ЛИБЕРАЛЬНО-АКАДЕМИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИИ ИСТОРИИ

Выработка теоретико-методологических основ истории, начавшаяся еще в Просвещении, в общих чертах была завершена во второй половине XIX — начале XX в. в либерально-академической философии истории, утвердившей историю в качестве отрасли научного знания.

Относительно недолгое время Михаил Матвеевич Стасюлевич (1826—1911) преподавал в Петербургском университете, где вел занятия по истории средних веков, а в 1860—1861 гг. читал философско-исторический курс «Историомантия в ее связи с общим развитием цивилиза-ции». Итогом философско-исторических занятий Стасюлевича стала книга « Опыт исторического обзора главных систем философии истории» (СПб., 1866). В 1902 и 1908 гг. она была переиздана под заглавием «Философия истории в ее главнейших системах».

В 1861 г., будучи экстраординарным профессором, он покинул университет. Дальнейшая жизнь Стасюлевича была связана с издательско- редакторской деятельностью в главном органе русских либералов журнале «Вестник Европы».

Поводом, подтолкнувшим Стасюлевича к размышлениям о философских и теоретических вопросах исторической науки, стал предпринятый им разбор диссертации Т.Н. Грановского «Аббат Сугерий», опубликованный в 1850 г.

Статус философско-исторического метода у Стасюлевича получила историческая критика. Точнее, приемы исторической критики пресле-довали, согласно ученому, две цели: филологическую и философскую. «Теперь никто не сомневается, — разъяснял он, — что критический путь есть единственно возможный для науки истории.

Рецензия Стасюлевича не осталась без внимания, правда, ему ответил не сам Т.Н. Грановский, а его ученики и коллеги по Московскому университету. «Отечественные записки» поместили сразу два ответа на критику Стасюлевича. Автором одного из них был И.К. Бабст, другая была подписана инициалом N. «Москвитянин» напечатал рецензию П.М. Ле-онтьева (одного из самых активных пропагандистов псевдоклассического образования) на магистерскую диссертацию Стасюлевича «Афинская игемония». П.М. Леонтьев сам признавался, что взяться за разбор магис-терского рассуждения Стасюлевича его побудила критика последним Т.Н. Грановского. Игнорируя трактовку Стасюлевичем афинской гегемонии, П.М. Леонтьев выискивал фактические и филологические неточности и разночтения, указывал на мелкие ошибки и упрекал в незнакомстве с исследовательской литературой. Рецензент пытался представить диссер-тацию как нагромождение противоречий, нелепостей и ошибок и тем самым подчеркнуть научную некомпетентность Стасюлевича.

Более корректной и содержательной оказалась статья И.К. Бабста «Несколько замечаний по поводу критики г. Стасюлевича на книгу “Аббат Сугерий, историческое рассуждение Т. Грановского”». В ней И.К. Бабст высказывал собственную точку зрения по целому ряду конкретно-исторических вопросов, в частности, давал оценку личности Карла Великого и созданной им империи. Особый интерес представляет «краткий очерк постепенного развития феодальной системы», включенный в статью.

Статья N. «Еще несколько заметок на статью г-на Стасюлевича о сочинении г-на Грановского “Аббат Сугерий”» была написана в жанре критики критики. Автор статьи не занимался ученым очернением Ста-сюлевича, как П.М. Леонтьев или частичным отстаиванием тезисов Т.Н. Грановского, как И.К. Бабст, а критиковал, порой переходя наличности, теоретические выкладки Стасюлевича. Он не убеждал в необходимости научному сочинению быть популярным, а критиковал отделение науки от практики, пользы, возвышение науки над обыденной жизнью, образно называя такую позицию «воздухоплавательной точкой зрения». Спустившись на землю и углубившись в исторические аналогии, он ок-рестил подход Стасюлевича «схоластической критикой» и вообще усом-нился в необходимости рецензенту иметь собственное мнение.

Стасюлевич вынужден был отвечать, правда, не для того, чтобы опро-вергнуть выдвинутые в свой адрес нелепые обвинения, а с целью прояснить как свою методологическую позицию, так и, уже в качестве частного замечания, уточнить свою трактовку афинской гегемонии и свое понимание генезиса феодализма. Он вновь сетовал на недостаточную разработанность методов исторической критики в историографии. Стасюлевич настаивал на том, что нравоучительная точка зрения на историю или, как ее разновидность, служение исторической науки политическим целям, устарели.

161

В следующем, 1851 г. Стасюлевич выступил в «Москвитянине» еще с двумя рецензиями: на диссертацию И.К. Бабста и на книгу немецкого историка А. Бёка, в которых возвращался к некоторым положениям прошлогодней дискуссии. Стасюлевич указывал на три обстоятельства, способствовавшие в последнее время развитию исторической науки: сближение историографии с другими дисциплинами, что привело к заим-

11 Зак. 3066 ствованию как новых данных, так и новых методов; расширение круга письменных источников, в первую очередь эпиграфики; распространение и совершенствование методов исторической критики.

Сам же Стасюлевич предпочитал называть его синтетическим методом, которому противопоставлял, соответственно, метод аналитический. Аналитический метод — всего лишь синоним критического метода. Его смысл: обработка источников и установление фактов.

В последующие годы Стасюлевич возвращался к обоснованию своих методологических взглядов главным образом в предисловиях к учебным пособиям по истории средних веков. Историческая методология, применяемая к нуждам исторического образования, переходила здесь в разряд исторической методики. В отличие от монографических исследований, лекционные курсы охотнее перенимали приемы популяризации изложения. Однако и в этом случае занимательность не должна быть их главной целью, а допустимым сопутствующим результатом.

XIX в. раскрыл перед историками новое поле деятельности: к исследованию прибавилось «педагогическое применение» истории. История как учебная и академическая дисциплина требовала уточнения и конкретизации своего теоретико-методологического базиса. С одной стороны, это привело к философской интерпретации теоретических проблем исторической науки, с другой — к разработке вопросов методики исторического преподавания. Стасюлевич попытался дать свое истолкование обеих новых перспектив, раскрывающихся перед историографией.

Вопросам методики преподавания истории были посвящены предисловия «О формальном и реальном методе преподавания истории» и «Еще о формальном и реальном методе преподавания истории», открывавшие первые два из трех томов «Истории средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых» (СПб., 1863—1865).

Основной недостаток формального преподавания состоит в том, что оно «проходит даром для главной цели образования, а именно для исторического развития мысли». В противоположность формальному, реальный метод направлен на преимущественное изучение источников. Освоение исторических памятников — первый шаг в историческом образовании, он закладывает те фундаментальные знания, которые уже не могут быть фальсифицированы априорной исторической схемой. Напротив, знание источников служит критерием для принятия или опровержения той или иной исторической доктрины. Развитие мышления, а не удержание в памяти набора дат и фактов составляет цель исторического образования. В этом Стасюлевичу видится и его общественное значение.

К реальному методу, опирающемуся на изучение источников, подводит и неустранимая субъективность всякого исторического знания. Субъективно подбирает и излагает материал автор исследования, субъективно интерпретирует факты ученый, пишущий монографию, субъективно освещает исторические события их свидетель. Наслаивающаяся одна на другую субъективная трактовка фактов неизбежно их искажает и создает эффект «глухого телефона». И если субъективизм в исторической науке невозможно устранить, то его следует минимизировать. Самостоятельность мышления — одно из таких профилактических средств, нейтрализующих крайние проявления субъективизма. Еще один способ приближения к истине — сверка различных, порой даже противоречащих друг другу, свидетельств. Разумный скептицизм дополняется филологическим и философским анализом текстов источников. А это уже задача исторической критики.

Хотя историография и не должна превращаться в служанку современной жизни, угождающую ее политическим и иным интересам, она остается частью мировоззрения породившей ее эпохи. Историк не обитает в безвоздушном пространстве и волей или неволей воплощает в своем творчестве веяния моды, социальные симпатии и антипатии, личные обиды и иллюзии. Другое дело, что не они должны определять исследо-вательскую интенцию его работы.

Стасюлевич, правда, рассматривает и философию истории как науку. Он не различал философско-историческую и социальную проблематику, что, впрочем, характерно для его времени. Задача, возникающая перед философией истории, состоит в научном истолковании человеческого общества. Становление философии истории в качестве науки — современный этап философско-исторических поисков. Философия истории как наука не может быть старее истории как науки. Если научное совершеннолетие историографии начинается с XVIII в., то философско-историческое развитие наступает как ее методологический этап.

В XVIII столетии появилось и само имя «философия истории», хотя, конечно, проекция философских представлений на данные историографии осуществлялась и раньше. Но только в рамках просветительского мировоззрения, часто за рационалистичность нарекаемого антиисторическим, появилась формулировка вопросов, на которые невозможно было найти ответ в существующих дисциплинах. Согласно Стасюлевичу, это «во-первых, вопрос: существуют ли положительные и неизменные законы исторического развития человеческих обществ? И, если существуют, то, во-вторых: каковы эти законы?» Если жизнь строится на началах разума, то в каких формах разум проявляется в том, что мы называем историей? Формулой развертывания разума в истории стал прогресс. Точнее, история представляет собой ничто иное, как прогресс разума. Идея прогресса, по существу, давала ответ на вопрос о законах истории. Исторические изменения происходят в силу тех же принципов, которые приводят к совершенствованию и развитию разума в его различных проявлениях, от науки до нравственности. Как замечал Стасюлевич, имея в виду теорию прогресса, «до XVIII столетия для философии истории не доставало научного начала».

Изменение взглядов на историю зависит от развития философского знания. Даже идея прогресса не означает, что существует универсальная, пригодная на все времена и для всех народов философия истории. Прогресс — изменение, в смысле улучшения, совершенствования разума, проявления которого мы называем историей, а знание о нем — философией истории. Философия истории, таким образом, сама изменчива, т. е. в исторической проекции, относительна. Так обнаруживается историчность самой философии истории. Ее содержание лучше всего раскрывается в ее истории, т. е. в истории философии истории. «Таким образом, — заключал Стасюлевич, — для философии истории, как и для чистой философии, возможно только историко-критическое существо-вание, но не догматическое». Изложение философии истории лучше всего вести как историю философско-исторических систем.

Стасюлевич формулировал основные вопросы, ответить на которые призвана философия истории: как складывается представление о целом (человечестве)? каковы общие законы истории? что такое историческое познание? Доминирующей в философско-историческом знании оказывается гносеологическая проблематика. Каждая эпоха создает свою «теорию философии истории». Так возникают различные философско-исто- ри-ческие школы. Однако их видимое многообразие может быть сведено к двум основным формам. Первую из них можно назвать «теорией вечного исторического круговращения», вторую — «теорией вечного исторического прогресса».

Философия истории, как и вообще философия, — продукт человеческого разума. Двусмысленность самого термина «история» — одновременно событие и рассказ, факт и мысль — только укрепляет разумную или субъективную основу философии истории. Историческая событийность творится сразу в двух временных измерениях: в прошлом — участниками, в настоящем — исследователями. Определяющими для философии истории становятся представление об активности субъекта, располагающего миром как представлением, и идея целостности, т. е. представление о человечестве как целом. Согласно озвучиваемой Стасю- левичем рационалистической установке, задача философии истории состоит в обнаружении в истории разумного начала. История структурируется в соответствии с той системой идей и дедуктивным порядком, КОТОрый предлагает разум. Поэтому «существенную часть своего содержания история получает от разума, что даже история человечества в известном смысле есть ни что иное, как история этого разума».

Однако Стасюлевич не ограничивался принятой еще с эпохи Просвещения рационалистической трактовкой истории, провозглашенной в приведенных цитатах. Он имеет в виду «общественный разум», индуктивно выводимый согласно естественно-правовым формулам. Более того, ученый предлагал рассматривать историю по аналогии с сис-темой «чистого разума». Иными словами, «главным предметом ее останется всегда общественный разум и законы его развития, которые не только не противоположны чистому разуму, но даже служат его наглядным выражением». Общество является таким же субъектом истории, как личность — субъектом своих действий. Целостность общества и его разум не выводимы из суммы составляющих его индивидов. Стасюлевич обозначал те допущения, которые позволяли в том числе и исторический процесс считать проекцией априорных форм «чистого разума». В истории исследователь видит те же формы и те же законы, по которым функционирует трансцендентальная система. Разум встроен в следующую последовательность: внешние впечатления оказывают воздействие на волю человека, осознание которой приводит разум к формулированию идеалов; идеалы, со своей стороны, определяют деятельность воли, которая направлена на внешний мир. Схожий сценарий действует и в жизни обществ: внешние условия существования общества (климат, почва, географическая среда и т. п.) сказываются на коллективной воле народа, рефлексивная обработка которой приводит к формулированию идеалов данного общества; эти идеалы составляют определение воли, действие которой во внешнем мире и производит исторические события. Такова аналогия между «общественным разумом» и «чистым разумом». Выявить систему идей «общественного разума» означает понять ход истории. Каждому историческому процессу соответствует своя система и комбинация идей, поэтому историческое познание будет состоять в выявлении такой системы. Народ, общество — носитель определенной системы идей. Стасюлевич предлагал и к обществу, его состояниям, соответственно, и к истории, относиться как к проявлению определенной идеи. Как разум — система идей, так и общество — система идеалов, целей, представлений, убеждений, которыми оно руководствуется и стремится реализовать. Общество не может существовать без своей идеи, история прекращается, когда иссякают идеи, не возобновляется порождение новых смыслов. Без идеи общество утрачивает свое содержание, теряет свою определенность. При этом идеи не привносятся извне, они порождаются самим обществом как ответ на те внешние обстоятельства и получаемые от них впечатления, в которых оказывается общество.

История, таким образом, может пониматься как история идей, согласно которой факты будут группироваться не в хронологические ряды или этнические комплексы, а подбираться в соответствии с той идеей, которая в них воплощается. Завершая анализ философско-исторических взглядов Стасюлевича, повторим вслед за историком, что «всякое общество есть ни что иное, как известная идея и известная система».

Вся жизнь Владимира Ивановича Герье (1837—1919) была связана с Московским университетом, по окончании которого он был удостоен сразу двух золотых медалей. Учителями Герье были Т.Н. Грановский, П.Н. Кудрявцев, П.М. Леонтьев и С.М. Соловьев, которым он впоследствии посвятил отдельные работы. Под влиянием С.М. Соловьева была подготовлена магистерская диссертация «Борьба за польский престол в 1733 году», защищенная в 1862 г. В 1863 г. Герье в должности доцента приступил к чтению лекций в Московском университете. Его первый курс был посвящен обзору философско-исторических систем и опубликован в 1865 г. под названием «Очерк развития исторической науки» (на обложке стоит 1866 г., на титульном листе — 1865). На основе «Очерка развития исторической науки» Герье планировал подготовить докторскую диссертацию, но, заинтересовавшись философией и личностью Лейбница, изменил свое первоначальное намерение. Он приступил к написанию диссертации о влиянии Лейбница на философию истории, которая переросла в более масштабное исследование «Лейбниц и его время», опубликованное в двух томах (СПб., 1868—1871) и защищенное в качестве докторской диссертации (1868).

Специальные исторические исследования ученого были посвящены истории Античности, средних веков, истории XVIII в., в особенности Французской революции. Герье постоянно возвращался к обсуждению философско-исторических вопросов в своих выступлениях на заседаниях возглавляемого им Исторического общества при Московском университете, в статьях о Г.В.Ф. Гегеле, О. Конте, И. Тэне. В конце жизни он переиздал, заметно расширив, свой философско-исторический курс под названием «Философия истории от Августина до Гегеля» (М., 1915).

Необходимость разработки философских и, прежде всего, теоретикометодологических основ истории Герье выводил из нужд самой истории. Более того, практика исторической науки служила лучшим источником для выявления исторического метода. Методология истории выводилась из самой исторической науки. И если философско-исторический обзор понимался как отслеживание изменений в методах исторического исследования, реконструкции и описания, то история истории осознавалась как кратчайшая дорога к методологии истории. Философия истории под-черкивает субъективность самой истории. Другая ценность философского подхода к истории — это тот синтетизм, «которым мыслящий человек охватывает всю совокупность истории человечества, ее ход и ее цель». Вполне очевидна субъективность такого синтеза, что может породить сомнение в значимости философии, вызвать скептическое отношение к воздействию философии на историю. Однако субъективизм в истории неизбежен, а синтетичность философии лишь подчеркивает начало субъективного творчества в истории.

В «Очерке развития исторической науки» основоположником философии истории Герье признавал Дж. Вико. Философия истории первоначально сложилась в качестве разновидности всеобщей истории. Точнее, она относилась к тому разделу всеобщей истории, в котором давались общие принципы и обзор исторического процесса. Философско-историческая проблематика выводилась из всемирно-исторической точки зрения. В этом отношении и русская история имела свою философско-историческую экспликацию: проблему соотношения России и Запада, что стимулировало разработку истории культуры или цивилизации. Тем не менее, в первом издании своего философско-исторического обзора Герье негативно оценивал первоначальный результат взаимодействия истории и философии. Лишь в первой половине XIX в. ситуация несколько изменилась: философия раскрыла перед историками мир духовных явлений, а на перспективу посеяла семена будущей плюралистической концепции факторов. Впоследствии ученый отодвинул начало философии истории в более ранние времена, связав с христианством те условия, которые сделали возможным философский взгляд на историю.

Внешние обстоятельства, привязывающие историографию к потребностям современности, привносят субъективный элемент во всякую научную работу. Значение субъективизма в исторической науке сказывается в относительности получаемых выводов, требующих обязательной поправки на личность, эпоху и т. п. Однако это не устраняет уверенности Герье в научности истории. Проблемы, задачи, методологические приемы исторических исследований разнятся в зависимости от эпох, варьируют в силу личных способностей и пристрастий ученых. Поэтому не может быть универсальной философии истории как и раз и навсегда данной методологии. Философия и методология истории имеют силу убеждения, а не объективной истины. С ними можно соглашаться или не соглашаться, принимать их или нет, но их нельзя игнорировать.

Герье очень неохотно говорит от себя, рассматривая философские проблемы исторической науки, предпочитает высказывать свое мнение, излагая чужую точку зрения. Философия истории Герье эксплицируется, как правило, лишь при разборе им чужих концепций. Историографическая традиция выступала поводом для теоретико-методологического самоопределения.

Такую традицию для Герье составляли ученые и мыслители предшествующего поколения: Т.Н. Грановский, П.Н. Кудрявцев, С.М. Соловьев, С.С. Уваров, П.Я. Чаадаев, славянофилы и западники. В 30—50-е гг. XIX в. в русской исторической и философской мысли активно обсуждался вопрос об отношении «национального духа к общечеловеческому просвещению», и были заложены основы профессиональной или университетской философии истории, исследующей, преимущественно, вопросы теории и методологии истории. Теоретико-методологическая проблематика еще не доминировала у Т.Н. Грановского, П.Н. Кудрявцева и их современников, но она стала преобладающей в философско-исторических разысканиях Герье и его учеников.

Основными требованиями к историческим сочинениям для Герье выступают: использование научного метода, полнота описания, выражение национального духа, следование началам гуманизма, т. е. общечеловеческой или, что для Герье одно и то же, европейской культуры. Главное же требование сводится к документальности исследования, настоятельно возвращающее историка к источнику. Герье неоднократно рассуждал о том, может ли (и каким образом) история быть наукой. Даваемые им ответы не были однозначными, но исследователь никогда не сомневался в научности истории, понимая при этом, что история как наука по целому ряду параметров отличается от естествознания. Во многих отношениях она близка литературе и искусству. Несмотря на все успехи историографии XIX в., научность истории видится Герье лишь в качестве отдаленной перспективы. Причем научность не может быть достигнута простым перенесением методов естествознания на историю. Критерии научности историографии должны быть выработаны самими историками в ходе своей исследовательской практики. Субъективность исторического метода, недоступность прошедшего непосредственному наблюдению историка — главное затруднение в отождествлении истории с ес-тествознанием. Но два обстоятельства сохраняют уверенность в возможности истории сравняться с естественными науками — это единство человеческой природы и закономерность всех естественных, т. е. объективно происходящих, в том числе и исторических, процессов. История, достигшая научной зрелости, должна устанавливать причины и общие законы, управляющие явлениями, руководить усилиями человека, определять условия крупных событий и т. п. Но главное здесь: способность открывать законы. В статье о И. Тэне Герье впервые использовал термин «историология» в смысле «теории исторических законов».

Герье очень осторожно относился к теории факторов и если и принимал ее, то со значительными оговорками. Больше всего возражений у него вызывало признание доминирующей роли природно-климатической среды в историческом процессе. Более значимой исторической силой ученый признавал идеи. Это обстоятельство не позволяло прямо отождествлять историческое явление с естественным. Законы царства природы не могут дать исчерпывающее описание царства свободы. Природная необходимость не в силах истолковать принципы разумного существования. История не выводима из природы, по крайней мере, этого нельзя утверждать без дополнительных разъяснений. Причинно-следственный детерминизм природы, задающий механистический взгляд на мир и соответствующую модель описания явлений, не согласуется с це- леполаганием действующих в истории людей, с морально ориентированными поступками личностей. С точки зрения историка совершенно недопустим дарвинизм в качестве объясняющей исторические явления схемы. Дарвинизм рассматривает историческое человечество по мерке естественного состояния с его войной всех против всех. Но обратной дороги нет. Даже если антропологические характеристики человека за исторический период не изменились, то существенно вырос уровень нравственного сознания людей. Сомнение Герье в значимости для истории природного фактора ожидаемо и понятно. Природа истории необходима как условие, сцена действия, фон, если хотите, но не как творческое начало, не как созидающая историю сила.

