит теперь и что воспоследует позже. И неизбежно признать, что никем ощущаться не может Время само по себе, вне движения тел и покоя...

Невозможно считать, что рожденья

Души не знают совсем и свободны от смерти законов.

Если же в теле у нас, очевидно, назначено точно Место особое, где существуют и могут развиться

Дух и душа, то тем больше должны мы всецело отвергнуть, Что они могут одни, вне тела и формы животной, В комьях ли рыхлых земли или где-нибудь в пламени солнца, Или в воде пребывать, иль в пределах высоких эфира. Значит, всё это отнюдь не владеет божественным чувством, Раз не имеет в себе никакого дыхания жизни.

Из ничего ничто не возникает.

/с Лукреций — не первый, кто это заявляет. В подтверждение можно сослаться на Мелисса, за четыре века до него провозгласившего: «Из ничего никогда не может возникнуть нечто». Категорично, по-философски безапелляционно, со свойственной для неколебимой уверенности вескостью. И тем не менее: а из чего же ему еще «возникать», если для всего другого уместнее — точнее, вернее и правильнее! — говорить «отделяться»?!

По-видимому, не было такого философа, который бы не использовал в своей системе эту формулу или как очевиднейшую истину, или как самый убедительный довод в какой бы то ни было аргументации в споре с оппонентами по поводу сотворения мира. В парном контрасте: «мир создан» <-> «мир был всегда» данное утверждение прямо-таки надавливающе предписывает выбирать ВТОРУЮ полярность.

Однако что касается действительной правоты такой точки зрения, то, по-моему, нет ничего ее опровержимее.

Лукреций о пифагорейцах, этих «надменных глупцах», ум которых

«к извращению истины склонен», которые полагали, что,

Находясь под Землей, стремятся к ней таже_сщ снизу. И пребывают на ней, обернувшися кверху ногами, Как отраженья, что мы на поверхности вод наблюдаем: Будто бы вниз головой и животные также под нами Бродят, и будто с земли упасть им никак невозможно В нижние своды небес, как и наши тела не способны Сами собой улететь к высоким обителям неба; Будто бы солнце у них, в то время как ночи светила Мы созерцаем, что мы взаимно меняемся с ними Сменой времен, а их дни ночам соответствуют нашим.

Тут одного я боюсь: чтобы как-нибудь ты не подумал, Что приобщаешься мной к нечестивым ученьям, вступая На преступлений стезю. Но, напротив, религия больше И нечестивых сама и преступных деяний рождала. Есть у вещей то, что за призраки мы почитаем; Тонкой подобно плеве, от поверхности тел отделяясь, В воздухе реют они, летая во всех направленьях.

Я дерзнул бы считать достоверным,

Что не для нас и отнюдь не божественной волею создан Весь сушествующий мир...

4 МЬІСЛИІ И ничего' сколь ®ы великим и изумительным оно

,-.: ни показалось с первого взгляда, на что мало-помалу не

начинают смотреть с меньшим изумлением. U Вместе с ходом времени меняется значение вещей. И Человеческий род жаден до всяких россказней. U Нам ничего не может быть страшного в смерти: Невозможно тому, кого нет, оказаться несчастным, Что для него всё равно, хоть совсем бы на свет не родиться, Ежели смертная жизнь отнимается смертью бессмертной.

А потому, если кто при тебе сокрушается горько И негодует на то, что сгниет его тело в могиле, Или же пламя его иль звериная пасть уничтожит, Ясно, что он говорит не искренне, что уязвляет Сердце его затаённая мысль, вопреки увереньям Собственным, что никаких ощущений со смертью не будет: Не соблюдает, по мне, он своих убеждений заветных, С корнем из жизни себя извлечь не желая и вырвать, Но бессознательно мнит, что не весь он по смерти погибнет.