Основой сближения истории с психологией служит общий предмет исследования — человек. Зная психологию людей определенной эпохи, становятся понятны и исторические события. Психология призвана дать истории научное обоснование и в итоге решить главный вопрос всякого научного знания — вопрос о законах явлений. Как писал Герье, «с помощью психологии история должна была сделаться наукою. Руководясь психологическими данными, историк должен был открыть законы, уп-равляющие движением истории, свести самые сложные исторические явления на простые формулы и объяснить необъятную область челове-ческих судеб, где, по-видимому, царствует случай и произвол, действием стройных механических сил, и таким образом превратить науку прошедшего в знание будущего». Научно могут быть исследованы лишь те явления, которые доступны наблюдению. Внутренний мир человека, его психические состояния наблюдаемы лишь в своих проявлениях. Одно из таких проявлений — история, другое, более привычное, — физиология. Ближе всего историк подходит к анализу психических состояний тогда, когда пытается установить мотивы поступков исторических деятелей. Психология — ключ к пониманию личности в истории. Итак, законы психологии — это еще не сами законы истории. Психология связывает историю с миром физических явлений и, объясняя исторические явления исходя из явлений физических, выводит историографию на уровень позитивной науки. В этом состоит назначение «психической механики». Формулирование законов позволяет перейти от истории как повествовательного изложения фактов к истории как науке.

Концепция личности — главный пункт расхождения Герье с И. Тэном. Для московского историка личность — минимальный фрагмент исторической реальности, доступный наблюдению. Причем в истории мы по преимуществу имеем дело с личностями. По словам Герье, «в истории самое конкретное явление и самый естественный предмет для наблюдения представляет собой отдельный человек». Исторический субъект не может дробиться далее, например, на психологические или душевные состояния личности или на факты воздействия среды на личность. Многообразие душевных состояний не нарушает целостность личности, точно так же как разносторонние влияния среды не лишают личность субстанционального единства, ее самотождественности.

В заключение можно отметить следующие особенности философско- исторических взглядов Герье. Поводом для высказывания собственного мнения по философско-историческим проблемам для него служил анализ чужих исторических и философско-исторических концепций. Отсюда философия истории Герье представляет собой обзор различных фило- софско-исто-рических систем, появление которых он относил в разных своих работах то к XVIII в. (Д. Вико), то связывал их с христианством.

Тем не менее, современная философия истории питается из нескольких источников. С одной стороны, — это потребности современной жизни, с другой, — неустранимая субъективность самих исторических исследований. Наиболее актуальным, полагал Герье, остается обоснование научности исторических поисков. В связи с этим он обозначал и свои требования к научно-историческому исследованию: разработка собственного метода, максимальная полнота описания исторического материала, выражение в историографическом произведении национального духа, а также идеалов гуманизма, отождествляемых им с ценностями европейской культуры. Герье указывал и на нравственное требование добросовестности исследования, стоящее перед ученым. Из методологических приемов он отмечал сравнительно-исторический метод, критиковал абсолютизацию природного фактора при историческом исследовании, в противоположность которому подчеркивал значение идей и личности в истории. Одним из способов обоснования научности историографии он полагал психологизацию, считая, вслед за И. Тэном, что от законов психологии легче прийти к законам самой истории.

Выпускник юридического факультета Московского университета Кон-стантин Николаевич Бестужев-Рюмин (1829—1897) в течение семнадцати лет занимал кафедру русской истории Петербургского университета (1865—1882). Наиболее крупные его произведения — это диссертация «О составе русских летописей до конца XV в.» (1868) и два тома «Русской истории» (1872—1885), написанные на основе курса лекций, читавшихся в университете. Философско-исторические взгляды Бестужева-Рюмина во многом сложились еще до его прихода на кафедру русской истории, когда он в качестве журналиста печатал в различных журналах, прежде всего в «Отечественных записках», критические обзоры современной исторической литературы. В своих статьях Бестужев-Рюмин выступал, с одной стороны, оппонентом радикальной публицистики 1850-х — 1860-х гг., а с другой, критиковал историческую концепцию «государственной школы». Сам ученый однозначно считал себя последователем славянофильского учения, активно пропагандировал теорию культурноисторических типов Н.Я. Данилевского, покровительствовал B.C. Соловьеву. Однако его взгляды на философию истории соотносились не только с общими принципами «московского кружка», но и исходили из выдвигаемых современной наукой требований к историографии. Не миновал Бестужев-Рюмин и увлечения позитивизмом. Он, в частности, перевел на русский язык «Историю цивилизации в Англии» Т.Г. Бокля.

Философская установка при изучении истории задавалась Бестужевым-Рюминым с позиции, примиряющей крайности славянофильского и либерально-западнического подходов. Русский ученый критиковал представление об однонаправленности прогресса в истории, считал, правда, с оговорками, православие отличительной чертой русской народности, верил в грядущее величие славянства и его вклад во всечеловеческую культуру, мечтал о федеративном устройстве славянского союза во главе с Россией и в то же время положительно оценивал реформы Петра I, полагая их неизбежными, признавал, что научно-техническое, культурное и умственное развитие России было вызвано влиянием Запада.

У Бестужева-Рюмина не вызывала сомнений необходимость в знакомстве с достижениями западноевропейской истории и науки, он лишь подчеркивал, что нельзя на этом останавливаться и только этим ограничиваться.

Разбору славянофильской концепции Бестужев-Рюмин посвятил не-большой цикл статей «Славянофильское учение и его судьбы в русской лите-ратуре», напечатанный в 1862 г. в «Отечественных записках». Давая общую оценку славянофильской концепции, он, в частности, писал: «Мы глубоко уважаем славянофилов именно за то, что они признают верховное значение сознания и первым условием поступательного движения ставят свободу слова, вследствие чего и восстают против всякого насилия, откуда бы оно ни шло; но торжество сознания медленно: вот где подводный камень учения об единогласии, одного из основных начал славянофильской доктрины... Вообще воззрение славянофильское слишком целостно, слишком идеально и потому вполне верно только в крупных чертах: история для них является едва ли не чем-то внешним; внутренняя же сущность остается неизменна». Со своей же стороны русский историк подходил к славянофильскому учению избирательно и заимствовал лишь то, в чем видел положительный смысл.

Созвучие своим настроениям, а в какой-то степени их воплощение Бестужев-Рюмин встретил в книге Н.Я. Данилевского «Россия и Европа». Он отдает отчет, что мысли, изложенные Н.Я. Данилевским, высказывались и другими авторами (Вико, Рюккерт, Фриман), но только Н.Я. Данилевский развил их «полно, обстоятельно и широко». Да и сам Бестужев-Рюмин ранее неоднократно высказывал схожие убеждения. Так, в 1859 г. в обстоятельном историографическом обзоре «Современное состояние русской истории как науки», посвященном разбору первых восьми томов «Истории России с древнейших времен» С.М. Соловьева, он рассуждал о народе «как о живом развивающемся организме», а имея в виду специфику периодизации истории вполне в духе биологизма «естественной системы истории» Н.Я. Данилевского, отмечал, что «периоды суть органические ступени развития и более ничего». Рассматривая в той же статье «отличительные черты русской истории», Бестужев-Рюмин указывал на «невоинственный, а мирный» характер русской колонизации. Во вступительной лекции в курс русской истории, с которого началась преподавательская деятельность Бестужева-Рюмина в Санкт-Петербургском университете, он приходил к мысли о непередаваемости начал исторической жизни, в частности, о непрочности пересаженных учреждений, и о необходимости терпимо относиться к различным формам и направлениям исторического развития, воспринимать в них не только дурное, но и хорошее. Основной и более всего плодотворной мыслью Н.Я. Данилевского Бестужев-Рюмин считал представление о прогрессе в истории как о многонаправленном движении.

Помимо этой идеи русский ученый ценит в Н.Я. Данилевском то, что «в науку историческую он вносит метод и объективность естествознания». Сам стремясь обосновать и утвердить историю как науку и по- позитивистски видя путь к этому в сближении истории с другими науками, прежде всего с естественными, Бестужев-Рюмин остерегается от увлечения произвольными обобщениями, ведь обобщение — всего лишь «удобная остановка для мысли, теряющейся в многообразии фактов». Обобщение должно быть следствием индуктивной обработки фактов, и только. «Конечно, — пишет он, — чем большее число фактов разнородных принято во внимание при обобщении, чем строже обобщающая мысль держалась выводов, прямо из нее истекающих, тем более способствует оно дальнейшему движению науки, ибо возможность и необходимость этого движения не должна ни на минуту быть упускаема из виду, под страхом счесть неполную и относительную истину за полную и абсолютную, Немцев — за все человечество, цивилизацию XIX в. — за нор-мальную цивилизацию». Именно такой фактографически обоснованный подход к истории Бестужев-Рюмин видит в книге Н.Я. Данилевского.

Симпатией к идеям Н.Я. Данилевского проникнуты рассуждения Бе-стужева-Рюмина о том, что историческая жизнь разных народов как бы дополняет одна другую, проявляясь в разных национальных историях разными сторонами. Не согласен он и с делением народов на исторические и неисторические, предложенным «учителями нашими Немцами». В том же ключе формулирует он и идею всеобщей истории: «Всеобщая история только тогда станет в полном смысле всеобщею, когда она будет обнимать все народы, не пренебрегая и теми, которые почему-либо не успели развиться». Отсюда понятен и его вывод: «Принять мысль г. Данилевского значит отказаться от великой неправды, совершаемой так давно уже просвещенными народами».

Более того, Н.Я. Данилевский теснее всего приближается к тому идеалу ученого-историка, который рисуется Бестужеву-Рюмину. Ратуя за сближение истории с жизнью и понимая под последней, с одной стороны, совокупность реальных фактов, а с другой, — идеалы и нужды настоящего, он и в историке хочет видеть практического деятеля, сторонящегося неоправданных отвлеченных философских обобщений.

Однако в русской науке Н.Я. Данилевский не одинок. Он — продолжатель дела славянофилов, этих, по словам Бестужева-Рюмина, «первых носителей настоящего русского сознания». От хаоса соображений, разброда недоговоренных мыслей, тумана предчувствий и намеков ранних славянофилов Н.Я. Данилевский приходит к систематическому построению славянофильских воззрений. Его относят к поздним славянофилам, как бы намекая на несвоевременность, запоздалость его мыслей, но у славянофилов не было догмы, не было канонизированных формул, а лишь общее направление взглядов, не взглядов даже, а настроений. Поэтому Н.Я. Данилевский не мог опоздать. Более того, появление славянофильских идей и их последовательное изложение — закономерный и ожидаемый итог русского исторического развития. Здесь Бестужев-Рюмин обращается уже к мысли С.М. Соловьева о переходе русской истории в эпоху Петра I из периода чувства в период мысли, т. е. «от цельного инстинктивного творчества... к сомнениям, проверке, критике». Следующий этап — критика чужого — «едва начинается на нашей памяти», и труд Н.Я. Данилевского принадлежит уже этому новому этапу.

У С.М. Соловьева Бестужев-Рюмин заимствует и представление об истории как науке народного самосознания или самопознания. В большинстве своих работ он настаивает, что обязанность историка — быть «выразителем народного самопознания», «если история народа есть его самосознание, то, следовательно, народ в своей патриотической жизни постепенно раскрывает свои нравственные свойства». В первом томе «Русской истории» Бестужев-Рюмин обозначает два мало совместимых взгляда на историю: как на собрание редкостей, «повествование о достопамятных событиях» и как народное самосознание. Последний взгляд, соответствующий и установке на историю как науку, направлен на понимание внутренней связи фактов. В отличие от С.М. Соловьева, Бестужев-Рюмин расставляет в истории иные акценты, выдвигая на первый план не политические события, а явления внутренние, бытовые и культурные. Более того, согласно его точке зрения, «во внешней жизни народа выражается его внутренняя жизнь». Поэтому не следует строго отде-лять изложение внешней истории от внутренней, а, напротив, так груп-пировать факты обоих порядков, чтобы передать «сущность предмета» и «дух времени». Однако внутренняя жизнь никогда исчерпывающим образом не проявляется в явлениях внешней жизни. Наиболее полное ее выражение возможно «только в целой жизни человечества, ибо то, что могло не выразиться в жизни известного народа или известной эпохи, выразится в другом народе, в другой эпохе; то, что не полно выразилось в одном, уяснится, проявившись шире, в другом». Интерес к внутренней истории, таким образом, не замыкает исследователя в пределах одной эпохи и народа, а неизбежно подталкивает искать аналогичные проявления, быть может, более яркие и точные, в иные времена и у иных народов. Для понимания внутренней жизни необходима всемирно-историческая точка зрения, которая, в свою очередь, коренится в представлении об однообразии, идентичности основных элементов внутренней жизни народов.

Что же составляет внутреннюю жизнь народа, раскрываемую историей как его самосознание? Это должны быть устойчивые, вариативно воспроизводимые из поколения в поколение, из эпохи в эпоху представления, формы жизни, бытовые комплексы и т. п. Иными словами, «только более постоянное, более прочное может быть предметом народного самосознания, только в нем выражается народная физиономия, только его движения, изменения составляют сущность народной жизни, определяют ее рост и развитие».

Внимание исследователя, сосредоточившегося на внутренней истории, должно быть обращено, прежде всего, к верованиям, учреждениям, быту, а не к лицам и внешним событиям. В этом отношении внутренняя история может сближаться, хотя полностью и не отождествляться, с историей цивилизации или историей культуры. Для внутренней истории недостаточно довольствоваться только собственными установленными фактами, она неизбежно заимствует и синтезирует данные, добываемые в других науках о прошлых состояниях общественной жизни: истории права, истории церкви, истории литературы, истории науки и проч. «Вза-имодействие всех этих сторон, — поясняет Бестужев-Рюмин, — вот со-держание истории цивилизации. Ее предмет — общество в его нравственном и материальном развитии».

Подобная задача обязывает историка к всестороннему изучению прошлого, для чего необходимо привлекать результаты других наук. В то же время Бестужев-Рюмин постоянно ратует за сближение истории с жизнью, за понимание истории с точки зрения задач и проблем современного общества, т. е. за смысловую модернизацию прошлого. Жизнь позволяет наполнить историю реальным содержанием, опереть ее на прочно установленные, бесспорные факты, признаваемые если и не с очевидностью, то с максимальной долей вероятности. С одной стороны, это предполагает тщательный анализ источников и отбор фактов, а с другой, — более «широкий» взгляд на деятельность историка со стороны других наук, что позволяет лучше оценить научное значение самой истории, утвердить и обосновать ее научный статус. Первое направление ведет к разработке источниковедения и историографии, второе, — к методологии и эпистемологии истории.

В то же время само заимствование историей выводов и материалов других наук стало возможно благодаря тому, что в изучении гуманитарных и общественных дисциплин в течение XIX в. ясно обозначилось историческое измерение: появились история права, история литературы и т. п. История постепенно становится универсальной объясняющей основой в других науках. Как писал Бестужев-Рюмин, «самые возвышенные вопросы, и самые простые общественные отношения, так или иначе соприкасаются с историею, входят в нее, в ней находят оправдание, или осуждение; все учреждения общественные, и все наиболее отвлеченные вопросы умозрения имеют свое место в истории, должны опираться на нее». В частности, и «развитие философского мышления само входит в историю».

Философии истории Бестужев-Рюмин отводил место одной из «форм исторического изложения». Ситуация рисуется ему следующим образом: «Одни историки имеют целью просто воспроизвести в живом образе то, что было, это — история художественная или повествовательная, исторический рассказ; другие хотят судить деятелей прошедшего, это — история субъективная; третьи — желают понять прошедшее в нем самом, это — история научная; четвертые ищут общего начала, из которого исходит вся деятельность рода человеческого, и этим началом объясняют исторические события, это — история философская или философия истории». Философия истории видится Бестужеву-Рюмину как отвлеченная схематизация, не только упрощенно подчиняющая конкретные события гфо- шлого «безусловным формулам», но и набрасывающая перспективы будущего исторического развития. «Заключить все движение историческое в немногие формулы, — развивает он свою мысль, — найти верховное начало, из которого истекали бы эти формулы, заранее определить все будущее развитие — такова горделивая задача философии истории». Традиционная философия истории, строящаяся на умозрительных и метафизических принципах, не удовлетворяет ученого. Он неоднократно критиковал ее в различных своих произведениях за искусственность, незна-ние «азбучных понятий». «Бывают, впрочем, и такие случаи, — отмечал он во вступительной лекции в университете, — когда историческое сочинение остается только памятником эпохи, его вызвавшей, завоевывает себе место в истории общества, и остается совершенно бесплодным в истории науки... Таковы большею частию все, так называемые, философии истории». Однако постоянные попытки построить философию истории заставляют признать, что «видно, сильна потребность в философии истории». Только строить ее надо с опорой на данные конкретных наук. Все обобщения философии истории должны быть индуктивными, или «отвлеченно-реалистическими». Как писал Бестужев-Рюмин, не противоречащая принципам научности философия истории должна возникнуть «не на отвлеченно-идеалистическом начале, а на таком же отвлеченно-реалистическом».

Свою собственную задачу Бестужев-Рюмин видел в выработке основ научной истории. Для этого необходимо, прежде всего, строгое и внимательное изучение источников, сличение их, выяснение обстоятельств и времени их создания. Из установленных таким образом фактов научная история выбирает наиболее «характеристичные», что и отличает ее от летописи. Прежде чем высказывать собственное суждение, следует с максимальной полнотой рассмотреть чужие мнения по интересующему вопросу, поэтому критический метод изложения истории предпочтительнее догматического. Крайняя степень такой академической осторожности часто удерживала самого Бестужева-Рюмина от выражения или конкретизации собственной позиции. К новому взгляду на историческую науку приводит и развитие современного общества, и обработка исторических памятников, и состояние философской мысли.

Николай Иванович Кареев (1850—1931) был одним из крупнейших отечественных историков, занимавшихся историей Западной Европы, в частности, историей Великой французской революции. Ему принадлежит одно из лучших исследований по истории Европы, семитомная «История Западной Европы в Новое время». Основная преподавательская деятельность Кареева была связана с Петербургским университетом, где он состоял профессором новой истории. Однако научный интерес Кареева не ограничивался конкретными историческими разысканиями. Он читал курсы по методологии общественных наук и опубликовал ряд работ по теории и философии истории, а также по социологии: «Основные вопросы философии истории» в 2-х т. (1883), «Со- браные сочинений» в 3-х т. Т. 1 «История с философской точки зрения» (1911); Т. 2. «Философия истории в русской литературе» (1912); Т. 3. «Критика экономического материализма. Старые и новые этюды» (1913); «Теория исторического знания. Из лекций по теории истории» (1913); « Сущность исторического процесса и роль личности в истории» (1914); «Историология (Теория исторического процесса)» (1915); «Общие основы социологии» (1919).

Преподавательская деятельность ученого в Варшавском и Петербургском университетах сосредоточилась на курсах всеобщей истории, а диссертационная, напротив, была обращена к философии истории. Среди философско-исторических исследований Кареева доминирующее положение занимали проблемы исторического процесса, затем исторического знания и преподавания истории. Становление истории в качестве разновидности научного знания было неизбежным и постепенным процессом. Решающими факторами здесь, по мнению Кареева, были: умножение исторического материала; совершенствование критики источников и теоретическая разработка исторической методологии; увеличение числа биографических и монографических исследований в историографии; сближение истории с другими науками, равно как и утверждение в других науках (языкознании, религиоведении, литературоведении, философии, политике, юриспруденции, экономике) исторической точки зрения; применение общего научного «понятия закономерности» к историческим явлениям. Следствием научного совершеннолетия историографии стала и разработка теории исторического процесса.

Началом философии истории как специальной дисциплины, полагал Кареев, следует считать XVIII в. Однако философия истории не охватывает всех теоретических проблем историографии; это лишь один из способов их осмысления. Теория истории опирается не только на философию, раскрывающую законы сущего, но и на психологию и социологию, раскрывающие, соответственно, законы духовной и общественной жизни. Философия приложима к истории, только если понимать под первой науку, «занимающуюся явлениями вообще». Так вырисовываются три точки зрения на теоретическое осмысление истории: «...воссоздать историю по ее условиям — дело феноменологии, найти законы развития — дело номологии, показать действие этих законов среди данных условий и влияние этих условий на процесс развития — задача философии истории». Отсюда и определение Кареевым философии истории «как абстрактно-феноменологического изображения перемен в жизни человечества». Описание явлений, т. е. по терминологии Кареева «феноменология», чем и занимается история, не исключает обобщающего подхода. Сам отбор, фиксация фактов, их осмысление предполагают абстрагирующую точку зрения. Собственно поэтому Кареев и называет философию истории абстрактно-феноменологической дисциплиной. Философско-исторический взгляд на прошедшие судьбы человечества неизбежно вытекает из самой исторической (= феноменологической) установки. Сочетанием априорного и эмпирического, заданного и данного, абстрактного и феноменологического и определяется специфика философии истории.

Определенная зависимость философии истории от историографии побудила ученого искать аналог философско-исторического осмысления в пределах уже известных разновидностей исторического построения. И такой аналог был найден — это всеобщая история. Здесь сошлись специальные историографические и теоретические искания Кареева. Экстенсивное расширение предмета историографии до описания прошлых состояний человечества вполне может, по мысли Кареева, быть сопоставлено с той всеобщностью, которой доискивается философия. Между совокупностью частных историй и всеобщей историей, между всеобщей историей и философией истории различие в степени общности, а не в принципе.