«Нет, никогда ни твой радостный дом, ни жена дорогая Больше не примут тебя, не сбегутся и милые дети Наперерыв целовать и наполнить отрадою сердце. Не в состоянии ты уже больше способствовать благу И процветанью родных. Погубил, о несчастный! — взывают — Этот единственный день злополучный все радости жизни!» Но не прибавит никто: «Но зато у тебя не осталось Больше тоски никакой, ни стремленья ко всем этим благам». Если же мысли у них и слова бы их были разумны, Стал бы свободен их ум от великой заботы и страха. «Ты ведь, как был, так и впредь в усыпленье останешься смертном Все остальные века без забот и без тягостной скорби, Мы же пред жутким костром, где твой труп обращается в пепел,

Мы безутешно тебя оплакали; вечной печали Нам никогда не унять и не вырвать из скорбного сердца». Надо спросить у того, кто так рассуждает: «Да что же Горького тут, — коли всё возвращается к сну и покою, — Чтобы всегда изнывать и томиться в тоске безысходной?»

Люди нередко еще, возлежа на пиру и подъемля Кубки и лица себе осенивши венком, начинают Так от души восклицать: «Коротко наслажденье людишек: Было — и нету его, и никак не вернуть его снова». Точно по смерти для них нет большего зла и несчастья, Чем непрерывно страдать иссушающей жгучею жаждой Иль угнетенному быть неуемным иным вожделеньем. Но ведь никто о себе и о жизни своей не жалеет, Если и тело и ум погружаются в сон безмятежный, Ибо охотно идем мы на то, чтобы сон этот вечно Длился, и мы никогда о себе не тоскуем при этом. И тем не менее тут во всем нашем теле и членах Первоначала всегда сохраняют движения чувства, Раз пробудившись от сна, человек ободряется снова. Смерть, таким образом, нас еще меньше касается, если Можно быть меньше того, что ничто представляет собою, Ибо материя тут в беспорядок сильнейший приходит И расторгается в нас со смертью: никто не проснется, Только лишь хладный конец положит предел нашей жизни.

Если же тут, наконец, сама начала бы природа Вдруг говорить и средь нас кого-нибудь так упрекнула: «Что тебя, смертный, гнетет и тревожит безмерно печалью Горькою? Что изнываешь и плачешь при мысли о смерти? Ведь коль минувшая жизнь пошла тебе впрок перед этим И не напрасно прошли и исчезли все ее блага, Будто в пробитый сосуд налитые, утекши бесследно, Что ж не уходишь, как гость, пресыщенный пиршеством жизни, И не вкушаешь, глупец, равнодушно покой безмятежный? Если же всё достоянье твое растеклось и погибло, В тягость вся жизнь тебе стала, — к чему же ты ищешь прибавки, Раз она так же опять пропадет и задаром исчезнет, А не положишь конца этой жизни и всем ее мукам? Нет у меня ничего, что тебе смастерить и придумать Я бы в утеху могла: остается извечно всё то же; Даже коль тело твое одряхлеть не успело и члены Не ослабели от лет, — всё равно остается всё то же, Если тебе пережить суждено поколенья людские Иль, если, лучше сказать, даже вовсе избегнешь ты смерти». Что же мы скажем в ответ, как не то, что природа законный Иск предъявляет, вставая в защиту правого дела? Если ж печалится так человек пожилой или старый И о кончине своей сокрушается больше, чем должно, То не вправе ль она еще более резко прикрикнуть: «Прочь со слезами, брехун, уйми свои жалобы тотчас! Жизни все блага познав, стариком ты сделался дряхлым! Пренебрегая наличным, о том, чего нет, ты мечтаешь: Вот и прошла, ускользнув, твоя жизнь и без прока погибла, И неожиданно смерть подошла к твоему изголовью, Раньше, чем мог бы уйти ты из жизни, довольный и сытый. Но, тем не менее, брось всё то, что годам твоим чуждо, И равнодушно отдай свое место потомкам: так надо». 293

(/ В. 40 н. э.) Думаю, так укорять и бранить нас вправе природа, Ибо отжившее всё вытесняется новым, и веши Восстановляются вновь одни из других непременно. И не уходит никто в преисподней мрачную бездну, Ибо запас вещества поколениям нужен грядущим, Но и они за тобой последуют, жизнь завершивши; И потому-то, как ты, они сгинули раньше и сгинут. Так возникает всегда неизменно одно из другого. В собственность жизнь никому не дается, а только на время. Ты посмотри: как мало для нас значенья имела Вечного времени часть, что прошла перед нашим рожденьем, Это грядущих времен нам зеркало ставит природа Для созерцания того, что наступит по нашей кончине...