Еще одно предназначение философии истории — уяснение смысла истории, оценка событий и исторических деятелей, суд над прошлым. Подобная установка в отношении истории долгое время признавалась в качестве главной особенности философско-исторического подхода, попустительствуя морализаторству на исторические темы. Однако ученый не воспроизводит буквально устаревшую точку зрения на предназначение философии истории как учительницы жизни, а переинтерпретирует ее с передовых на то время позитивистских позиций: история имеет смысл лишь тогда, когда мы можем признать ее движение прогрессивным. Вопрос о смысле истории, таким образом, есть вопрос о прогрессе.

Двоякое понимание философии истории — с одной стороны, рассмотрение целостного исторического процесса, как он происходит, какие силы в нем действуют и т. п., с другой, искание смысла истории, установление ее цели, оценка исторических событий, деятелей, эпох, — позволяет различать в философии истории или, по словам Кареева, в теории истории, две самостоятельные области. Одну из них он называет историологией, или теорией исторического процесса, другую — историо-софией. В то же время философия истории вслед за историографией не просто восстанавливает прошлое, как оно происходило, но тем самым и познает его. Так обозначается еще одна отрасль философии истории — историка, или теория исторического знания. Историология задается воп-росом «о том, как вообще делается и происходит история». Ближе всего к пониманию специфики историологии подходит социология, и Кареев их часто сопоставляет.

Кроме социологии, историология, воплощающая философскую установку в отношении истории, может быть сопоставлена с онтологией. Точнее, историологию следует понимать как региональную онтологию, как теорию исторического бытия. В «Историологии» Кареев настаивал на необходимости сформулировать теорию исторических явлений на основе «общей теории бытия», что позволило бы устранить все субъектив-ные элементы оценки, желательного и должного в истории и лишь «кон-статировать сущее», т. е. заниматься установлением того, «что есть или бывает, как оно есть или бывает».

Помимо историологии, связанной с социологий, в теорию истории входит историка, или теория исторического знания, сближающаяся с

177

12 Зак. 3066

гносеологией. Проблемы исторической методологии, к которым преимущественно сводится историка, по мнению ученого, представляют интерес только для специалистов-историков, в то время как историоло- гические или социологические проблемы вызывают более широкий интерес. Поэтому, хотя Кареев и посвятил вопросам исторического знания специальное исследование, его работы по теории исторического процесса значительно превосходят не только по численности, объему, но и по подробности, степени разработанности затронутых проблем. Историка изучает «приемы добывания исторических истин», рассматривает «надлежащие способы занятия исторической наукой».

Русский ученый делает идею эволюции основополагающим принципом всех обществоведческих, т. е. допускающих историческое измерение, дисциплин. Он подразделяет эволюцию на неорганическую, органическую (физиологическую и психическую) и над-органическую (культурную и социальную). Теория исторической эволюции оперирует понятиями прогресса и регресса социальных и культурных форм, обозначающими ее крайние, определенные проявления. Системообразую-щими же категориями концепции исторической эволюции выступают понятия традиции и творчества, в динамических взаимоотношениях которых вызревает и главный признак эволюционизма — принцип личности. Историческая эволюция во всех своих проявлениях демонстрирует ослабление традиции и усиление творческого и личностного начала. Иньь ми словами, историческая эволюция имеет органическую (наследственные признаки, психические качества, передающиеся от родителей) и над-органическую составляющие как результат совместной жизни индивидов на основе психического взаимодействия, развивающего «альтрю- изм» и чувство социальной солидарности. Эволюционный подход способен заменить привычное причинно-следственное объяснение. В этом смысле концепция исторической эволюции может разрешить те сложности, которые возникают при поисках исторической закономерности. Кареев, считая все попытки установить законы истории ненаучными, переводил проблему исторической закономерности в компетенцию психологии и социологии. Эволюционная же точка зрения дает возможность остаться на исторической почве.

Для того чтобы понять специфику истории, необходимо представить те позитивистские координаты классификации наук, в рамках которых рассуждают философствующие историки. В кареевской классификации — это науки феноменологические, описывающие факты (к ним относится история и философия истории) и помологические, выискивающие законы явлений (таковы механика, химия, биология, психология, социология). У Кареева нет сомнений в существовании законов, управляющих историческими явлениями. Другой вопрос: принадлежат ли эти законы самой истории. Кареев категорически отрицает существование спе-цифических исторических законов. Поэтому он предлагает говорить не о закономерности, а о законосообразности истории. Историческая зако-носообразность сводится к психологической и социологической. К при-знанию законосообразности исторических явлений ученого подталкивают повторяющиеся элементы, из которых состоит сложная индивидуальность исторического факта. Именно эти элементы могут быть объяснены действием социологических и психологических законов.

В то же время история не может быть сведена лишь к общим тенденциям, раскрываемым социологией. Задача состоит в том, чтобы показать, как и в силу каких причин единая история человечества разнится на множество вариантов. Единство задается общей логикой эволюционных процессов, внутренней закономерностью «исторических организмов». Различия же есть результат внешних условий, неповторимых в каждом конкретном случае. Среди них решающее значение имеют природноклиматические условия или внешняя среда, влияния других народов и расовые особенности. Кареев добавляет к этим причинам еще и условия исторического воспитания народа или над-органические условия жизни, но при этом замечает, что все причины следует рассматривать в комплексе, не абсолютизируя каждую из них в отдельности. В ходе исторического развития значение условий меняется. В начале народ находится под сильным влиянием внешних факторов, затем постепенно решающее значение переходит к культуре и воспитанию. Во взаимоотношениях над-органической среды и личности кроется как главный источник исторического развития, так и исследовательская интрига исторического знания. В ослаблении влияния среды, природных и биологических условий Кареев усматривает признак цивилизованности. Внешние условия помимо климата включают в себя целый ряд географических факторов: ландшафт, качество почвы, водные пути, флору и фауну, а также положение страны относительно других государств.

Как реакция на теорию климата возникла теория расы. Она поднимает вопрос об этнографических условиях истории и в наиболее полном виде реализуется в антропологии. Раса формируется благодаря биологическому закону наследственности. Одновременно с историческим или культурно-социальным процессом идет биологический процесс смены поколений. К вопросу о роли расы в истории примыкает и вопрос о причинах падения цивилизаций. Вырождение расы и застой в исторической жизни народов объясняются Кареевым как результат воздействия ненормальной над-органической среды. Вместе с этим возникает вопрос о норме цивилизационного развития. Стабилизирующие, консервативные формы жизни сразу же отвергаются Кареевым как ненормальные. Нормально, согласно его подходу, все то, что способствует улучшению и развитию. Это, прежде всего, формы социальной организации и культуры, способствующие интенсификации психического взаимодействия, а вместе с ним и всей исторической жизни. В этом отношении культурные влияния и социальное развитие предпочтительнее биологических процессов, формирующих породу. Кареев выстраивает следующую цепочку понятий, по мере сокращения объема получающих большую определенность и содержательность: порода, или антропологическая раса — лингвистическая раса — культурная группа (без национального самосознания) — нация. Дополнительным стимулом для национального самоопределения и, одновременно, одним из факторов исторического развития выступает влияние других, как правило, соседних, народов, вовлекающих этнос в широкий поток исторической жизни, выводящих его из доисторического оцепенения.

Самостоятельный комплекс проблем философии истории составляет искание смысла исторического процесса с субъективной, т. е. человеческой точки зрения. При этом смысл истории увязывается с целеполагающей деятельностью личности: с одной стороны, это цели, которые ставят себе действующие в истории люди, с другой, — оценивающая прошлое деятельность историка. Проблемы смысла и цели истории в большей степени относятся к области философии истории, чем историографии. Точнее, они представляют предмет интеллектуальных усилий историософии. Согласно Карееву, историософию можно понимать как «синоним философии истории». Заложенное в историософии телеологическое понимание исторического процесса способствует утверждению в философии истории метафизической точки зрения, для которой характерно навязывание истории «априорной логичности», поступательно-прямолинейной схемы. В компетенцию историософии входят, прежде всего, вопрос о действующих в истории людях, чаще всего в форме вопроса о роли личности в истории, и вопрос о прогрессе. К области историософии в узком или более точном смысле следует отнести проблемы деонтологии истории.

Формулируя те представления, из которых вырастал деонтологиче- ский взгляд на историю, следует указать на различие отношений человека к действительности. Кареев полагал, что существуют четыре рода наших отношений к предметам и явлениям: теоретические, эмоциональные, утилитарные и этические. Нормативная оценка этих отношений показывает, что отношения эмоциональные и утилитарные являются единичными, сугубо индивидуальными, в то время как отношения теоретические и этические, вне зависимости от объективного и реального характера одних и субъективного и идеального других, могут быть общими для целых групп людей, несмотря на их индивидуальные особенности.

Явления общественные, согласно Карееву, относятся к явлениям моральным, т. е. принадлежат внутреннему миру и являются предметом (данностью) внутреннего опыта. Естественные и моральные науки, как полагал историк, имеют один и тот же предмет и задачи. В обобщенной форме таким предметом является факт, который следует признать результатом наблюдения, данным непосредственного опыта или чужого свидетельства, которое в конце концов можно свести к подобному опыту. Факт — это определенным образом обработанное и описанное явле-ние. Факт — зафиксированное и констатированное в своем существовании явление, явление удерживаемое, растягиваемое в своем существовании благодаря описанию. И естественные, и моральные науки имеют дело с тем, что существует, с реальными вещами (хотя при этом необходимо учитывать, что существование может иметь различные модусы).

Существование представляет первейшую, ближайшим образом, непосредственно данную характеристику таких предметов. Повторяемость их позволяет классифицировать эти предметы. Следующий шаг в научной обработке фактов состоит в установлении причинно-следственной связи между ними, а отсюда вытекает возможность раскрытия законов явлений. Законы моральных наук столь же естественны, как и законы самого естествознания. Все это означает, что «между задачами естествознания и наук гуманитарных и социальных нет и не может быть никакой разницы».

Однако между естественными и гуманитарными науками есть и различие, пролегающее между существованием и долженствованием и сводимое Кареевым «к противоположности между отношениями объективными, или теоретическими, и субъективными, или практическими». Долженствование, регулирующее познавательную деятельность общественных дисциплин, не может быть представлено в виде научного закона. Оно воплощается в принципе, каким человек должен руководствоваться в личной и общественной жизни и который должен лежать в основе общественных форм и порядков. Благодаря творчеству складывается представление о том, что должно, или идея совершенства. В отличие от идеи совершенства, идея нормальности отражает лишь то, что есть в действительности и что можно получить путем исследования фактов. Нормальным признается наиболее часто и постоянно встречающееся. Общественные явления в силу осознанного и идеального поведения человека могут развиваться под воздействием той или иной идеи, стремление к воплощению которой совершенствует их. Аналогичное же развитие естественных явлений невозможно.

Историософия как разновидность философского взгляда на историю делает историческое знание более целостным, стройным и полным. Основные положения историософского подхода заключаются в рассмотрении истории со стороны возможного будущего, что придает историческому процессу целостный вид. Далее, этот подход ставит вопрос о цели истории, достижение которой связывается с совпадением культурных форм с основными мотивами человеческих действий. И, наконец, исто-риософия рассматривает общественные явления с точки зрения их должной формы. Кареев справедливо отмечал, что подобный подход относится уже к области творчества. Общественные явления с историософской точки зрения рассматриваются исходя из представления о должном, из идеи общества. Деятельность, соответствующая этому представлению или этой идее и способствующая ее реализации, является прогрессивной. Последующее развитие идеи прогрессивной деятельности приводит к необходимости установления порядка или формулы прогресса, которая, в свою очередь, черпает материал из исторического процесса, из его законов, из конкретных форм воплощения в истории идеала, понимаемого как цель этого процесса. Научное понимание прогресса проистекает от обобщения действительных фактов, а философское его понимание следует из признания творческой деятельности людей по установке идеалов и стремления к ним. Формула прогресса позволяет взглянуть на действительный, эмпирический ход истории с точки зрения возможной реализации в нем идеальной цели и дать на ее основе оценку исторических явлений.

Научная философия истории опирается на факты, доставляемые наукой, использует формулу прогресса в качестве мерки для оценки хода истории, т. е. рассматривает идеал как основу суждения, а не действительности истории. Все это позволяет научной философии истории как более строгой и последовательной историософии сформулировать смысл истории. Научность достигается путем ограничения творчества при сохранении существенного для историософии деонтологического элемента. По утверждению Кареева: «философия истории есть философская феноменология, историософская формула прогресса — философская но- мология», т. е. она утверждает законы, способствующие воплощению в истории идеала. Социология и психология раскрывают не законы истории или философии истории, а как раз законы прогресса. Номологич- ность прогресса Кареев противопоставляет феноменализму историографии и пишет, что «теория прогресса должна быть полной противоположностью истории». Водораздел между ними проходит по линиям абстрактное — конкретное, законы — явления, внутренне-необходимая связь — случайно-необходимая связь, априорное — эмпирическое. Правда, Кареев признается, что пока не существует удовлетворяющей его теории прогресса. Прогресс прежде всего происходит в интеллектуальной области, осуществляется духовными средствами и охватывает сферу культурной деятельности. В чем же критерий прогресса? В ухудшении или улучшении человеческого существования. Оценку того, прогрессивно или нет историческое развитие, дает «развитая личность, находящая удовлетворение своим потребностям». Прогресс в истории можно наблюдать в развитии интересов высшего порядка, более высоких аффектов (любовь, дружба, филантропия), развитии памяти, воображения, мышления. Все это может привести к вполне практическим последствиям, связанным с сознательной и целесообразной переделкой сначала органической, а затем и над-органической среды.

Подтвержденные историей и соответствующие кумулятивной логике прогресса данные позволяют зафиксировать несколько направлений про-гресса. Первое из них — «умственный прогресс», состоящий в развитии интеллекта, накоплении знаний. Правда, периодически в этой сфере случаются кризисы, революции в научных и философских представлениях, приводящие к смене господствующей системы знаний. Но эти факты не отменяют «умственный прогресс»; они, напротив, предусмотрены, заложены в его специфике. «Умственный прогресс» может проходить путем кризисов и революций, путем критического переосмысления теорий и концепций. Другой вид — «прогресс этического сознания», или нравственный прогресс. Следующая разновидность прогресса — это прогресс общественной культуры, который сводится к усложнению и дифференциации структуры общества. В то же время Кареев специально оговаривал нетождественность понятий прогресса и эволюции.

Эмпирический взгляд на историю видит лишь хаотичное множество отдельных фактов. Задача науки философии в отношении истории состоит в том, чтобы привести эту совокупность разрозненных элементов к единству. Метафизика пытается усмотреть единство во внутренней основе самих процессов, в их субстанциональной взаимосвязи, в заключенном в них смысле, стремится вывести историю из одного начала. Научная философия, напротив, создает объективное единство рассмотрения истории, исходя из ее смысла для человека, т. е. судит исторические явления, каковы они на самом деле на основе представления о том, какими они должны быть. Философия истории представляет собой субъективное, смыслонаходящее отношение к последовательности фактов или объективной эволюции общества, устанавливаемой исторической наукой.

Деонтологический элемент теории прогресса обусловливается тем, что цели личной жизни должны сообразовываться с целями общества, к которому принадлежит личность. Цели общества, в свою очередь, должны иметь в виду прогресс всего человечества и идеальный план истории как переход от менее совершенного состояния к более совершенному. Это долженствование, нудительное отношение плана нашей частной жизни к жизни общества и судьбе всего человечества, известное подчинение, подчинение осознанное, а, значит, свободное, личных целей целям общественным и общечеловеческим и придает нравственный характер формуле прогресса, раскрывающей такое же необходимое в нравственном смысле отношение и в историческом процессе. Требование совершенствования жизни есть нравственное требование. Однако теория прогресса не ограничивается указанием целей жизни и идеального плана истории. Она предлагает и средства к их достижению, что дается формулировкой законов. При этом следует иметь в виду, что цели прогресса осознаются субъективно и таким же образом устанавливаются. Действительность цели прогресса не есть ее реализация, но ее осознание.

Надо признать, что Кареев несколько старомодно, в духе просветительской историографии, трактует деонтологический характер исторического знания. Исторические явления имеют моральное значение, в котором выражается отношение человека к вещи. Но моральное значение понимается Кареевым достаточно широко, а именно как смысл вещи вообще. Соответственно, и смысл исторических явлений есть прежде всего смысл моральный. Исторические явления подлежат моральной оценке, в которой и раскрывается их смысл, «смысл вещи для нас». Кареев убежден, что смысл вещи, явления принадлежит человеку, есть продукт его сознания, результат субъективного отвлечения одного из признаков вещи от самой вещи и признание в нем неизменной сущности вещи, закона явления.

Принципиальная сторона явлений, или деонтологический подход при-сутствует не только в разысканиях историка. Но только исследователь пытается усмотреть идеал или должное положение, с которым сообразуются явления. Эти представления присутствуют и в самой исторической действительности. Это то, что можно назвать «мировоззрением эпохи», «господствующими моральными идеями», «общепринятыми нормами», «духом времени», «бессознательной философией общества». Иными словами, то, что проявляется в религиозных верованиях, и в философии, и в науке, и в литературе, и в искусстве, и в политических учреждениях, и в праве, и в экономическом строе. Так вырисовывается идея интеллектуальной истории, или, по словам Кареева, «истории мысли», сводящейся к изображению смены принципов, составляющих мировоззрение общества в определенную эпоху. Как правило, это латентные принципы, не- отрефлектированные и часто не ясные для самих людей идеи, что, впрочем, не уменьшает их действенность. Интеллектуальная история, или история мысли представляет собой, по большому счету, историю смысла. Историк, изучающий историю мысли, неизбежно начинает философствовать. Он формулирует принципы эпохи, так сказать, оглашает «дух времени», выявляет систему и общую основу этих принципов. Смысл истории не просто вкладывается историком в прошлое, но воссоздается им в качестве целостного, завершенного явления. Смысл, по существу, и есть такая функция целостности. Сами принципы зависят от действия того или другого социологического закона, реализация которого, в свою очередь, требует конкретных условий. Историк, формулируя бессознательную философию общества, критически относится к выявляемым принципам, соотносит их со знаниями, полученными при изучении самой действительности, и признает зависимость действительной истории от массы причин, не имеющих прямого отношения к этим принципам.

Согласно Карееву, сущность исторического процесса состоит во взаимодействии между индивидами, составляющими общество, и духовнообщественной средой. Именно критически мыслящая личность формулирует те идеалы, на основе которых происходит прогрессивное развитие в истории. К объяснению роли личности в истории Кареев подходил с принятой им эволюционной точки зрения. Сама идея эволюции непосредственно заимствуется им у О. Конта в виде концепции социальной динамики и социальной статики, а затем переносится на историю. Следуя же набросанной общей схеме мироустройства, эволюция подразделяется на неорганическую, органическую (физиологическую и психическую) и над-органическую (культурную и социальную). История принадлежит к последнему виду эволюции. Главный отличительный признак исторической эволюции проявляется в усиливающейся роли личного начала.

Личность испытывает воздействия над-органической среды (культуры и общества), но и сама способна, желая перемен, преднамеренно влиять на нее. Такой вид действий относится, по словам Л. Уорда, цитируемым Кареевым, к «антропо-телеологической» стороне исторического процесса. Внутри самой личности надо различать периоды активности и пассивности относительно окружающей среды. Схожее различие можно провести и среди людей, одни из которых принимают деятельное участие в окружающей действительности, другие же «плывут по течению». Можно поэтому говорить о существовании различных степеней пассивности и активности, составляющих, по выражению Кареева, «своего рода лестницу». Общество и культура, состоящие из личностей и вне личностей не существующие, личностями же и видоизменяются. Именно действия людей, изменяющие «данное общественное состояние», и следует признать историческими. Измеряемость их вклада, хотя и не сведена к единому эквиваленту, подразумевает чисто количественное определение исторической личности. Кареев формулирует четыре принципа всякой человеческой деятельности. Первый из них постулирует причинную обусловленность действий и их мотивов. Второй констатирует их управляемость законами. Третий указывает, что действия законов варьируются в разных условиях. И четвертый говорит о случайном сочетании этих условий.

Павел Гаврилович Виноградов (1854—1925), занимавший последовательно кафедры в Московском и Оксфордском университетах, вошел в историю науки как крупнейший медиевист своего времени. Специальные исследования Виноградова по средневековой истории, прежде всего его фундаментальные работы по генезису феодализма, строились не только на изучении фактического материала, но и предполагали восстановление более широкого контекста правовых, экономических и социальных отношений, в которые были включены исторические факты, а также непосредственно ставили ученого перед вопросом об общих закономерностях и развитии этих отношений. Так исследования Виноградова неизбежно выводили его на новый теоретический уровень, побуждая осмыслять проблемы происхождения общества, его эволюции и смерти, норм и правил общественного устройства, взаимосвязей общества с личностью и внешней средой. С другой стороны, логика научных исследований и философские предпочтения эпохи заставляли смотреть на историю как на область строго научной деятельности и стимулировали разработку методологической стороны историографии. Вопросам методологии исторического исследования был, в частности, посвящен специальный семинар Виноградова, пользовавшийся огромным успехом и в Москве, и в Оксфорде.

И методологическая сторона исторических разысканий Виноградова, и сосредоточенность на проблемах социальной истории постепенно выработали у ученого обобщенный взгляд на исторический процесс и эволюцию общества, что, в частности, сказалось в разработке им теории прогресса. Объяснение исторических явлений на основе целой совокупности отношений, прежде всего социальных, экономических и правовых, согласовывающееся в целом с позитивистской идеей многофакторности исторического процесса, вписывало конкретные факты в единую и универсальную систему социальной эволюции. Включение фактов в эволюционный поток трансформации социальных форм по существу выступало их объяснением.

Признавая необходимость создания новой науки об обществе — социологии, он непосредственно соотносил ее с нуждами истории. Социология давала возможность обобщения, т. е. осмысления исторических фактов, обосновывая тем самым научный статус историографии. Проект социальной истории, который Виноградов пытался реализовать в своих частных исторических изысканиях, прямо вытекал из идеи «внутренней истории». Проект социальной истории определялся на основе анализа прежде всего хозяйственных и юридических явлений. Общей теоретической основой социально-исторических построений Виноградова стала идея эволюции. Эволюционный подход исходит из органических и биологических представлений.

В исследованиях по историческому правоведению Виноградов специально касался вопроса о возможности построения науки об обществе на основе психологии. Возможность эта состоит в том, что индивидуальная психология, на первый взгляд, является источником социальной жизни. Однако метод психологической интроспекции не охватывает всей полноты личности и упускает ее сущность. Ближе к рассмотрению социальной сущности человека продвигается народная, или социальная психология, которую ученый анализировал на примере учения Г. Тарда. Организация общества сложнее индивидуального организма или, по крайней мере, не во всем ему подобна. У общества нет того единства сознания и психики, которым обладает индивид. Общество вбирает в себя и объединяет многообразие проявлений индивидуальных сознаний, но не унифицирует их. «Общество конституируется посредством комплекса отношений, — пояснял Виноградов, — а не физического единства. Его сознание есть коллективный результат социального взаимодействия и суммирования бесчисленных индивидуальных верований, желаний и эмоций». Психология общества и законы социальной психологии коррелируют с индивидуальной психикой, но вполне независимы от нее и самостоятельны в своих проявлениях.

Согласно эволюционной точке зрения, история не противопоставляется природе и не выводится из природы как ее в определенной степени новое состояние. История представляет с природой единый процесс и подчиняется, хотя и с некоторыми ограничениями, тем же закономерностям, которые действуют в природе. В истории, рассуждал Виноградов, мы видим обособленные живые организмы, которые могут образовывать «федерации» или «сцепления органических форм». В свою очередь, эти федерации также могут восприниматься как целое, как самостоятельная особь. Аналогичный процесс можно наблюдать и в обществе. Виноградов полагал, что каждый человек подобно клеточке в целом организме принимает участие в различных сторонах социальной жизни: в семье, государстве, церковной организации, производстве, научном, художественном, литературном процессах.

Прямым источником эволюционных воззрений Виноградова была, на что он сам указывал, социологическая система Г. Спенсера. Позитивизм служил Виноградову общей основой всех его теоретических заключений и обобщений. Требования, предъявляемые им к научной истории, соответствуют главным постулатам позитивизма: изучение явлений, а не сущностей вещей, использование идей и методов, добытых естествознанием, отказ от любых метафизических предпосылок в исследованиях.

Однако русский ученый достаточно трезво оценивал концепцию Г. Спенсера, видел ее недостатки и ограниченность. Более строгое следование методам биологии и ее выводам кажется Виноградову более последовательным способом выдержать научность исторических поисков. Он пишет, что «для исследования исторических явлений лучше иметь в виду не общую механическую теорию сосредоточения материи и рассеяния движения (как у Г. Спенсера. — Авт.), а постановку эволюционного принципа в применении к биологии. Дело в том, что человек, чем бы он ни был помимо своей животной природы, во всяком случае, есть, между прочим, и животное. Биологические законы к нему поэтому несомненно приложимы, если бы даже они и не были достаточны, чтоб объяснить всю его деятельность». И все же Виноградов полностью принимает главную идею спенсеровской социологии — идею дифференциа-ции частей при интеграции целого. В формулировке Виноградова она звучит следующим образом: «Внешнему взаимодействию и росту соответствует эволюция внутренней организации».

Наиболее адекватно понятия эволюции или развития, которые фактически употребляются Виноградовым как синонимы, применимы для объяснения таких общественных форм, как государство, народ, племя и т. п. Для объяснения других сфер жизни, например, литературы, науки, нравственности, хозяйства, оно применимо несколько в ином смысле. Понятие общественной эволюции, уточняет историк, приложимо к ним не буквально, а по аналогии. Эволюционистский подход Виноградова ограничивался сферой общественно-политических, правовых и экономических явлений.

Эволюционная точка зрения не обязательно означает веру в безусловное прогрессивное развитие человечества. Историческое развитие не всегда идет по прямой. Однако главную заслугу эволюционизма он видел все же в перенесении в общественные науки органической точки зрения. Главным результатом применения эволюционного подхода в истории можно считать сближение ее с антропологией и социологией. «Никто не будет отрицать, — писал Виноградов в ’’Villainage in England”, — что историческое исследование все более и более расширяется в сторону того, что сейчас называют антропологией и социальной наукой». Это дает исторической науке возможность проникнуть в те сферы прошлого, которые раньше бьши для нее недоступны. Такова, в частности, генетическая социология, или, по словам Виноградова, «туманная область ранней этнографии и начальной истории». Недостаточность сведений о ранних периодах человеческой истории теперь может компенсироваться данными антропологии и социологии, т. е. представлениями об идентичности социальной организации примитивных обществ и универсальности этапов общественной эволюции.

Методологическим подспорьем генетической социологии служит метод пережитков, или, по выражению Виноградова, «переживаний и ано- малий», «засевших» в современности. Пережитки могут быть поняты только в соотнесении с ушедшими историческими эпохами; они «получают смысл только в связи с прошедшим».

Органическая точка зрения на общество не только дает плодотворные аналогии, позволяющие лучше понять социальные процессы, исходя из принятого параллелизма между индивидом и обществом, но и способствует укреплению научного статуса исследований общественных явлений. Образцом здесь служит не только биология, но и такие подтвердившие свою научную значимость дисциплины, как физика и химия. В то же время естественные дисциплины не способны полностью заменить методологическую сторону социальных исследований. На фоне специальных дисциплин, изучающих общество (политическая экономия, сравнительное религиоведение и фольклористика, сравнительная политика и сравнительное правоведение), социология выступает как «общая (general) наука об обществе». Ее обобщающий характер вызван многообразием самой социальной жизни, постигаемой в исследовании посредством «комбинирования различных объяснений». Аналитическое изучение общества также вполне допустимо, однако многоаспектность общественных явлений все же заставляет признать неустранимую синтетичность предмета социологии. Недостающую точность абстрактным положениям социологии способно придать использование статистического метода, который может применяться как в описательных, так и в аналитических целях. Иными словами, он, с одной стороны, способен охарактеризовать ситуацию или направление развития, а с другой, способен выявить доступные наблюдению, пусть порой и изменчивые факторы, влияющие на эту ситуацию и развитие.

Социология, по словам Виноградова, «внутренне связана» с историей, хотя методы и цели истории и социологии вполне независимы друг от друга. Связь обнаруживается в том, что «фундаментальная черта исторического мышления» — синтетичность. С этой точки зрения история занимается социальными реальностями, трактуемыми ею как сложные состояния и сложные процессы, элементами которых выступают личности, нации, события. Здесь историк действует посредством оценки и размышления над тем, что ему известно, над тем, что является для него в определенном смысле очевидным. Итоговая же реконструкция зависит не только от «рефлексивного сравнения и дедукции, но и от художественной интуиции». Так же как и общая социология, история стремится проследить связи между различными сторонами социальной жизни; история на множестве примеров иллюстрирует взаимозависимость факторов общественной жизни. Не менее важной оказывается и аналитическая сторона исторического знания. И наконец, история «в качестве метода присутствует в развитии всех ветвей социальной науки в ее аналитической работе».

Виноградов не ограничивался общими рассуждениями об эволюционной точке зрения в общественных науках. Он формулировал базовые понятия, позволяющие уяснить специфичность исторической эволюции. Эти понятия отражают структуру «общественных форм». К самой общей из них относятся общественные союзы, ставящие общие цели, концентрирующие коллективную волю, провозглашающие примат целого над частями. К общественным союзам относятся государство, церковь, семья. Следующий уровень составляют общественные группы. Примером общественной группы является народ. Народ обладает единством сознания, но единство воли обретает, лишь перейдя в государственную форму. Двигаясь далее по классификационной лестнице «общественных форм», мы приходим к племени или расе. Здесь принцип единства выражен еще более слабо. По существу он сведен к антропологическому сходству или антропологическому типу, сформированному общим происхождением или общими естественными условиями, но лишенному единства сознания и воли. Так обозначаются три признака, на основе которых Виноградов проводит свое различение «общественных форм» — власть, сознание, типическое отличие.

Объединение индивидов в общество — неизбежный, естественный процесс. Простейшая форма такого объединения — кооперация. Исходным элементом общества Виноградов признает личность. Изначальная, почти инстинктивная потребность в социальном общении дополняется осознанием приносимой совместной деятельностью пользы. Человек не только тяготеет к совместной жизни, но и нуждается в поддержке со стороны других людей. Правда, первоначальные общественные союзы могут оказывать чрезмерное давление на личность. Подавление личности — характерная черта всех ранних человеческих союзов. Однако мы видим в истории постепенное освобождение личностного начала. И это уже признак исторического прогресса. Эволюционная точка зрения, по- видимому, заставляла Виноградова несколько принижать значение великих людей в истории, которые либо аккумулируют в своей деятельности общую тенденцию социальной эволюции, и в этом смысле зависимы от нее, либо пытаются нарушить ее органический ход, и в этом смысле вредны. Но даже при таком социальном устройстве, где, казалось бы, господствует группа, индивид стремится проявить свою личную инициативу. Самодеятельность личности потому неустранима из истории, что она соответствует человеческой природе. История показывает, что лишь тот социальный институт укреплялся и добивался успеха, который оставлял или предоставлял возможность личности проявить себя.

Аналогия между организмом и обществом, определяющая ход мысли Виноградова, побуждает его признать целями исторического процесса те же цели, которыми руководствуется индивид — поддержание существования и удовлетворение потребностей. В то же время либеральная ориентация историка указывает на необходимость согласования интересов общества и личности. Между интересами внешнего развития общества и стремлением его членов к личной свободе и благосостоянию необходим компромисс. Этот компромисс лучше всего достижим, если само общество в качестве целей будет ставить улучшение жизни своих граждан; но и гражданин должен преследовать цели более общие, нежели только достижение личного благополучия. Индивидуальное поведение и отно-сительно других индивидов, и относительно общества регулируется прежде всего началами разума и нравственности.

Как и всякий организм, общество вынуждено регулировать свои взаимоотношения со средой. Это приводит к дифференциации функций и органов общества на внешние и внутренние, на занятые поглощением и ассимиляцией. Такова эволюция исторических и общественных организмов. Однако вполне возможен и обратный процесс, т. е. остановка в развитии, коснение, отказ от изменений.

Проблема взаимоотношений общества со средой, а также биологические аналогии в духе спенсеровского эволюционизма наводят социологические размышления Виноградова на вопрос о смерти общества, или, по его словам, «вопрос об остановке развития и погибели общественных организмов». Причиной смерти организмов, и индивидуальных и общественных, полагал Виноградов, служит «несоответствие между давлением среды и внутренней энергией, или устаревшими и окосте-невшими приспособлениями». В этом — подобие, но есть и различие. Смерть общества не означает полную аннигиляцию, разложение всех частей общественного организма, но, скорее, перегруппировку и новую комбинацию составляющих его союзов и объединений. Разлагающая тен-денция не охватывает все общество целиком; параллельно ей даже могут набирать жизненную силу другие части общества. Обобщая свои истори-ческие познания, Виноградов указывал на преемственность социальных форм, на заимствование общественных союзов и их элементов как всемирно-исторический процесс. Ученый видел единство социально-исторического развития, итогом которого становится пополняющаяся от эпохи к эпохе общечеловеческая культура. Однако не следует понимать прогрессивное развитие как неотвратимый процесс. Прогресс — одна из возможных конфигураций исторического процесса. Прогресс затрагивает не только материальную, но и нравственно-интеллектуальную сторону человеческой жизни.

Многогранность прогресса требует и синтетического подхода. Только обозревая исторический процесс с различных сторон, можно уяснить направленность прогресса. Однако смысл прогресса, если допустить такое выражение, не ограничивается обзором прошлых судеб человечества. Прогресс, черпая материал из прошлого и как бы метаисторичес- ким способом выстраивая его в объясняющую последовательность, обращен в будущее. Внося логичность в историю, прогресс, тем не менее, говорит не о прошлом, а о будущем. Для историка идея прогресса важна тем, что вносит смысл в исследуемые им факты. Собственно говоря, для той философской традиции, к которой в целом принадлежал Виноградов, т. е. позитивизма, идея прогресса и составляет смысл истории. Более того, идея прогресса непосредственно перекликается с концепцией многофакторности исторического развития.

Идея многофакторности, оппонируя монистическому взгляду на историю, объясняет социально-исторический процесс, исходя не из однолинейной причинно-следственной цепи, а из представления о закономерности как пучке необходимых зависимостей географического или природно-климатического, расово-антропологического, индивидуальносубъективного и ситуативно-исторического планов.

Вторя идее многофакторности и как бы продолжая ее логику, прогресс и тенденции исторического движения рассматриваются как развитие в одном направлении нескольких базовых социально-исторических характеристик. К таковым относятся прежде всего познание, сферы политики и морали. Общий прогресс можно, таким образом, понимать как прогресс в области знания, политики и моральных отношений. Различные мыслители делали акцент на какой-то одной из этих характеристик. Интегрирующая позитивистская установка предлагает их рассматривать в совокупности. Сумма достижений в морали, политике и науке дает общее представление о прогрессе и еще раз подчеркивает его интеллектуальный, по преимуществу, характер.

Социологические и философские разыскания Виноградова следовали одной задаче — обоснованию научности историографии. В то же время становление истории как науки не могло состояться без разработки теоретических и методологических вопросов истории. Сциентистское исповедание эпохи ищет опору в природе. Все плоды научного творчества, вплоть до рукотворных консеквенций техники, возводятся в ранг естественных отправлений человеческого разума. Виноградов изъяснял науку в категориях знания, порядка и рефлексии. Столь общее понимание науки уточняется позитивистским изводом духа научности, характерным для XIX в. Более определенно Виноградов говорит о двух идеях — закона и развития. Распространяя эти идеи, в том числе и на общественные науки, ученый конкретизирует свои взгляды. Идея закономерности вводит предмет общественных наук в область необходимых явлений. Имея в виду идею закономерности, Виноградов не противопоставлял ей телеологическое развитие социальных явлений, что вполне согласовывалось с принимаемой им органической точкой зрения. Закономерность в истории может быть как причинной, так и целевой. В истории есть место и причинности, и цели; «историкам так же мало можно обойтись без причинности и законосообразности, как и без целесообразности и идеальных мерил». Идея развития, в интерпретации Виноградова, несет явные биологические коннотации, а ее применение к историческому процессу неизбежно приводит к установлению органической точки зрения. Историческая эволюция становится частным приложением общей органической периодизации жизни.

Сомнение в научности истории у Виноградова, впрочем, осталось. Он ограничивает научную перспективу истории лишь составлением фактов в связанную цепь развития. «История, — пишет он, — не является наукой, позволяющей нам точно предсказывать будущие события, но указывает, рассматривали ли мы факты социальной жизни вне опыта или связывали их в единую цепь развития». Сомнение в возможности закономерного объяснения в истории сопровождается недоверием к обобще-ниям в исторической науке. Для того чтобы выдержать научность исто-рических исследований, необходимо опираться на индуктивные умозак-лючения, следуя обобщающей логике которых можно было бы сформу-лировать исторические законы. Но это невозможно не потому, считал Виноградов, что мы не имеем нужного количества фактов для наиболее полного индуктивного обобщения, а как раз наоборот, потому что этих фактов слишком много, и случайный характер большинства из них пре-пятствует корректному умозаключению. Более того, в истории ценны не законы, а сами по себе факты, и этим историография принципиально отличается от естественных наук. Это, конечно, не исключает возможности обобщений в истории и даже их ценности и важности. Необходимо лишь учитывать ограниченность подобных умозаключений, обусловленность их конкретными обстоятельствами. Выводы истории не носят обязательный характер, хотя, порой, любопытны и даже полезны.

Тяготея к идее многофакторности, Виноградов полагал, что исторический процесс объемлет различные стороны общественной жизни и представляет собой результирующую взаимодействия многих сил, ни одной из которых в порядке постижения прошлого мы не можем отдать абсолютного предпочтения. Ученый указывал на два основных вида «исторической обстановки»: географическую среду и этнографический состав населения.

Точное установление исторических законов — дело будущего; но уже сейчас ясно одно: они должны быть частным приложением общих законов социальной эволюции, рассмотрению которых с органической точки зрения Виноградов посвятил в 1898 г. цикл лекций «О прогрессе». Поиски законов социальной эволюции служат ориентиром для соответствующих изысканий историков. Многофакторность исторического развития вовсе не означает разнообразия исторической жизни, точнее, вариативности социальной эволюции. Универсальность цивилизационного развития воспринимается Виноградовым как всемирно-исторический процесс. Развитие цивилизованности или культурности — такой же всемирно-исторический процесс, как и рост солидарности или кооперации. Если всемирная история ранжирует народы по степени их большей или меньшей развитости, то история цивилизации несколько сглаживает эту иерархию тем, что сопоставляет разные народы различным этапам, стадиям общего цивилизационного процесса. Всемирная история и есть для Виноградова история единой цивилизации. История цивилизации предпочтительнее в том отношении, что она дает больше возможностей пользоваться сравнительным методом, а, значит, согласно Виноградову, и больше уверенности в научности самого познания прошлого.

Неустранимая синтетичность историографии отражается на «энциклопедичное™ задачи», стоящей перед историком. Для успешного ее разрешения историку нужны знания и сведения из области экономики, богословия, литературы, искусства, права. Религия в ряду перечисленных дисциплин занимает особое место, поскольку менее всего претендует на научность. Представления, идеи, убеждения, из которых в своей работе исходит историк, в значительной степени складываются под воздействием тех или иных религиозных воззрений.

Осмысление религии как исторической силы вводит в социальноисторическую концепцию Виноградова еще одну тему — роль идей в истории. Идеи, идеалы, цели — неустранимый, сугубо человеческий и в этом отношении существенный признак истории. Если что и выделяет историю из природы, так это наличие в ней интеллектуальной составляющей. Исследование человеческого общества, особенно его цивилизационного развития, также предполагает преимущественное внимание к идеальным истокам социальной организации. Ключевая роль в этом процессе принадлежит языку, чьи социализирующие потенции не способна компенсировать ни одна другая форма человеческой деятельности. Историк настаивает на смысловом постижении прошлого, основания кото-рого непосредственно не выводимы из известных фактов. Доступные историку данные о прошлом следует объединять в смысловые комбинации — исторические события, эпохи, периоды. Отсюда вытекает и требование типологической обработки фактов, согласно которой многообразие исторических явлений необходимо сводить к нескольким «руководящим принципам», «организующим идеям».

Признавая, таким образом, значение идей и религии как исторической силы, Виноградов все же усматривал прогресс исторической науки не в разрешении богословских вопросов и прослеживании истории церкви. Более заметные изменения в историографии были вызваны ее сближением с другими науками. Главенствующее место среди научных образцов и приоритетов занимают, конечно, науки естественные. Естествознание выступает, в первую очередь, в качестве методологического эталона для истории. Общий позитивистский настрой эпохи лишь усиливал доверие к естествознанию. Однако и естественные науки движутся навстречу истории, обнаруживая в пределах своей позитивной программы историческое измерение. История как наука о живом теснее всего сходится в этом отношении с психологией и биологией. Но даже и они не способны полностью элиминировать ни специфику исторической реальности, ни особенности исторического познания. Более того, здесь таится опасность редукционизма, сведения исторических проблем к проблемам, лежащим вне сферы ее компетенции.

Иное методологическое обоснование истории способны дать так называемые «моральные науки». Их метод состоит в телеологическом рассмотрении общественных явлений. Телеологизм, ближайшие образцы которого могут быть взяты из сферы жизненных процессов, лучше всего подходит и к историческим образованиям, понимаемым Виноградовым в качестве органических явлений.

193

Ближе всего к тому назначению исторической науки, которое виделось Виноградову, подходит идеал внутренней истории. По существу, история понимается им как наука самопознания. Научный потенциал самосознания заключается в исследовании многообразных сторон минувшей жизни. Изучение внутренней истории предполагает многосто-

13 Зак. 3066 ронний взгляд на минувшие состояния общества. Задача историка интегрирующая: свести в единое целое различные стороны исторической жизни, представить их в неразрывной связи и развитии. Там, где это не удается, работа историка остается незавершенной. В этом отношении синтетический метод в исторических исследованиях предпочтительнее аналитического. По крайней мере, Виноградов выступает против резкого разграничения синтетических и аналитических приемов. Плодотворное применение синтетического метода Виноградов усматривает в гипотезах, которые он также называет «предварительными синтетическими комбинациями». Гипотезы служат достраиванию разрозненного исторического материала до исторического целого. Гипотеза, понимаемая как необходимый прием научного исследования, при историческом изучении как бы компенсирует недостаточность прочих научных методов, прежде всего непосредственного наблюдения и эксперимента. Отсюда возрастающая роль гипотез в историческом исследовании при неизбежной привязке их к имеющимся, пусть и отрывочным, фактам.