а Всё, что, согласно молве, в глубине Ахеронта34 сокрыто, Всё, очевидно, у нас в самой жизни находится здешней... Что же до Цербера35, фурий36, а также лишенного света Тартара37, что изрыгает из пасти ужасное пламя, — Этого нету нигде, да и быть, безусловно, не может. Страх наказаний зато существует при жизни, за наши Злые дела, по заслугам, и кара за нашу преступность: Тюрьмы, свержение вниз со скалы жестокое, плети, Факелы, пытки, смола, палачи, раскаленные прутья. Ежели даже их нет налицо, то сознанье проступков Всё-таки мучит людей и стрекалами жалит боязни; Нету у них и надежд, что конец этим бедам наступит, Иль хоть какой-то предел наказаниям будет положен: Ждут и боятся они ухудшения их после смерти. Так и становится жизнь у глупцов, наконец, Ахеронтом. а Смерти не заперта дверь ни для свода небес, ни для солнца, Ни для земли, ни для вод на равнинах глубокого моря, — Настежь отверста она и зияет огромною пастью. а Не ясно ли всякому, что природа наша требует лишь одного — чтобы тело не ощущало страданий и чтобы мы могли наслаждаться размышлениями и приятными ощущениями, не зная страха и тревог? и Сладко, когда на просторах морских разыграются ветры, С твердой земли наблюдать за бедой, постигшей другого. Не потому, что для нас будут чьи-либо муки приятны, Но потому, что себя вне опасности чувствовать сладко.

О Нужно телесной природе Только немногое: то, что страдания все удаляет. Пусть наслаждения ей предоставить и многие можно, Но и приятней, порой, и не против воли природы, Если в хоромах у нас не бывает златых изваяний Отроков, правой рукой держащих зажженные лампы, Дабы ночные пиры озарять в изобилии светом; И серебром не сверкают дома, и златом не блещут, И не гудят под резным потолком золоченым кифары; Люди же вместо того, распростершись на мягкой лужайке Возле ручья берегов, под ветвями высоких деревьев,

Скромными средствами телу дают усладительный отдых, Если к тому ж улыбается ими погода, и время Года усыплет цветами повсюду зеленые травы. Не покидает и жар лихорадочный тела скорее, Коль на узорных коврах и на ярком пурпуровом ложе Мечешься ты, а не должен лежать на плебейской подстилке. И потому, так как нет от сокровищ для нашего тела Проку нисколько, равно как от праздности или от власти, То остается считать и душе это всё бесполезным, а Дух силён радостью.

а Если чувства будут не истинны, то весь наш разум окажется ложным а После истинной смерти не будет второго тебя, а Душа рождается вместе с телом, а Душу можно врачевать, как и тело, а Вместе с ростом тела развиваются и душевные свойства, а Природа души должна быть телесна. а Природа души неизвестна.

а Нет ничего, на что бы не дерзнуло воображение человека, а Смертные перенимают жизни одни у других, а Новое мнение губит предшествующее, а То, что у нас под рукой, нравится нам. а Всё преходяще, природа всё претворяет, а Познание истины порождается в нас чувствами, а Всякому чувству дана своя область, а Показания чувств всегда верны, а Всё сущее ничто по сравнению со Вселенной, а Нет вещи, которая могла бы возникнуть и расти одна, а Где-то должны существовать другие скопления материи, а Что меняется, то разрушается и, следовательно, гибнет, а Мы вращаемся и пребываем всегда среди одного и того же. а Здоровье не составляет у человека отдельной части, а Богом был тот, кто впервые открыл разумную основу жизни, а Почему ты не уходишь из жизни, как пресыщенный сотрапезник? Почему ты стремишься продлить то, что погибнет?., а Потрясенные горы отбрасывают голоса к светилам, а На что ни посмотрит больной желтухой, всё ему кажется желтоватым, а Если слюна человека коснется змеи, она погибает, а Страхи и заботы не боятся оружия, а Лучше подчиняться, чем властвовать, а Из источника наслаждений исходит нечто горькое, а Некая скрытая сила рушит дела человеческие.

Лукреций выдвинул аргумент — очеиь впечатляющий, очеиь понятный и очень красивый:

• Заявляющий, что «нельзя ничего знать», поступает более чем странно: своим незнанием он пытается доказать знание о своём незнании. Но это всв равно что в тёмной комнате утверждать всесилие мрака.