Исходной точкой исторического исследования является документ в том смысле, что документ непосредственно отсылает к тому, что было на самом деле, т. е. к реальности. Документ раскрывает фактическую сторону историографии, точнее, наличие документа и есть подтверждение самого факта, удостоверение его существования. Утверждения истории становятся истинными, лишь прикрепляясь к фактам посредством документов. Однако на установлении фактов историческое исследование не заканчивается. Следующий шаг — отбор существенных, наиболее значимых фактов. Здесь уже возникает проблема критерия такого отбора, который не может быть почерпнут из самих фактов. «Тем не менее, можно сказать, — добавлял Виноградов, — что единственным истинным принципом отбора является чисто научный принцип: как важные должны рассматриваться те факты, которые ведут к установлению общих законов». Трудность в определении законов в истории известна, отсюда вытекает сомнение в объективности любых критериев подобного рода. Из невозможности установить закономерную причинность в истории Виноградов делал вывод и о теоретической необоснованности любых «уроков истории». Особенно не подходит история для иллюстрации и подтверждения философских представлений.

Обобщения, как отмечал Виноградов, допускаются в истории лишь в виде гипотез. Однако гипотезы не могут иметь в историческом исследовании самодовлеющего значения. Они должны быть дополнены строгим расследованием фактов. По существу в изложении Виноградова историческая методология предстает как сочетание индивидуализирующих и обобщающих приемов. Сопоставив индивидуализирующему приему фактологическое доказательство, а обобщению — гипотезу, мы получим методологическую формулу Виноградова. Связь между доказательством и гипотезой можно рассматривать и как последовательную смену приемов, неизбежную по мере расширения и концептуализации нашего знания. За скептическим и критическим анализом источников должно последовать то, что Виноградов называл «положительной реконструкцией». Завершением исторического исследования должно стать «начертание общего хода социальной эволюции».

Больше всего внимания Виноградов уделял сравнительно-историческому методу, рассматривая его достаточно широко. Интерпретация Виноградовым сравнительно-исторического метода во многом совпадает с проектом «генетической социологии», разрабатывавшимся, например, М.М. Ковалевским. Сравнительно-исторический метод, опираясь на здравый смысл, а в перспективе и на представление о единстве человеческой природы, фактически берет на себя задачу восполнения недостающих фактических данных. В этом отношении роль сравнительно-исторического метода совпадает с той ролью, которую в исторических исследованиях Виноградов отводил гипотезе и обобщению. Он и сам сопоставляет сравнительно-исторический метод с индуктивным обобщением. Науч-ные потенции сравнительно-исторического метода находят опору и в концепции исторической эволюции, которая, в свою очередь, предполагает единство и однородность всякого общественного развития. В результате недостающие сведения об определенных ступенях исторических изменений можно почерпнуть из изучения народов, все еще находящихся на этой ступени. Однако для успеха такой сравнительной процедуры необходимо разработать общую эволюционную шкалу, которую Виноградов, в частности, выстраивал по модели спенсеровского эволюционного органицизма. Сравнительно-исторический метод удачно согласуется и с концепцией многофакторности исторического развития. С этой стороны однообразия, получаемые в результате применения сравнительно-исторического метода, способны обеспечить историческому построению недостающую научность, пока окончательно не разрешен вопрос о закономерности в истории.

Другим разделом методологических разработок Виноградова была историческая критика. В методологическом плане она, непосредственно примыкая к источниковедению, предшествует сравнительно-историческому подходу. Историческая критика — это прежде всего критика источников, а ее конечный результат — установление достоверных фактов, т. е. привязка исследования к реальности. От итогов критических изысканий зависит ход, направление, а в перспективе и успех исторического исследования.

Выпускник Московского университета Павел Николаевич Милюков (1859—1943) был одним из наиболее видных политических деятелей в России в начале XX в. В то же время, в своих конкретно-исторических исследованиях он значительное место отводил обсуждению общетеоретических вопросов, которые разрабатывал в рамках философии позитивизма. Из положений позитивистской доктрины Милюков усвоил несколько моментов, которым затем старательно следовал в своих работах. Прежде всего, это замена философии мировоззрением. В согласии с этим, состояние исторической науки определяется характером господствующего мировоззрения: при религиозном мировоззрении будет развиваться одна историография, при метафизическом — другая, при научном — третья. В зависимости от мировоззрения изменяются и проблемы, интересующие историка. Мировоззрение закрывает одни темы и высвечивает другие. Причем мировоззрение не отбирает факты и проблемы, а как бы устанавливает границы научного взгляда, в пределы которого попадают лишь определенные данные. Другое позитивистское требование, применяемое Милюковым, — это проверка взглядов действительностью. Любые идеи, мысли, теоретические конструкты должны быть сведены к определенной комбинации жизненных обстоятельств.

Все главные произведения Милюкова были связаны с его преподавательской деятельностью и в той или иной степени отражали лекционные курсы. Обозначая научную атмосферу своей эпохи, Милюков писал: «Наше поколение отбрасывало a limine представление об истории как повествовании о фактах... мы ждали от истории чего-то другого, что приближало бы ее к экспериментальной науке». Следует уточнить, что Милюков говорит об отказе от повествовательности, а не от фактов. На языке историографической практики это означало переход от событийной истории к истории быта, а в истории быта к тому, что «наиболее доступно наблюдению и учету», т. е. к экономике и истории учреждений. Милюков пояснял «современное», с его точки зрения, понимание истории как науки, сводя его к многостороннему, можно сказать, системному, рассмотрению прошлого при явном доминировании материальной, т. е. наблюдаемой, фиксируемой стороны истории. Так возникла идея написания работы в жанре «культурной истории», которая бы, в свою очередь, исходила из философской предпосылки о значении в истории идей. Первой такой работой стала диссертация Милюкова «Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого».

В отличие от диссертации, тема главного, по крайней мере, наиболее известного и популярного произведения Милюкова, «Очерков по истории русской культуры» возникла на основе уже вполне сформировавшейся исторической, а в еще большей степени политической концепции автора. В обширных предисловиях к каждому из трех томов Милюков излагал свои философско-исторические взгляды, отождествляемые им с обобщающей наукой о социальных явлениях — социологией. Уже в самом начале своего труда Милюков противопоставил истории «событий», или внешней (политической, прагматической) истории историю «быта», или внутреннюю (культурную) историю. Объясняя термин «культурная история», он уточнял, что будет пользоваться им в том, более широком, смысле, в котором он обнимает все стороны внутренней политики: и экономическую, и социальную, и государственную, и умственную, и нравственную, и религиозную, и этическую. Занятие культурной историей может получить оправдание с двух сторон: со стороны чисто научного интереса и со стороны практической пользы. В зависимости от этого определяется и содержание самого исследования. В одном случае это будет поиск причин и выявление фактов, в другом — доискивание цели, смысла и творческое вмешательство в события. Поясняя первоначальное каталогообразное определение культурной истории, Милюков признавал, что культурная традиция возникает как результат целесообразной деятельности личностей, преемственно транслирующих из поколения в поколение ценности, смыслы, идеи.

Еще одно крупное произведение Милюкова, в котором он высказал свои философско-исторические и социологические взгляды, — «Главные течения русской исторической мысли». Подход Милюкова к развитию русской историографии находил много общего со сменой философских ориентиров. В его интерпретации течения русской исторической мысли следовали общему направлению мысли философской, которая, в свою очередь, охотно впитывала изменения политической обстановки.

Как и большинство его современников профессиональных историков, Милюков воспринимал историографию в качестве формы знания и способа познания мира, но не самопознания человека. Взгляд на историю как науку самопознания, который Милюков приписывал М.П. Погодину, М.О. Кояловичу, почему-то не упоминая С.М. Соловьева, он считал устаревшим. При таком подходе историография неизбежно входит в соприкосновение с философией. Иными словами, обоснованием научности истории должна заниматься философия истории. Путь к этому Милюков видел в разработке теоретических и методологических сторон исторического исследования.

Сознавая для поддержания научности необходимость обобщающего взгляда на историю, Милюков не желал оставлять право такого общения за философией истории. «Слова “философия”, — признавался он, — я сам никогда не прилагал к истории, опасаясь, что под этим словом кроются пережитки “метафизической” эпохи. В этом смысле понятие истории скорее противополагалось понятию философии». Лучшая замена философии виделась Милюкову в новой в ту пору еще науке об обществе — социологии. По словам Милюкова, «философия истории» наше-го времени все более и более проникается общим духом научности. Это означает, что философия истории «жертвует» телеологией и «философской идеей общего плана, осуществляющегося во всемирной истории». Точнее, она переносит целесообразность в область человеческих поступков и толкует человеческую волю как причину деятельности людей.

Макросоциологический же подход опирается на сравнительный метод. Прослеживание эволюционных изменений в отдельных областях общественной жизни составляет ближайшую задачу историка-социоло- га. Но главная задача состоит в установлении исторических законов. Идея закономерности исторического процесса, усматриваемая объясняющим этот процесс умом, принадлежит, по словам историка, к «неистребимой потребности человеческого духа», а все современные попытки воскресить эту идею всего-навсего приводят ее в «научную систему». Идея закономерности, по-позитивистски трансплантированная из естественных дисциплин, доказавших свой научный статус и оправдавших свою практическую ценность, сама приводится в «научную систему» высшей из наук — социологией. Однако даже в исторических фактах историческая закономерность не столь очевидна.

Сложность установления исторической закономерности обусловлена, во-первых, комплексным и процессуальным характером самих исторических событий. Историческое событие не доступно в полном объеме наблюдению даже современнику. Полиметричность (и в пространстве, и во времени, и в составляющих его частях) исторического события не позволяет говорить о нем как о данности. Историк еще больше «удален» от исследуемого события и практически никак с ним не соприкасается. Однако научно исследовать можно лишь «данность», лишь то, что принадлежит «реальности», то, что «есть на самом деле». Выход мог бы быть найден в признании за историческим событием не предметной, а смысловой данности. Но это требует философского взгляда на историю и на самом деле оставляет еще больше вопросов. Вторая трудность в определении исторической закономерности состоит в невозможности однозначно указать на причину исторического события. Многосоставность исторического события влечет и его причинную плюралистичность. В то же время, бесконечное дробление исторического события на составляющие его процессы не позволяет в строгом смысле зафиксировать и историческую причинность, не дает возможности остановиться в выборе этой причинности. Получается, что исторической причинности нет места в самой истории. Причины исторических событий не принадлежат истории. «Мы остановимся в этом анализе только тогда, — рассуждал Милюков, — когда дойдем до элементов, известных нам из ближайшей области знания, т. е. когда увидим, что силы, действующие в истории, находят себе объяснение в психологии и вместе с последней опираются на все здание закономерности более простых явлений мира, — физических, химических или физиологических». Лишь посредством вычленения элементарных общественных явлений Милюков видел путь к нащупыванию исторической закономерности. Однако идея исторической закономерности служила не только научным, но и политическим целям концепции Милюкова. Поиск закономерности в истории ученьій противопоставлял подходу «субъективной школы», видевшей в истории проявление целесообразной деятельности человека, а, значит, допускающей случайность.

Относя себя к «сторонникам закономерного объяснения истории», Милюков противопоставляет законосообразность исторического процесса, наблюдаемую с социологической точки зрения, истории повествовательной, или событийной. Последний вид истории делает акцент на описании деяний и судьбы «вождей», исторических личностей, на внешней и внутренней политике народов, возглавляемых этими «вождями», т. е. на том, что индивидуализирует историю. При этом индивидуальность исторического сопоставляется не столько с «неповторимостью» и «уни-кальностью», сколько со «случайностью». Перенесение «понятия зако-номерности и эволюции» из наук естественных на историю не просто формирует еще один вид исторического исследования, а исключает и отрицает историю, понимаемую как наука об индивидуальном. История в той мере, в какой она стремится стать наукой, не может полагаться на индивидуальность.

Как всякий позитивиствующий ученый, т. е. ученый, пытающийся представить свою дисциплину в качестве науки, Милюков понимает, что история должна опираться на факты. Социологическая же установка в истории побуждает его отказаться от идеи всемирной истории и предпочесть концепцию национальной историографии, научно усиленную идеей социологической эволюции. Ближайшим образом эволюция национального организма может поясняться метафорой возраста, согласно которой в своей истории народ проходит периоды молодости, зрелости и старости. «Научная социология» призвана изгнать платонизм посредством перенесения естественнонаучного понимания эволюции на историю. «Цель научной социологии — открыть общие законы исторической эволюции. Наиболее общее направление этой эволюции есть то, которое обще ей с эволюцией физиологической», — разъяснял Милюков. Ученый видел два возможных пути, по которым может двигаться «анализ сложного социологического процесса». Первый из них — индуктивный поиск причин; второй — дедуктивный. Первым методом, в частности, пользуется статистика. Второй метод, или «социологическая дедукция» исходит из признания «простых и элементарных» факторов, которые не являются в строгом смысле историческими (например, размножение населения и потребность в питании), и из них выводит возможные последствия развития общества.

Социологическая эволюция, описываемая Милюковым, обозначает «основные, всюду одинаковые тенденции исторического развития». Социологическая эволюция задает лишь общую рамку исторических событий и магистральных направлений исторического развития, но ничего не говорит о деталях этого процесса. Общий ход истории, объясняемый социологической эволюцией, одинаков, в то время как реальный ход исторических событий варьируется в пределах этой эволюции. Историческая закономерность, распадающаяся на совокупность внешних причин, лишь в самых общих (иногда даже незаметных) чертах определяет движение истории. По сути, идея исторической закономерности заменяется у Милюкова теорией многофакторности исторического процесса. В то же время Милюков понимает, что распылять историческую закономерность во внеисторической реальности означает отрицать историчность самой этой закономерности. Историческая закономерность каким-то образом должна вырастать из самого исторического бытия. Вот эту искомую имманентность он и видит в социологической эволюции. Рост и расширение сознательности — вот содержание социологической эволюции.

Посредством социологической эволюции Милюков обосновывал единство исторического процесса, по крайней мере, универсальность отдельных его элементов. Количество возрастов, периодов или фазисов жизни социального организма может быть различным. Более важным

Милюкову представляется установление нескольких параллельных рядов явлений, соответствующих различным сторонам исторического процесса, в которых можно проследить эту периодизацию. Социологические ряды, составляющие общий пучок социологической эволюции, могут находиться в отношении солидарности, параллелизма или зависимости. Между некоторыми из них можно также установить причинную связь и отношение иерархии (последнее, по-видимому, может быть отождествлено с отношением зависимости).

В первом издании «Очерков по истории русской культуры» Милюков фактически обосновывал выявление социологических рядов в качестве краеугольного методологического принципа своего исследования. Из него выводилась и идея многофакторности исторического процесса — отражение многогранности культурных и общественных отношений. Историк выделяет из исторического процесса отдельные стороны, рассматривает их эволюции, а затем устанавливает общие тенденции этих эволюций.

Материал для формулирования исторической закономерности добывается путем сравнения социологических эволюций различных национальных организмов. Понятно, что сравнение выявляет как схожие, так и различающиеся черты. Этапы и стадии эволюции, как правило, обнаруживают больше общих черт, в то время как различие обычно проистекает от внешних (природно-климатических) условий. Впрочем, среда лишь вносит различия в единообразный по своей направленности ход социологической эволюции, но не обязательно гарантирует своеобразие исторического развития конкретного национального организма. Без учета среды невозможно осмыслить «реальное явление», но само по себе различие — лишь первый шаг к своеобразию. Для Милюкова своеобразие есть порождение сочетания социологической эволюции и среды, результат реализации социологической закономерности в конкретных условиях. Обособляющее влияние среды в юбилейном издании «Очерков по истории русской культуры» (1930-е гг.) дополняется понятием «месторазвития», заимствуемым Милюковым у евразийцев. Влияние физических условий, своеобразных внешних границ общественно-исторического процесса, к которым принадлежит «местораз- витие», наиболее полно проявляется в начале истории. Последующий же ее ход как раз демонстрирует подчинение и овладение силами природы. Внешняя среда — это не только природно-климатические условия, в которых поэтапно реализуется обезличивающая социологическая эволюция; к внешней среде примыкает и влияние на национальный организм других народов.

Взаимодействие социологической эволюции со средой и внешней обстановкой ничего не говорит об исторических личностях и их влиянии на историческое развитие. Впрочем, интерес историков к историческим деятелям кажется Милюкову несколько устаревшим. Для него объяснение исторических событий, исходя только из поступков исторических лиц, является упрощением «сложных социальных явлений» и сведением исторической причинности к психологии исторических деятелей.

Все явления в мире, все предметы и события неповторимы, уникальны и в этом смысле индивидуальны, но эта индивидуальность не исключает законосообразности. Индивидуальное проявляется в законосообразном; индивидуальное разнообразит, варьирует закономерное. Более очевидно проявление исторической закономерности в целесообразных действиях исторических личностей. Диссертация Милюкова давала немало материала для анализа деятельности такой крупной личности в русской истории, какой был Петр I. Однако сам Милюков не стал сосредоточиваться на личности Петра еще и затем, чтобы не колебать сомнением закономерность проходившего в России в XVIII в. исторического процесса. Он ограничился лишь формулированием «методологической обязанности», согласно которой нельзя оценивать сознательное творчество исторической личности с точки зрения идеала или искусства. Действия исторической личности могут идти как «наперекор эволюционной тенденции социального процесса», так и «в одном направлении с развитием исторического процесса». Кроме того, история рисует нам постепенный рост целесообразного поведения как следствие «развития сознательного социального поведения массы». Поэтому ход истории становится все более целесообразным, а, следовательно, все легче поддающимся закономерному объяснению.

Определяющим для исторического значения личности является ее согласованность с направлением преобладающей социологической эволюции. По сути, личность не может успешно противостоять этой объективной тенденции, не может изменить или даже существенно скорректировать ход истории. Не личность формирует направление исторического развития (хотя — и в этом один из парадоксов милюковской концепции — на начальных этапах истории роль личности более заметна), а порядок исторических вещей задает историческое измерение личности. Личность, плывущая против течения исторической жизни, в конце концов растворяется в ее общем потоке. Личность, как вынужден признать Милюков, вносит в исторический процесс элемент случайности. Поступки исторической личности, несмотря на требование закономерного объяснения, мало предсказуемы. Последовательное проведение социологической точки зрения на историю должно минимизировать роль случайности, т. е., говоря более конкретно, сосредоточиться на исследовании таких процессов, на которые влияние личности будет несущественным. Таким историческим исследованием как раз и будет «культурная история», или «история культуры».

Итак, Милюков указывал на три фактора, из которых складывается социологическая эволюция конкретного национально-исторического организма: внутренняя тенденция развития, соответствующая определенной стадии универсальной эволюции общества; влияние внешней обстановки; целесообразная деятельность личности. Социологическая эволюция содержит в себе, таким образом, и момент универсальности, и момент своеобразия. Предпочтение ученого явно на стороне универсальности, поскольку только в ней находит опору закономерность истории.

С социологической точки зрения Милюков пытался объяснить и про-исхождение наций. Нация возникает не в результате антропологического развития, влияния географических условий, религиозной или языковой среды, а в итоге социального общения, формирующего путем подражания национальную традицию. Нация — явление коллективно-психологическое. В своем развитии нация проходит три периода: длительный бессознательный период, когда она формируется; сознательный период, когда появляется «орган социального общения» — интеллигенция; и государственно-волюнтаристический период, когда нация становится активным историческим деятелем. Решающее значение в этом процессе принадлежит интеллигенции, создающей «национальное сознание».

«Национальное самосознание», благодаря которому и определяется национальность и непосредственными формами выражения которого выступают язык и религия, не может быть основано на расовых или антропологических особенностях, или «реальных свойствах людей». От понятия «национальное самосознание» историк переходит к понятию «национальный тип», под которым следует понимать носителя такого сознания. Однако в отличие от «национального сознания» понятие «национальный тип» вносит еще одно измерение. Если национальное сознание обнаруживает себя в различных актах психического взаимодействия, итогом которых оказывается установление системы различий, закрепляемых в национальном типе, то сам национальный тип задает временную последовательность становления и кристаллизации этих различий. Национальный тип вписывается в историю или эпоху. Национальный тип вырабатывается в результате столкновения с инородными (в языковом, религиозном, а иногда и антропологическом отношениях) племенами и есть результат обособления, отличения своего от чужого.

После определения национального типа начинается в строгом смысле историческая жизнь. Изменения в национальном типе, т. е. изменения в национальном сознании и составляют основные содержательнее моменты истории. Далее историк указывает на необходимые условия «эволюции общественного самосознания». Во-первых, это «ослабление военной деятельности нации». Формирование национального типа сопровождается периодами войн, и без их прекращения дальнейшее развитие невозможно. Во-вторых, более интенсивный психологический обмен между личностями и группами и, в-третьих, мирное взаимодействие между соседними чужими национальностями. На смену национальному пе-риоду истории, в свою очередь сменившему племенной, приходит кри-тический. Так происходит «смена состояний общественного сознания». Демократический исход исторической эволюции не случаен, поскольку именно при демократическом устройстве, убежден Милюков, можно обеспечить наиболее интенсивное или, по его словам, «быстрое и пра-вильное» психическое взаимодействие между членами общества, прини-мающего форму сначала «периодического собрания для решения поли-тических вопросов», а затем и народного представительства.

Большая часть научной биографии Роберта Юрьевича Виппера (1859—1954) была связана с Московским университетом. В целом ряде своих работ он рассматривал гносеологические и теоретические вопросы исторической науки. Большинство лекционных курсов Виппера также сознательно включало в себя философско-исторические обобщения, которые историк разрабатывал на основе положений «второго позитивизма» — эмпириокритицизма, махизма, — а отчасти и переосмысленного неокантианства. В « Очерках теории исторического познания» ученый раскрыл свое критическое отношение к неокантианскому определению истории. Во-первых, истории нельзя поставить в упрек невозможность предсказания событий и тем самым противопоставить ей науки о природе. То же самое можно сказать и о целом ряде естественнонаучных дисциплин. Во-вторых, иметь дело с ценностями — не исключительное достояние истории, поскольку везде, где включаются процессы осмысления и восприятия, везде, где задействован человек, обстоятельства получают ценностную, смысловую окраску. Любой процесс познания предполагает человека как субъекта познания, как того, кто познает. Более того, субъект познания не является пассивным, он навязывает свои представления, оценивает и судит познаваемое одновременно с самим процессом познания. А значит, всякое познание неизбежно включено в ценностную шкалу субъекта, обремененного смыслом.

Философское осмысление истории, результатом которого стало становление историографии в качестве научной дисциплины, согласно Випперу, прошло несколько этапов. Этот процесс начался в XVIII в. Именно тогда сложилась та традиция осмысления прошлого, которая получила название философии истории. Философия истории возникла не на пустом месте. Она была наследницей раскритикованного Просвещением, а позднее философски дисквалифицированного позитивизмом религиозного мировоззрения. Универсализм католицизма был трансформирован в представление о едином человечестве, а прогрессистский взгляд на него позволил выстроить различные исторические проявления такого человечества в единую всемирно-историческую последовательность. В XVIII в. философия истории предстала как всемирная история, реализующая культурную программу европоцентризма. Откровенная предвзятость философско-исторического схематизма XVIII в. усугублялась теле- ологичностью вырисовывающейся всемирно-исторической перспективы. Истории заранее приписывалась определенная цель, к которой, вытягиваясь в последовательность, подгонялись исторические факты. Целевая привязка всемирной истории как бы отсчитывала смысл прошлого от настоящего и задавала критерий оценки исторических эпох и деятелей. Тем не менее, несмотря на априорность и надуманность всемирно-исторических построений, философия истории XVIII в. имела и положительное значение для развития историографии: она наводила определенный порядок в исторических представлениях, давала стройную и ясную схему исторического развития, предлагала понятную модель объяснения смены исторических эпох и народов.

Постепенно в недрах философии истории и историографии выработались новые подходы и принципы осмысления прошлого. Наступил новый период, «социологическая фаза», по выражению Виппера. «Социология, — признавал он, — преемница философии истории, социология — это новые общие требования, предъявляемые истории». Принципы социологического построения истории отличаются от философско- исторических: это не телеологическое, а причинное объяснение, не результат деятельности одного начала, а группа факторов или условий, не единый процесс, а социологические ряды, не наложенное на историю извне априорное представление, а внутренняя закономерность, раскручивающая исторический процесс. Наибольших результатов социологическое направление достигло, прилагая к истории сравнительный метод и эволюционную точку зрения. Это позволило выявить некоторые типы, стандарты исторического и социального развития, т. е. сформулировать принципы нормального общераспространенного пути социально-исто-рического процесса.

В социологический период в практику исторической науки вошли такие дисциплины, как археология и этнография. Более того, выработка социологией новых методов изучения общественных явлений приводит к тому, что сама социология «все больше и больше превращается в этнологию». Этнология дает ученым информацию о древнейших состояниях жизни общества, т. е. о том периоде, сведения об исторических событиях которого отсутствуют. Постоянство «социально-философского интереса» к этнологии объясняется, по крайней мере, двумя причинами. Во- первых, этнология позволяет проследить генезис социальных отношений, поскольку все основные элементы социального устройства уже присутствуют в «малокультурных обществах». Во-вторых, этнология дает возможность вернуться в социальной науке к незамутненным представлениям, к изначальным и, так сказать, чистым понятиям об обществе. Этнология, сосредоточиваясь на изучении ранних этапов жизни общества, позволяет ученым легче прийти к установлению «чистого типа» общества и социальных отношений.

Достижения археологии способствовали выработке новых представлений в исторической науке и новых методологических приемов. Они значительно углубили историческую ретроспективу, отодвинули далеко в прошлое наше знание о древнейших обществах, их быте и культуре. Подобные заключения дают материал для выстраивания широких исторических параллелей и аналогий, демонстрирующих архаическую сущность многих процессов, происходящих в современном обществе и культуре.

Работа исторической мысли, стимулируемая достижениями археологии и этнологии, не замедлила привести и к новому осознанию задач и методов исторической науки. Наступил новый период ее развития. Этот новый период по-разному интерпретировался Виппером в разные периоды его собственного творческого развития. Так, например, в конце 1890-х — начале 1900-х гг. он больше писал о новом понимании всемирной истории. На рубеже 1910-х гг. историк сосредоточился на обосновании «теоретико-познавательного критицизма» в исторической науке. Первая мировая война и революция в России привели Виппера к новому пересмотру программы исторических исследований. Он заговорил о кризисе исторической науки и о новых акцентах в исторических построениях.

Отказ от всемирно-исторического схематизма в духе просветительской философии истории означает не отказ от идеи всемирной истории, а лишь пересмотр ее принципов. Пересмотр ознаменован смещением акцентов с планомерности на случайность, с однонаправленности на социологическую типичность. Всеобщность всемирной истории сохраняется. Только она задается не единственностью плана, а универсальностью социальных процессов, происходящих в различных национальных организмах. Представления, на основе которых предпринимается периодизация всеобщей истории, устарели и по сути являются пережитками прежних мировоззрений. В первую очередь Виппер усматривал здесь связь с элементами старинной астрологии. Другим источником выступает параллель с человеческим организмом, что уже вполне определенно записывает выстраиваемые на ней всемирно-исторические построения в архаизмы анимистической эпохи. Подвергая ревизии исторические понятия и языки описания, Виппер отмечал односторонность или европоцентричность распространенной схемы всемирной истории. Поэтому его не удовлетворяет и рубрикация истории на древнюю, среднюю и новую — явный слепок с европейской истории. Альтернативу историографическому эгоизму Европы он видел в «принципе географического размещения».

Предлагаемые Виппером нововведения в целом, скорее, развивают социологическую тенденцию, доминировавшую в общественных науках в XIX в., чем радикально меняют принципы исторического исследования. Задача истории сводится им к изучению общества в его типических проявлениях, процессов, которые можно объяснить при помощи исторических аналогий, повторяющихся форм жизни, отражающих постоянство человеческой природы. Внимание, уделяемое Виппером историческим аналогиям при объяснении разновременных и этнически различных исторических явлений, вызвано желанием приблизить историческую науку к современности. Речь не идет о буквальном перенесении исторических знаний на актуальную политическую ситуацию, а лишь об истоках современной культуры и проблемах, стоящих перед обществом. Все это приводило, по логике взаимообмена, с одной стороны, к модернизации прошлого, а с другой, — к архаизации современности.

Подробнее Виппер касался вопросов исторического критицизма, т. е. гносеологии истории. Теоретико-познавательная установка в историографии была следствием философского и научного развития Европы в новое время. Озабоченность историков гносеологическим обоснованием историографии указывала на завершение процесса научного становления истории. Критицизм в историографии не рассматривает проблемы исторической реальности, а ставит вопрос об условиях возможности такой реальности. Историческая реальность конструируется, создается; она не дана, она задана. Новый градус рефлексии, привнесенный в историческую науку теоретико-познавательным критицизмом, делает акцент на проблемах исторического построения. С точки зрения критицизма, история познаваема настолько, насколько она конструируема.

Завершением теоретических исканий Виппера стали работы начала 1920-х гг., посвященные анализу кризисных явлений в исторической науке и европейской культуре и обществе. Они реализовались в целом ряде размышлений ученого о революции в России, о гибели европейской культуры, в создании им своеобразной философии войны. Кри-зис исторической науки, констатированный Виппером и вынесенный им в заглавие одного из сборников своих выступлений и докладов, был вызван изменениями в самой исторической жизни, обнаруживших неадекватность принятых исторических объяснений, понятий и схем. Историка теперь интересуют события, войны, конфликты, исторические личности. Ученый говорил о «повороте в наших исторических рассуждениях». Переоценки требует и представление о роли идей в истории.

Динамический момент истории фиксируется в понятии исторического события, устойчивый, напротив, — в понятии исторического состояния. По группам событий и состояний распределяются и исторические факты: например, войны, с одной стороны, и экономические процессы, с другой. Приоритет идей и теорий в истории служит основой идеалистической точки зрения в исторической науке, в то время как признание доминирующими силами исторического процесса экономических явлений служит обоснованию материалистического подхода. Однако каждая из этих точек зрения в отдельности недостаточна для исчерпывающего описания исторических явлений. Истина в истории достигается лишь в полноте описаний многопланового и многостороннего исторического процесса. Виппер приходил к идее многофакторности исторического развития от критики понятия исторической причинности. Он, в частности, усматривал в причинности представление о скрытой воле и скрытом замысле, которые могут принимать вид представления о коллективной воле в таких, например, выражениях, как «дух», «смена традиций», «подъем», «брожение умов» и т. п.

Ориентация на теоретико-познавательный критицизм, философским выражением которого был второй позитивизм, натолкнула Виппера на идею теории исторического познания. Он неоднократно указывал на новизну термина «теория исторического познания». Потребность в гносеологической опоре для исторической науки существует; это и служит побудительным мотивом для разработки соответствующих концепций. Гносеология истории должна внести в историю недостающий философский элемент. Историческое познание, согласно Випперу, необходимо строится по образцу общенаучного познания. Говоря определеннее, можно отметить, что задача гносеологии истории состоит в «анализе, в пересмотре установившихся в истории и социологии рубрик и терминов, схем и подразделений, приемов и методов». Гносеология истории должна окончательно вытеснить метафизику из историографии.

Потребность в теории исторического познания — запрос жизни. Ис-ториография никогда не стояла в стороне от происходящих событий, просто влияние современной жизни не всегда бывает заметным, ее интенсивность меняется в зависимости от эпохи. Современные исторические события и общественная жизнь формируют взгляды историков, задают оценочную шкалу и для событий прошлого. Настоящее отмеряет смысловые границы прошедшего, определяет направление интерпретаций. Вместе с историографией в рабстве у современности находятся и общественные учения, которые совместно с историческими теориями представляют собой «две формы одного и того же интереса, одного и того же запроса». Общественные учения исходят из «впечатлений» от действительности, оценивают ее и формулируют идеал будущего развития общества, условия которого пытаются обнаружить в прошлом этого общества. На этом основании Виппер полагал, что общественное учение «уже заключает в себе историческую теорию». Интерес к существующему общественному строю, по словам ученого, составляет «жизненный нерв» и «главную побудительную силу» исторической теории. Современность обладает по отношению к прошлому смысловым приоритетом, подлинность прошедших событий удостоверяется настоящим. Подобное господство современности, более событийно насыщенной благодаря большей известности и близости этих событий, более понятной и этим противопоставляемой прошлому, фиксируется историками в виде особого исторического периода — нового времени.

Время накладывает свой отпечаток на исторические произведения; историческая эпоха отражается в исторических сочинениях посредством господствующей философской доктрины, направляющей мысль историка. Лучшие исторические труды подчинены не только практическим, но и теоретическим, философским интересам своей эпохи. Однако развитие историографии происходит не только под влиянием запросов жизни; оно непосредственно связано с развитием самой науки, что проявляется во взаимодействии различных отраслей научного знания. Это создает «удачные метафоры», оцениваемые Виппером как «толчки и побуждения мысли». Рожденная в результате заимствований метафоричность в другой научной области воспринимается как выход на философский уровень. Заимствованный обобщающий принцип «образует начало новой системы понятий», — заключал Виппер.

Следуя подобной плодотворной логике заимствований, историография черпает метафорическое содержание своего философского базиса из общенаучной методологии. Прежде всего история как наука опирается на восприятие, которое, в свою очередь, исходит от «обычного восприятия» (наблюдение и сравнение) и лишь совершенствует его приемы. Историк приводил подробную схему восприятий, представляющую собой ретенциальный синтез ощущений как смысловых состояний сознания. Эти состояния различаются по степени их интенсивности, зависящей от близости или удаленности от акта восприятия: яркие восприятия опознаются как конкретное, стертые, но удерживаемые в памяти восприятия — как абстрактное. Особенность исторического восприятия Виппер обозначает словом «антиципация», которое, согласно его истолкованию, означает приписывание людям прошлого современных представлений и ожидания определенного будущего, «умственное видение будущего», по выражению историка. Восприятие, с точки зрения эмпириокритицизма — это мыслительная и познавательная деятельность. Восприятие не только фиксирует данность, но и сознает ее. Восприятие не нейтрально, а смысловым образом наполнено. Восприятие фиксирует определенную данность или факт, которые не являются простым отражением действи-тельности. Это верно и для исторического исследования: историк при-держивается определенной точки зрения, производит отбор фактов.

Критицизм анализирует предустановленные точки зрения, он необходим в силу неизбежного «затвердевания» языка, отставания терминологии «от происходящего в науке движения». Научные понятия Виппер называл «символами живых комбинаций мысли». К ним, например, относятся такие выражения, как «Средние века», «Новое время», «Возрождение», «Реформация» и т. п. Подобные термины задают границы исторического восприятия, отбирают и классифицируют факты, навязывают схематику исторического построения. Этим объясняется и потребность в гносеологии истории как критики языка. Язык — неустранимое условие и среда самого познания. Рубрикация и классификация — языковой эквивалент аналитической процедуры. Дело в том, что исследователь имеет дело, как правило, с явлениями сложными, познание которых предполагает их дробление на более простые элементы, доступные распределению по таксонам или, при минимизации уровня познания и конкретизации, к наименованию. Следующий за анализом или расчленением шаг — это «узнавание».

Идея пересмотра исторического языка перекликается с методом пережитков. Слова со стершимся значением, понятия с обветшавшим смыслом можно рассматривать как языковые пережитки. Смена понятий влечет перестройку всей системы исторического знания. Новые представления пере- структурируют тот образ прошлого, который сложился в историографии. Примером может служить обоснованное в XIX в. археологией представление о более длительном, чем считалось раньше, существовании человечества на земле. Терминологической ревизии требует и бесперспективный конфликт между идеалистическим и материалистическим истолкованием истории. Полемика дуалистов и монистов в историографии, так же как спор о законах истории, не могут быть окончены без пересмотра используемых понятий. Виппер видит причину безрезультативности поисков исторической закономерности в неправильном употреблении понятий. В связи с этим он формулирует задачу критики основных исторических понятий и пересмотр языков описания. Прежде чем отвечать на вопрос о законах истории, надо посмотреть, правилен ли сам вопрос. Так оказывается, что представление о законосообразном ходе событий в истории первоначально было заимствовано из юриспруденции, затем на него наслоились представления, взятые из математики и механики.

Уточнение терминов — только первый шаг в пересмотре распространенных систем описания и схем объяснения в истории. Термины складываются в «предвзятые комбинации», понятийные штампы, которые на самом деле отражают устойчивые психические комплексы, типы наших рассуждений. Ученый приводил и примеры таких типовых рассуждений в историографии. Один из них — «психологический параллелизм», в основе которого лежит «мысль о психических аналогиях и их взаимодействии». Другой тип он называл «историческим уравновешиванием, возмещением». Чаще всего он сводится к использованию метафор, например, как в «органической теории» в социологии, в свою очередь заимствовавшей подобный взгляд из реакционной публицистики начала XIX в. Следующий тип рассуждений, часто применяемый историками, — это разделение исторического материала на события и состояния.

Однако у всех приведенных типов рассуждений есть один недостаток: они не учитывают положение наблюдателя, забывают об условности всех этих группировок. Устранению этого недостатка может служить «интроспекция» — понятие, заимствованное Виппером у Р. Авенариуса. Применение интроспекции в историческом исследовании мы видим в «олицетворениях», в рассуждениях о влиянии идей на общество, личности на эпоху и т. п.

Широко используемое в исторических объяснениях понятие «причины» «в последнее время», как пишет Виппер, все чаще заменяется понятием «условий». «Условия», в свою очередь, предполагают иную модель исторического процесса: это не линейность причинно-следственных отношений, а многогранность исторического явления, исключающая жесткий детерминизм. Признание обусловленности, а не причинности исторического процесса в вопросе о законах истории склоняет ученых на сторону плюралистической теории факторов. Причинное построение истории связано с хронологическим и фактологическим расположением событий, в то время как выявление условий предполагает расчленение исторических событий на моменты или факторы.

Высказывания историографии, претендующей на научность, должны носить, согласно критицизму, всеобщий и необходимый характер. Значит, история как наука не может обойтись без обобщений. В свою оче-редь, обобщения в истории могут быть как результатом обработки и анализа материала, так и «сосредоточием внимания на одном пункте». Генерализирующий момент изначально присутствует в описании. Еще до того как приступить к историческому описанию, исследователь уже располагает определенным набором общих идей. Это необязательно будет готовый план, но, по крайней мере, основополагающие ориентиры описания. Обобщение, предшествуя описанию, однако, не ограничивается теми представлениями, исходя из которых историк начинает свою работу. Обобщения формулируются по мере исторического исследования, и первоначальные идеи корректируются выводами, полученными по завершении работы. Исходное обобщение коррелирует с заключением, а его итоговая формулировка представляет собой проекцию выводов

209

14 Зак 3066

на начальные условия. Отсюда возникает то, что Виппер называл «исторической иллюзией». У историка возникает мнение, что результаты исторического развития, фиксируемые в выводах исследования, были предусмотрены или потенциально присутствовали на более ранних этапах, а все историческое развитие с необходимостью шло к их реализации. Исторический процесс, таким образом, структурируется телеологически. Но цель истории — итог мысли, а не элемент действительности. Обобщение предполагает выделение в исторических явлениях существенного и игнорирование его прочих признаков. Достигнуть этого можно путем либо сравнения, либо схватывания существенного «на одном выдающемся явлении». Отсюда значение индивидуальности, единичного случая для исторического заключения.

В равной мере в истории нет и чистой дедукции. Историческое обобщение имеет смысл только тогда, когда оно соотносится с конкретными историческими фактами. Более того, круг этих фактов очень часто ограничен, что компрометирует всеобщность такого обобщения. Но перечень фактов в истории никогда не может быть исчерпывающим; все факты никогда не будут известны историку. Успех исторического исследования может быть обеспечен только единством, сочетанием, а не изолированием методов и подходов. Искомое единство способно обеспечить также теоретическая предвзятость, изначальная идеологическая установка в исследовании.

Анализ базовых положений философско-исторического критицизма, или гносеологии истории Виппера позволяет перейти к более подробному рассмотрению тех принципов, на основе которых реализуются различные виды исторических построений. Одно из самых распространенных среди них — психологизация истории. Отсюда морализаторство про-светительской историографии, стремление рассматривать душевные состояния исходя из этических понятий. Нравственная оценка навязывается историческим событиям. Историческое описание превращается В суд над историей. Еще один вид психологического истолкования — присваивание каждой эпохе «особого носителя ее идеи», что воплощается в представлениях о героях или исторических личностях. Все споры о роли личности в истории не что иное, как разновидность психологизации или одушевления исторического процесса. Личность вносит в историю момент целеполагания, расчета и разумного плана. Разумно-волевое начало в истории подчеркивала либеральная историография, особо акцентировавшая принцип личности. Убежденность в разумной постижимости мира и даже в логичности бытия переносилась и на историю. История, как результат разумно-волевой деятельности личностей, познаваема в столь же разумной исследовательской практике историка. Но для Виппера это то же одушевление, пусть и в форме интеллектуализации, логиза- ции исторического процесса. Виппер, напротив, вслед за Ф. Ницше, которого он упоминает, настаивал на бессистемности мышления. Целе-сообразность — частный и необязательный момент нашей сознательной деятельности, точно так же, как и сама разумно-волевая деятельность лишь частный случай жизненных процессов. Историк упрощает ситуа-цию, когда соединяет разнообразие «произвольных действий» в «многогранную пирамиду телеологий». Виппер приходит к выводу о непригодности категории целесообразности для истолкования общественно-исторических явлений.

История в этом смысле неотличима от природы. И телеология в истории — всего лишь «неловкое выражение для обозначения факта приспособления» к окружающей среде. Как в природе нет целеполагающего момента, так его нет и в истории. История действует по тому же сценарию траты и распыления социальных сил и энергии, какой мы видим в жизни природы.

Персонифицируя целеполагающую тенденцию исторического процесса, ученые приходят к вопросу о роли личности в истории, который, согласно Випперу, столь же устарел, как и обосновывающий его телеоло- гизм. Вопрос о личности в истории — отголосок традиционного представления о героях, «остаток мифологического мировоззрения». Виппер давал свое объяснение этого застарелого представления о личностях, героях, вождях в истории, воздействующих на косную и инертную массу. Согласно его точке зрения, свидетельства людей прошлого, из которых черпается наше знание истории, подталкивают историка видеть в личностях и главных исторических деятелей, затем обобщенная и упрощенная характеристика этих деятелей переносится на все остальные личности, которые превращаются в толпу, массу. К полюсу личности относятся автор, вождь, герой, к полюсу массы — зрители, слушатели, армия. Учение о роли личности в истории, таким образом, — «обломок» старого дуализма — дуализма организующего духа и руководимой сырой или мертвой материи. В отношении истории он подразумевает косность и неподвижность общества и активизм личности. Учению о роли личности в истории непосредственно предшествовала идея личности-божества, опирающаяся на комплекс представлений архаичной магии и мистицизма. Личность или герой, повторял Виппер теорию Г. Тарда и Н.К. Ми-хайловского, как правило, не выделятся своими качествами на фоне породившей его толпы. Герой, может быть, лучше других выражает чаяния и желания толпы и направляет ее на путь их удовлетворения. Понять толпу можно через героя, а не противопоставляя личность массе. Герой — персонификация толпы. Личность — единственный источник наших сведений о массе.

К принципам исторического построения относятся и различные варианты деления человеческого прошлого на «века, периоды, циклы жизни» или, по словам Виппера, «наружное очертание, фасад исторического построения». Такова идея плана истории. План истории, в свою очередь, может принимать различные модификации. Во-первых, это «понятие о темпе движения», согласно которому исторические периоды не должны быть чрезмерно длинны и их не должно быть слишком много. Во-вторых, это «идея морфологическая», или «мысль об органическом характере исторического развития». Чаще всего она принимает вид метафоры возраста, усматривающей в истории народа периоды детства, зрелости, старости. По этой же модели производится традиционное деление истории на древнюю, среднюю и новую. В-третьих, это мысль «о повторяемости моментов», т. е. о круговороте или смерти и возрождении общества, о циклах истории. Виппер использовал и специальный термин для формулы возрождения общества к новой жизни — «палингенезия». Но, пожалуй, самым распространенным является причинно-следственное постро-ение истории. Оно, согласно Випперу, также устарело. Во всяком случае, причинное объяснение не отличается принципиально от целесообразного или телеологического толкования истории. Альтернативой причинноследственному описанию исторических явлений выступает принцип взаимообусловленности, или многофакторности.

Больше всего внимания Виппер уделял такому принципу построения истории, как прогресс. Следует оговориться, что ученый рассматривал не теорию прогресса, а идею прогресса и построенную на ее основе «историческую картину», т. е. прогресс как «представление», «регулятивную идею», а не реальный процесс. Прогресс как комплекс представлений, который задает специфику исторического восприятия. Обращение к истории идеи прогресса было вызвано кризисом «быта и понятий» современного европейского общества. Одним из таких изрушившихся убеждений и была теория прогресса. Ученый подробно перечислял «догматические пункты» теории прогресса: представление о косности и кратковременности первобытного человечества; отождествление исто-рического периода с прогрессом и развитием; постепенное утверждение начала личности в истории; параллельное развитие вместе с личностью общественных связей и их взаимоотношение.

Господство теории прогресса закончилось. Она «выветрилась из умов». Виппер отмечает кризис идеи прогресса. Данные археологии опровергают представление о непродолжительности доисторического периода. Напротив, они говорят о древности человеческого общества и его форм. Вовсе неочевиден прогресс в сфере религиозных идей. Иллюзией оказывается и идея единого человечества: она принадлежит веку прогресса не больше, чем другим временам. Идея человечества — такая же наша кон-струкция, как и другие исторические понятия, накладываемые на историческую действительность, а не выводимые из нее. Опровергается интеллектуальная интерпретация прогресса, уверенность в «росте человеческого сознания», так же как и гуманности. Все это «оптический обман». История демонстрирует нам, напротив, не нравственное совершенствование, а, скорее, «закон падения», «внутренние распри», «ожесточенные столкновения самолюбий», «подъем злобных чувств». Сокрушительный удар по идее прогресса нанесла мировая война, опрокинувшая постулат, что война есть «пережиток древней старины». Наконец, даже в области политических теорий и государственных учений на протяжении последних пяти тысяч лет «не видно никакой эволюции».

Альтернативой прогрессу может служить теория исторического круговорота. Группируя факты, историк замечает повторяемость или, по крайней мере, аналогию некоторых событий. Теория исторического круговорота не моложе теории прогресса. В XVIII в. ее, например, разрабатывал Дж. Вико. Но ее реанимация и более широкое научное применение стало возможно в результате консервативно-романтической реакции на просветительский прогрессизм. Националистическая историография, сменившая всемирно-исторические построения Просвещения и «эпохи революционно-религиозного энтузиазма», по мысли Виппера, дала сильный толчок научному развитию истории. Националистическая точка зрения, отказавшись от подчинения истории отдельных народов универсальной логике общечеловеческого движения, побудила к сличению и сравнению множества «национальных процессов». В итоге историки заметили «факт повторяемости исторических явлений в определенных рядах», т. е. зафиксировали единство последовательности социальных про-цессов. Повторяемость вновь возвращала к идее единообразия, но не как исторической схемы, а в качестве структуры социального организма. Ни одна общественно-историческая эволюция в этом отношении не может служить образцом исторического развития. Напротив, все частные исторические процессы являются проявлением одного типа. Единообразие процесса позволяло прояснять и восполнять неизвестные моменты в исторической жизни народов или прогнозировать последующие изменения. История тем самым становилась на научную почву. В итоге ход исторической мысли с середины XIX столетия был направлен на установление социальных типов, в которых согласовались бы основные эле-менты научного объяснения: повторяемость и привязка к определенным условиям. Метод типологизации, или, в другой терминологии, «эволюционной закономерности», вытеснял генерализирующие построения, опирающиеся на однозначные и универсальные «исторические законы». Типологизация допускала более гибкий подход к обобщению исторических явлений, позволяла включать в один тип несколько вариантов, которым, в свою очередь, соответствовали разные и, на первый взгляд, уникальные национально-исторические процессы.

Теория исторического круговорота рассматривает исторические эпохи и народы как замкнутые исторические миры. Сходство исторических процессов и культурных форм получается не в результате непрерывной связи или аналогии социально-исторического развития. Иными словами, повторяемость достигается не посредством исторической преемственности, а в итоге самостоятельного воспроизведения жизненных форм.

Концепция исторических циклов, настаивал Виппер, противополагается идее исторической эволюции, хотя полностью ее и не отрицает. Изменения внутри циклических периодов вполне могут рассматриваться в соответствии с эволюционной схематикой. Да и повторения в истории никогда не бывают буквальными. Но эволюционизм не может объяснить наблюдаемую в истории цикличность. Эволюционизм продолжает рационалистическую традицию в философии истории, пытается представить исторический процесс в качестве логической последовательности постижимых и ясных ступеней, наполненных доступными познанию событиями. Однако невозможность полного логического объяснения в истории корректируется в позитивизме теорией многофакторности исторического развития. Но для Виппера и она не способна до конца рационализировать историческую действительность, логически исчерпать жизнь.

Идея исторического круговорота влечет и перестройку методологического инструментария исторической науки. На первый план выходит типологизация. Задача историка теперь состоит в том, чтобы изучать не факты, а «типическое». Применение метода типологизации наиболее эффективно при изучении больших исторических периодов. Типологизация, в первую очередь, акцентирует устойчивые и повторяющиеся элементы исторического процесса. Метод типологизации как бы дополняет теорию многофакторности. Плюрализм факторов, в свою очередь, оправдывает множественность исторических образований, разнообразие исторических судеб. Тип одновременно фиксирует универсальные черты исторического явления, т. е. то, что служит предметом социологического изучения и сохраняет самобытность и уникальность описываемых процессов (может быть установлен, например, тип эпохи или определенного периода в истории народа), т. е. то, что считается преимущественным предметом исторического исследования.

Другой русский историк, академик Александр Сергеевич Лаппо-Да- нилевский (1863—1919) сосредоточился в основном вокруг гносеологических аспектов исторической науки, определяемых им как «методология истории». Научная жизнь Лаппо-Данилевского была связана с Академией наук и Петербургским университетом, где он на протяжении двадцати лет вел различные занятия, согласно его собственному определению, по «теории обществоведения». Лаппо-Данилевскому также принадлежат фундаментальные исследования по русской истории и культуре XVII—XVIII вв., по большей части до сих пор не опубликованные. Главное философское произведение Лаппо-Данилевского — курс «Методологии истории», наиболее полное издание которого вышло двумя частями в 1910 и 1913 гг. с единой пагинацией. В конце жизни ученый приступил к переделке своего курса. В 1923 г. стараниями учеников и друзей была издана первая часть новой редакции «Методологии истории». На осмысление Лаппо-Данилевским теоретико-методологических проблем истории наибольшее влияние оказал позитивизм, а также идеи кантовской критической философии.

Методология истории, согласно Лаппо-Данилевскому, рассматривает способы данности исторического, чем, в частности, занимаются исторические критика и интерпретация. Эту данность методологический подход к истории выражает в понятиях источника, свидетельства и факта. Проблему исторической действительности методология истории выясняет при помощи понятия исторического события и способов его построения. Методологический подход сохраняет интерес к действительности и пытается исходить из нужд конкретной науки (истории), возможность которой обосновывается гносеологически, а не из общего представления о познании. Теория познания только обосновывает методологию науки, обеспечивает достоверность и общезначимость всякого частного научного знания. Отсюда вполне естественно вытекает представление о том, что историческое знание является отраслью теории познания.

Отношение к действительности, в котором раскрывается истина истории, есть необходимая предпосылка как исторической науки, так и самого исторического процесса. Однако отношение к действительности еще ничего не говорит о возможности исторического знания. В истории невозможно, как в естественных науках, отделить знание от действительности. Действительность истории есть ее знание. Действительность истории неотделима от ее построения.

В научном суждении особенное мыслится подчиненным общему. Поскольку историку дано только особенное, которое должно быть подведено под общее, постольку историческое суждение есть суждение рефлектирующее, а не определяющее. Итак, для Лаппо-Данилевского принципиально важно различие двух типов подхода к истории: со стороны знания и его теоретического оформления и со стороны действительности. Различие теории и действительности Лаппо-Данилевский пытается проследить во многих разделах своей «Методологии истории». С этой точки зрения он, в частности, критикует неокантианскую абсолютизацию противопоставления номотетического и идеографического методов.

Важнейшей особенностью науки является систематическое единство знания. Единство знания представляет собой систему научных понятий, объединяющую данные опыта. Построение такой системы — непосредственная задача методологии, которая как раз и понимается Лаппо-Да- нилевским как система общих понятий, устанавливаемых сознанием. Он указывал на два пути достижения единства и полноты знания: обобщающий и индивидуализирующий. Так возникают две точки зрения на один предмет: номотетическая и идеографическая. В свою очередь, сама методология науки состоит из двух разделов: учения о принципах науки и о методах изучения.

Методология истории следует основным положениям методологии науки. Прежде всего, историческая наука имеет дело с конкретно данной действительностью, однако данной не непосредственно, а через источник. Историческое значение имеет не отдельный, изолированный факт, а серия фактов или, по крайней мере, отдельный факт со стороны его связи с другими фактами. Историческая действительность не совпадает полностью с миром, существующим по законам природы. Существенными моментами исторической действительности становятся свобода, ценности, смыслы. Другая особенность исторической действительности состоит в том, что историк не только исходит из действительности, но и научно создает ее. Иными словами, историческая наука «стремится научно построить историческую действительность». Со стороны же познания в исторической науке встречается элемент как обобщения, так и индивидуации, поэтому история имеет дело, в сущности, лишь с относительными обобщениями.

Методология истории рассматривает основания исторического знания и разрабатывает обоснованную систему исторических понятий, которая распадается на теорию исторического знания и учение о методах исторического мышления. Со своей стороны, теория исторического знания занимается установлением основных и производных принципов этого знания. К ним относятся изучение данных нашего опыта, принципы причинно-следственности и целесообразности, критерий исторической оценки при выборе фактов, объем и содержание предмета исторического знания и т. п. Учение о методах исторического изучения непосредственно опирается на те принципы, которые обосновывает теория исторического знания. Оно не занимается установлением и обоснованием исторического значения исторических фактов, а рассматривает те отношения, которые существуют в историческом исследовании между познавательной точкой зрения, обоснованной в теории исторического знания, и объектом исторического знания. Таким образом, это учение устанавливает двойную зависимость принципов и методов исторического исследования: от познавательной установки, с одной стороны, и от свойств объектов - с другой. Учение о методах исторического изучения отсылает, с одной стороны, к факту, а с другой — к объяснению, т. е. к двум аспектам самой действительности: действительности реально существующего (или существовавшего) и к действительности теории. При этом Лаппо-Данилевский предостерегал от смешения методологического изучения истории с техническими приемами исторической работы. Технические приемы опираются не на принципы, а на правила работы и зависят от свойств изучаемых объектов. Принципы апеллируют к истине, технические приемы — к утилитарной цели.

Действительность, с которой соотносится историческое исследование, покрывается понятием исторического факта. Следует различать как «реальную» сторону исторического факта, так и те способы, какими исторический факт дан и благодаря которым он входит в систему исторического знания. «Действительная» и «познавательная» стороны исторического факта во многом определяются теми отношениями, в которых это понятие состоит с понятиями индивида (индивидуальности) и ценности. Так, исторический факт представляет собой воздействие, какое индивидуальность как часть целого оказывает на это целое, и результат такого воздействия. Это не механическое, а психическое (посредством воли) воздействие. Точнее говоря, это воздействие сознания на общественную среду. При этом наибольшее историческое значение имеет не столько само воздействие индивидуальности на среду, сколько последствия и результаты такого воздействия.

Исторический факт со стороны своей «реальности» характеризуется такими признаками, как достоверность (или недостоверность) и вероятность (или невероятность). Критериями фактической достоверности, которая должна учитывать различие между абсолютной и фактической истиной, служат представления о единстве сознания и о соответствии факта культуре и индивидуальности. Способом данности исторического факта являются показания, опирающиеся на признание ценности фактической истины, связывающей мысль с опытом, т. е. с эмпирически данным содержанием показания. Носителем такого опыта является свидетель. Показание, основанное на чужом восприятии факта, называется известием.

Итак, определенное отношение индивидуальности к окружающей ее действительности может породить исторический факт. Отношение историка к показанию, через которое этот факт дан, приводит к познанию исторического факта. Историк оказывает волевое воздействие на опосредованный показанием исторический факт. С психологической точки зрения такое воздействие называется оценкой. Для исторической науки важна не субъективная оценка, а отнесение факта к ценности. Можно сказать, что исторический факт — это такой индивидуальный фрагмент реальности, который, благодаря отнесению к ценности, получает историческое значение. Ценность имеет отношение к индивидуальному сознанию, поскольку характеризуется моментом требования, предъявляемого нашим «я» к собственному сознанию. Эти требования носят абсолютный характер и бывают познавательными, этическими или эстетическими.

Лаппо-Данилевскому не удалось до конца развести познавательную и психологическую установки. Отнесение факта к ценности, являясь индивидуальным актом, в конце концов соотносится с переживанием. Переживание выступает субъективным коррелятом ценности. «Всеобщее значение» покрывается осмысленной деятельностью индивидуальности. Переживание оказывается субъективным аналогом исторического значения.

Процесс выбора ценности и придание факту значения посредством отнесения его к ценности Лаппо-Данилевский называет «аксиологическим анализом». Установлением или обоснованием ценностей занимается философия; в отношении истории это дело философии истории. Философия вырабатывает систему абсолютных ценностей, в первую очередь, устанавливает ценность добра, истины и красоты. Философски обоснованные и, в силу этого, абсолютные ценности применимы для историка лишь тогда, когда они являются (исторически) общепризнанными; иными словами, когда они имели отношение к действительности, т. е. действительно разделялись, например, социальной группой. Отнесение к абсолютным ценностям часто является для историка недостаточным. Общепризнанные ценности психологичны, что вызвано тем обстоятельством, что исторические объекты являются субъектами, а, значит, сами (были) способны выбирать, устанавливать и обосновывать ценности. Отсюда проистекает важное для Лаппо-Данилевского различие в отнесении к обоснованной и к общепризнанной ценностям.

К более частным вопросам методологии исторического исследования относится проблема источников. Исторической данности, или, так сказать, исторической материи соответствует понятие исторического источника. Исторический источник сам по себе является психическим продуктом, т. е. результатом человеческого творчества, имеющим познавательную цель; точнее, эту цель ему придает историк. В качестве реализации человеческой психики исторический источник есть реально данный объект, изучаемый не ради него самого, но дающий опосредованное знание о другом объекте. Психическая природа исторического источника связана, прежде всего, с особенностями восприятия. Индивидуальное психическое восприятие факта (в данном случае исторического) неповторимо и единственно, поэтому источники, описывающие один и тот же факт, часто разноречивы. Но это не недостаток источников, а следствие субъективных особенностей восприятия, что, конечно же, по мнению Лаппо-Данилевского, только подчеркивает «реальность» этого восприятия и косвенным образом указывает на подлинность источников. Так возникает проблема определения подлинности источника. Критерии его подлинности (или неподлинности) уже не являются психологическими: это соответствие источника культуре и соответствие другим источникам того же места и времени. Определением подлинности источников и установлением ее критериев занимается историческая критика. Поскольку исторический источник является продуктом человеческой психики, постольку и исследующий его историк должен исходить из представления о восприятии факта, отраженного в источнике, «как если бы он сам испытал или не испытал его в своем чувственном восприятии». Это означает, что достоверность источника оп-ределяется отнесением его к фактической истине. Историк, приступая к изучению источника, должен исходить из предположения, что этот источник имеет значение. Дальнейший анализ источника лишь уточняет это значение. В основе такой установки лежит представление о том, что всякий продукт человеческой психики имеет значение.

Теоретико-познавательные предпосылки методологии исторического исследования Лаппо-Данилевского нашли применение в разделах, посвященных исторической интерпретации и критике. Интерпретация направлена на научное понимание исторического источника и применяется там, где невозможно чувственное восприятие. Прежде всего интерпретация пытается выявить психическую сторону исторического источника и пользуется для этого основными принципами научного построения истории: принципом единства чужого сознания, исторического целого и исторической индивидуальности. Лаппо-Данилевский дает развернутую классификацию видов исторической интерпретации. В первую очередь он проводит деление по методу, в результате чего получает следующие виды исторической интерпретации: психологическую, техническую, типизирующую и индивидуализирующую. Большинство из них имеет свои подвиды. Следующее основное деление проводится по объекту, что дает рационалистическую, или формальную, и реальную, или историческую виды интерпретации.

Историческая критика, так же как и историческая интерпретация, представляет собой тот раздел методологии истории, в котором разрабатываются конкретные, частные приемы исторического построения, исходя из общих целей научного знания. Интерпретация и критика есть способы соотнесения конструируемого исторического знания с действи-тельностью, представленной источником. В первом случае это соотнесение с действительным существованием автора, под которым может подразумеваться как индивидуальный, так и коллективный субъект, поскольку интерпретация отсылает к психологическому, ментальному плану и имеет в виду отражение в источнике сознания (как производной общественного сознания, культуры и т. п.). Во втором случае — это соотнесение с действительным существованием факта. Это два различных вида понимания. Интерпретация апеллирует к автору (авторскому замыслу), т. е. к адекватному пониманию; критика же обращается к установлению реального факта, т. е. к действительному, реальному пониманию. Для интерпретации важно единство сознания конкретного индивида — автора источника. Историческая критика, напротив, исходит из объективного единства факта. Это два разных направления в исторической обработке источников. Историческая критика устанавливает научно-историческую ценность источников. Прежде всего, она определяет критерии подлинности, при помощи которых устанавливает действительные источники: единство и непрерывность (или разъединенность) сознания, соответствие (или несоответствие) с культурой и индивидуальностью, с которыми источник соотносится. Необходимо отличать понятие о достоверности или недостоверности источника от понятия о его подлинности или неподлинности. В зависимости от абсолютной ценности различают три вида критики: научную, моральную и эстетическую. Для исторической критики значимым является отнесение к научной ценности, т. е. суждение с точки зрения абсолютной истины.

Теория исторического знания может быть построена с двух точек зрения: номотетической и идеографической. Номотетический подход стремится к «полаганию» и построению законов, а идеографический — к описанию индивидуальных фактов. От этих двух подходов зависит различие в построении как самой системы наук, так и место в ней истории. Деление наук на идеографические и номотетические производится на основе применяемого в них метода. Но возможна иная классификация наук: по степени абстрактности либо по характеру изучаемых процессов и предметов. Таково деление на науки о природе и науки о духе.

Номотетическое построение истории способствовало развитию понятия о закономерности (в начале в психологическом смысле) исторических явлений и, как правило, основывалось на переносе понятий естествознания для обработки исторического материала. С теоретико-познавательной точки зрения номотетическое построение опирается на данные опыта, объединенные при помощи общих понятий, которые, в сущности, играют роль законов. Основные принципы номологического построения имеют явную отсылку к учению О. Конта. К ним относятся: принцип причинно-следственности; принцип единообразия психофизической природы человека; принцип «консензуса» и эволюции (в естественнонаучном смысле). Неудовлетворенность номотетическим построением истории, которую выражает Лаппо-Данилевский, вызвана тем, что при этом подходе не учитывается нормативный характер нашего сознания и смешиваются законы природы и нормативные законы. Важным для Лаппо- Данилевского оказывается императивный характер исторической науки. С другой стороны, номотетическое построение огрубляет действительность и не дает ее полноты. Оно упускает конкретные, индивидуальные исторические факты (личности, события и т. п.).

Идеографическое построение расставляет иные акценты в исторической науке. Во-первых, оно обращает историческую науку к конкретной реальности, а во-вторых, — к действующей в этой реальности индивидуальности.

Ни номотетическое, ни идеографическое построения, взятые в отдельности, недостаточны для исторической науки. Оба подхода представляют собой способы научного построения истории и выражают лишь отдельные, разнонаправленные аспекты этого построения. Синтез этих подходов дает более полное описание предмета исторического изучения. Лаппо-Данилевский прекрасно осознавал как достоинства, так и недостатки обоих способов научного построения истории. Дело в том, что историк никогда не соприкасается с той действительностью, на идеальное сближение с которой рассчитывает идеографически ориентированная наука. Во-первых, действительность истории опосредована документом, источником, свидетельством. Во-вторых, человеческое сознание не в состоянии обнять всю множественность конкретно данных элементов действительности.

Цели научного конструирования исторической действительности служит понятие исторической связи. При помощи этого понятия историк формирует представление о непрерывном историческом процессе, свя-зывающем разрозненные исторические факты. Следует различать логически необходимую и фактически необходимую связь между фактами. Первая из них опирается на принцип причинно-следственной связи, а вторая понимается как конкретно данная связь.

Центральным понятием конструируемой исторической действительности является не «исторический факт», а «событие», в котором уже заключено представление о причинно-следственной связи. Событие — сложное понятие, обозначающее встречу нескольких индивидуальностей или их действий. Точнее, это встреча двух или большего числа при-чинно-следственных рядов, т. е. «относительный случай». В событии соединяются два вида действительности — исходная, данная и построя- емая, заданная.

Номотетическое конструирование исторической действительности оперирует понятием консенсуса, которое включает в себя представления о целом и составляющих его частях, о системе и ее элементах. Понятие консенсуса указывает на разновидности и способы связи элементов в социальной системе. Дополнение этого понятия органической теорией и телеологическим принципом приводит к понятию эволюции. Оба эти понятия можно комбинировать друг с другом. Лучше всего понятие консенсуса подходит для построения понятия о системе культуры, части которой находятся во взаимодействии друг с другом.

Для научного построения конкретной (исторической) действительности необходимо дополнить понятие об исторической связи понятием об историческом целом. Отдельно взятый индивидуум есть абстракция, поэтому историка интересует индивидуум как конкретная часть какого-либо целого или даже нескольких целых. То же самое можно сказать и о событии. Целое можно понимать как реальное единство многообразия. Вместе с тем своеобразное целое уже представляет собой нечто индивидуальное. Лаппо-Дани- левский предлагал рассматривать два понятия о целом — коэкзистенциаль- ное и эволюционное — в зависимости от преобладания либо пространственных, либо временных признаков в определении этого понятия.

Представление о целостности — предел идеографического построе-ния, к которому стремится историк. В свою очередь, предельным понятием о целом является понятие о мировом целом. Но историка интересует лишь та часть мирового целого, которая обладает сознанием и которая поэтому способна воздействовать на это целое и сама зависит от него. Такая история может быть сведена к истории человечества. Человечество есть то предельное понятие, которое имеет историческое значение. Человечество рассматривается как субъект индивидуальной эволюции, т. е. как коллективный субъект. Развитие человечества предстает в виде конструируемого нами процесса постепенного возрастания единства человеческого сознания в таком коллективном субъекте. В возрастании единства сознания заключено историческое значение развития человечества. Объединяя сознание, человечество превращается в «великую индивидуальность».

С субъективной стороны можно говорить о процессе изменения содержания сознания, которому соответствует то, что происходит или случается в действительности. В этом смысл бывания, которое Лаппо-Дани- левский предлагал отличать от бытия. Можно заметить, что здесь вновь проявляется онтологическая тенденция в творчестве русского историка, не выводимая строго из его неокантианства. История — реальный процесс, но данный не в чувствах, не феноменально, а в воспоминании. История также имеет дело с тем, что есть. История не фикция, она может быть научно обоснована. В ней обнаруживает себя онтологически гарантированная истина. Более того, реальность истории только и может быть онтологической — как реальность мысли и как та реальность, которая дается в мысли. То, что дано в истории, ее предмет доступен человеку не со стороны его реального присутствия, а со стороны его возможного помысливания и, данный лишь как предмет мысли, он предстает имеющему с ним дело (историку) со стороны его (предмета) бытия. Это осо-бый род бытия — историческое бытие, или бывание.

С понятием изменения непосредственно соприкасается принцип чужой одушевленности. Историк обращает внимание на качественное, а не на количественное изменение. Это изменение в чужой психике. В основе принципа чужой одушевленности лежит представление о единообразии природы вообще и, в частности, психической природы человека. «Чужое я» не дано непосредственно в опыте, поэтому мы заключаем о нем по наблюдениям над телесными процессами. К конкретному «я» (а, далее, и к исторической индивидуальности) затруднительно прийти от понятия о сознании вообще и от представления о соотношении «я» и «не я», где самосознание понимается как сознание другого. Впрочем, Лаппо-Дани-левский не различал четко «психическое» и «трансцендентальное» и часто использовал их в одном смысле. Принцип чужой одушевленности и признание «чужого я» оказывают влияние и на концепцию истины, и на становление и развитие самосознания. Для установления принципа чужой одушевленности необходим не категорический или конститутивный, а регулятивно-телеологический подход. Иными словами, этот принцип следует рассматривать либо как научную гипотезу, либо как нравственный постулат.

В наибольшей степени теоретико-методологичес-кое понимание Лап- по-Данилевским исторической науки воплотилось в учении об исторической типологии. К проблеме типологии историк пришел от критики номо- тетического и идеографического методов. В этом учении можно видеть тот «средний путь», который Лаппо-Данилевский хотел предложить исторической науке. Тип Лаппо-Данилевский разумел как понятие ментального плана и пояснял его в таких выражениях, как, например, «типический образ» или «общее представление». Предполагается, что при типологиза- ции можно избежать как чрезмерного абстрагирования номологического обобщения, так и дробления истории на сингулярные и несвязанные происшествия идеографического построения. Тип следует понимать как эк- земплификацию общего. В зависимости от отношения к действительности можно различать идеальный тип и репрезентативный тип.

В заключение следует отметить, что либерально-академическая философия истории сыграла важную роль в противодействии марксистскому «экономизму», сводившему исторический процесс к действию только «материальных» факторов. Благодаря этому она сохранила потенциал русской философско-исторической науки.

Источники:

К.Б.-Р. История. Русская историческая литература: История России с древнейших времен г. Соловьева. VIII-й том // Отечественные записки. 1858. Т. CXIX.

Бестужев-Рюмин К.Н. Современное состояние русской истории как науки // Московское обозрение. 1859. Кн. 1.

Бестужев-Рюмин К.Н. Философия истории и московское государство (по поводу статьи г. Дмитриева «Ответ г. Бестужеву-Рюмину» (Московские ведомости. № 209)) // Отечественные записки. 1860. Ч. CXXXIII. № 11. Бестужев-Рюмин К.Н. Сочинения К. Кавелина // Отечественные записки.

Т. CXXIX.

Бестужев-Рюмин К.Н. История России с древнейших времен. Сочинение С. Соловьева. Т. I—IX. Москва, 1851—1859. Т. X. СПб., 1860 // Отечественные записки. 1860. Т. CXXXII.

[Бестужев-Рюмин К.Н.] Нечто о профессорах // Отечественные записки. 1861. Т. CXXXIX. № 4.

Бестужев-Рюмин К.Н. Историческое и политическое доктринерство в его практическом положении. (По поводу вступительной лекции, читанной г. Чичериным в Московском университете) // Отечественные записки.

Ноябрь.

Бестужев-Рюмин К.Н. Славянофильское учение и его судьбы в русской литературе. Статья первая // Отечественные записки. 1862. № 2. Т. CXL.; Статья вторая. № 3. Т. CXLI; Статья третья и последняя. № 5. Т. CXLII.

Бестужев-Рюмин К.Н. Несколько слов о Г.Т. Бокле // Бокль Г. Т. История цивилизации в Англии. Т. 1. СПб., 1863.

Бестужев-Рюмин К.Н. Вступительная лекция в курс русской истории, читанная в Санкт-Петербургском университете 2 сентября 1865 г. // Отечественные записки. 1865. Т. CLXII.

Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей до конца XV века. СПб., 1868.

Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. Т. 1. СПб., 1872.

Бестужев-Рюмин К.Н. XXV-летие «Истории России» С.М. Соловьева. 1851— 1876 // Русская старина. 1876. Т. XV. Январь, февраль, март, апрель.

Бестужев-Рюмин К.Н. [Рец.] М.П. Погодин. Статьи политические и польский вопрос (1856-1867). М., 1876. СПб., 1876.

Бестужев-Рюмин К.Н. Чему учит русская история // Древняя и новая Россия. Исторический иллюстрированный ежемесячный сборник. 1877. Т. I.

Бестужев-Рюмин К.Н. Речь о Ф.М. Достоевском. СПб., 1881.

Бестужев-Рюмин К.Н. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. Сочинение профессора С.-Петербургской духовной академии М.О. Кояловича. С.-Петербург, 1884 // Журнал министерства народного просвещения. 1885. Январь. Ч. CCXXXVI1.

Бестужев-Рюмин К.Н. Методы исторических занятий // Журнал министерства народного просвещения. 1887. Ч. CCXLIX. Февраль.

Бестужев-Рюмин К.Н. Книга Н.Я. Данилевского. Сборник экономических и политических статей. Изд. Н.Н. Страхова. СПб., 1890 // Русский вестник. 1890. № 3.

Бестужев-Рюмин К.Н. Н.Н. Страхов [Некролог] // Журнал министерства народного просвещения. 1896. № 2.

Бестужев-Рюмин КН. Задачи популяризации знаний // Исторический вестник. Историко-литературный журнал. 1897. Т. LXVIII.

Бестужев-Рюмин К.Н. Теория культурно-исторических типов // Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. СПб., 1995.

Бестужев-Рюмин К.Н. Биографии и характеристики (летописцы России). М., 1997.

Виноградов П. Г. Происхождение феодальных отношений в Лангобарде кой Италии. СПб., 1880.

Виноградов П.Г. Новые работы по истории Греции // Русская мысль. 1883. Кн. III.

Виноградов П. Г. Очерки западно-европейской историографии // Журнал министерства народного просвещения. 1883. Ч. CCXXVIII; Ч. CCXXIX; Ч. ССХХХ; 1884. Ч. CCXXXVI.

Виноградов П.Г. Исследования по социальной истории Англии в средние века. СПб., 1887.

Виноградов П.Г. Ранке и его школа // Русская мысль. 1888. Кн. IV.

Виноградов П.Г. Фюстель де Куланж. Итоги и приемы его ученой работы // Русская мысль. 1890. Кн. I.

Виноградов П.Г. Влияние рек на происхождение цивилизации // Северный вестник. 1892. № 6.

Виноградов П.Г. И.В. Киреевский и начало московского славянофильства // Вопросы философии и психологии. 1892. Кн. 11.

Виноградов П.Г. Т.Н. Грановский // Русская мысль. 1893. Кн. IV.

Виноградов П.Г. Кальвин и Женева (Р. Виппер: «Церковь и государство в Женеве XVI века в эпоху каливинизма». Москва, 1894) // Русская мысль. 1894. Кн. IX.

Виноградов П.Г. Франция перед революцией (М. Ковалевский: «Происхождение современной демократии». Т. I. Москва, 1895 год) // Русская мысль. 1895. Кн. X.

Виноградов П.Г. Предисловие к русскому переводу // Токвиль. Старый порядок и революция. М., 1896.

Виноградов П.Г. История средних веков. Лекции, читанные ординарным профессором П.Г. Виноградовым на филологическом факультете Московского университета в 1897/8 учебном году. Литография. Б. м., б. г.

Виноградов П.Г. О прогрессе // Вопросы философии и психологии. 1898. Кн. II (42).

Виноградов П.Г. История Греции. Лекции 1898—99 ак. г. (литография).

Виноградов П.Г. Лекции по истории средних веков. Курс 1899—1900 г. (литография) Б. м.

Виноградов П.Г. Учебное дело в наших университетах // Вестник Европы. 1901. Т. V. Октябрь.

Виноградов П.Г. История средних веков. Курс 1901—1902 гг. М., 1901 (литография).

Виноградов П.Г. Накануне нового столетия. М., 1902.

Виноградов П.Г. Учение сэра Генри Мэна // Научное слово. 1904. Кн. VIII.

Виноградов П.Г. История правоведения (курс для историков и юристов). Лекции, читанные в Императорском Московском Университете в осеннем семестре 1908/9 года. Литография. М., 1908.

Виноградов П.Г. Задачи правоведения // Вступительные лекции профессоров Московского императорского университета. М.: Издание Кост-ромского землячества при Московском унив., 1909.

Виноградов П.Г. Аристотель о восстановлении нарушенного права // Гермес. Научно-популярный журнал античного мира. 15 марта. № 6 (30). 1909; 1 апреля № 7 (33). 1909.

Виноградов П.Г. Римское право в средневековой Европе. М., 1910.

Виноградов П.Г. Практика английских государственных учреждений // Jloy С. Государственный строй Англии. М., 1910.

Виноградов П.Г. Средневековое поместье в Англии. СПб., 1911.

Виноградов П.Г. Господство права. М., 1911.

Виноградов П.Г. Очерки по теории права. М., 1915.

Исторические основы английского административного права. Речь акаде-мика П.Г. Виноградова, предназначавшаяся к прочтению в торжественном годовом собрании Российской Академии Наук 29 декабря 1917 года. Пг, 1918.

Виноградов П. Г. Перспективы исторического правоведения // Современные записки. 1921. № 7.

Виноградов П.Г. Россия и Европа // Исторический архив. 1997. № 1.

Виноградов П.Г. За и против республики // Исторический архив. 1997. № 2.

Виноградов П.Г. Об истории // Историки-эмигранты. Вопросы русской истории в работах 20-х — 30-х годов. М., 2002.

Виппер Р.Ю. Общество, государство, культура Запада в XVI веке // Мир Божий. 1897. №2, 8.

Виппер Р.Ю. Школьное преподавание древней истории и новая историческая наука // Вестник воспитания. Научно-популярный журнал для родителей и воспитателей. 1898. № 1.

Виппер Р.Ю. Огюстен Тьерри и «Опыт истории третьего сословия» // Тьерри О. История происхождения и успехов третьего сословия. М., 1899.

Виппер Р.Ю. Общественные учения и исторические теории XVIII и XIX вв. в связи с общественным движением на Западе. СПб., 1900.

Виппер Р.Ю. Несколько замечаний о теории исторического познания // Вопросы философии и психологии. 1900. Кн. III (53). Май-июнь.

Виппер Р.Ю. Новые направления в философии общественной науки // Мир Божий. Ежемесячный и научно-популярный журнал для самообразования. 1903. № 11..

Виппер Р.Ю. Очерки теории исторического познания. М., 1911.

Виппер Р.Ю. Кризис исторической науки. Казань., 1921. с.

Виппер Р.Ю. Круговорот истории. Москва-Берлин, 1923

Герье В.И. Очерк развития исторической науки. М., 1865.

Герье В.И. Сергей Михайлович Соловьев. СПб., 1880.

Герье В.И. П.Н. Кудрявцев в его учено-литературных трудах // Вестник Европы. 1887. № 10.

Герье В.И. Ипполит Тэн и его значение в исторической науке // Вестник Европы. 1890. № 1.

Герье В.И. Средневековое миросозерцание // Вестник Европы. 1891. № 1-4.

Герье В.И. Торжество теократического начала на Западе // Вестник

Европы. 1892. № 1-2.

Герье В.И. Франциск Ассизский, апостол нищеты // Вестник Европы. 1892. № 5-6.

Герье В.И. Катарина Сиенская // Вестник Европы. 1892. № 9—10.

Герье В.И. Григорий VII и Августин // Вестник Европы. 1892. № 8.

Герье В.И. Св. Елизавета // Сборник «Помощь голодающим». М., 1892.

Герье В.И. О. Конт и его значение в исторической науке // Вопросы философии и психологии. 1898. Кн. II; Кн III (43); Кн IV (44); Кн V (45).

Герье В.И. Франциск, апостол нищеты и любви. М., 1908.

Герье В.И. Зодчие и подвижники Божьего царства. Т. I. М., 1910; Т. II. Ч. 1. М., 1913; Т. II. Ч. 2. М., 1916.

225

Герье В.И. Французская революция 1789—95 г. в освещении И. Тэна. СПб., 1911.

15 Зак. 3066

Герье В. И. Тимофей Николаевич Грановский. В память столетнего юбилея его рождения. М., 1914.

Герье В.И Философия истории от Августина до Гегеля. М., 1915.

Кареев Н.И. Метафизическое мировоззрение и положительная философия // Знание. 1876. № 3.

Кареев Н.И. Формула прогресса в изучении истории. Вступительная лекция, читанная экстраординарным профессором Императорского Варшавского университета Н.И. Кареева 5-го сентября 1879 г. // Варшавские университетские известия. 1879. №3.

Кареев Н.И. Основные вопросы философии истории. Критика историосо- фических идей и опыт научной теории исторического прогресса. В 2 т. М, 1883.

Кареев Н.И. Моим критикам — защита книги «Основные вопросы философии истории». Варшава, 1884.

Кареев Н.И. Суд над историей. Нечто о философии истории // Русская мысль. 1884. № 3.

Кареев Н.И. Лекция о духе русской науки (читана 9 ноября 1884 г. в русском собрании в Варшаве). Варшава, 1885.

Кареев Н.И. Литературная эволюция на Западе. Очерки и наброски из теории и истории литературы, с точки зрения неспециалиста. Воронеж, 1886.

Кареев Н.И. Сущность исторического процесса и роль личности в истории. СПб, 1890.

Кареев Н.И. История // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона в 82 основных и 4 дополнительных томах. СПб, 1890—1907. Т. 26.

Кареев Н.И. Философия истории // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона в 82 основных и 4 дополнительных томах. СПб, 1890-1907. Т. 70.

Кареев Н.И. Об общем значении исторического образования // Историческое обозрение. 1894. Т. VII. СПб, 1894.

Кареев Н.И. Историко-философские и социологические этюды. СПб, 1895.

Кареев Н.И. Беседы о выработке миросозерцания. СПб, 1895.

Кареев Н.И. Мысли о сущности общественной деятельности. СПб, 1895.

Кареев Н.И. Старые и новые этюды об экономическом материализме. Материалы для истории и критики экономического материализма. СПб, 1896.

Кареев Н.И. Введение в изучение социологии. СПб, 1897.

Кареев Н.И. Философия культурной и социальной истории Нового времени. СПб, 1902.

Кареев Н.И. Главные обобщения всемирной истории. СПб, 1903.

Кареев Н.И. Общий ход всемирной истории. Очерк главнейших исторических эпох. СПб, 1903.

Кареев Н.И. Что такое общественные науки?// Введение в изучение социальных наук. СПб, 1903.

Собрание сочинений Н.И. Кареева. Т. 1. История с философской точки зрения. СПб, 1911.; Т. II. Философия истории в русской литературе. СПб, 1912; Т. III. Критика экономического материализма. СПб, 1913.

Кареев Н.И. Историка (Теория исторического знания). Из лекций по общей теории истории. Часть I. Пг, 1916.

Кареев Н.И. О школьном преподавании истории. Из лекций по общей теории истории. Часть III. Пг., 1917.

Кареев Н.И. Общие основы социологии. Пг., 1919.

Кареев Н.И. Памяти двух историков // Анналы. 1922. Вып. I; Вып. II.

Кареев Н.И. В.И. Герье // Голос минувшего. 1922. № 2.

Кареев Н.И. Прожитое и пережитое. Л., 1990.

Кареев Н.И. Из воспоминаний о П.Г. Виноградове // Вестник МГУ. Серия 8. История. 1995. № 1.

Кареев Н.И. Историология (Теория исторического процесса) // Социология истории Николая Кареева. СПб., 2000.

Кареев Н.И. Основы русской социологии. СПб., 1996.

Кареев Н.И. Французская революция в философии истории. Сыктывкар, 1998.

Лаппо-Данилевский А. С. Организация прямого обложения в Московском государстве со времен смуты до эпохи преобразований. СПб., 1890.

Лаппо-Данилевский А. С. Речь на магистерском диспуте 9 мая 1890 г. // Историческое обозрение. Т. I. СПб., 1890.

Лаппо-Данилевский А. С. Материалы для общеобразовательного курса по истории человечества // Памятная книжка Тенишевского училища. Т. 1. СПб., 1890.

Лаппо-Данилевский А. С. Лекции по русской истории, читанные студентам 1-го курса И.И.Ф. Института в 1890/91 академическом году (литография). Б. м., б. г.

Лаппо-Данилевский А. С. Очерк внутренней политики императрицы Екатерины И. СПб., 1898.

Лаппо-Данилевский А. С. Основные принципы социологической доктрины О. Конта // Проблемы идеализма. М., 1902.

Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории (литография). СПб., 1909.

Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории. Выпуск I. СПб., 1910.

Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории. Выпуск II. СПб., 1913.

Лаппо-Данилевский А. С. Идея государства и главнейшие моменты ее развития в России со времен смуты и до эпохи преобразований // Голос минувшего. 1914. № 12.

Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории. Выпуск первый. Пг., 1923.

Милюков П.Н. Юридическая школа в русской историографии (Соловьев, Кавелин, Чичерин, Сергиевич) // Русская мысль. 1886. Кн. VI.

Милюков П.Н. Историософия г. Кареева («Основные вопросы философии истории». Ч. I и II, второе переработанное издание. СПб., 1887) // Русская мысль. 1887. Книга XI.

Милюков П.Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII века и реформа Петра Великого. СПб., 1892.

Милюков П.Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII века и реформа Петра Великого // Русская мысль. 1892. Книга VII.

Милюков П.Н. Введение в курс русской истории. Лекции, читанные на московских педагогических курсах 1892—1893 г. [Вып. 1.] [М., 1893] (литография).

Милюков П.Н. Введение в русскую историю. Лекции, читанные в 1894— 1895 ак. г. (литография).

Милюков П.Н. Спорные вопросы финансовой истории московского государства. Рецензия на сочинение А.С. Лаппо-Данилевского «Организация прямого обложения в московском государстве». СПб., 1893.

Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Т. 1. СПб., 1896; Т. 2. СПб., 1897.

Милюков П.Н. Главные течения русской исторической мысли. СПб., 1897.

Милюков П.Н. Новая книга по социологии // Мир Божий. 1899. № 12.

Милюков П.Н. Из истории русской интеллигенции. Сборник статей и этюдов. СПб., 1902.

Милюков П.Н. «Исконные начала» и «требования жизни» в русском госу-дарственном строе. Ростов-на-Дону, (1905).

Милюков П.Н. Национальный вопрос (Происхождение национальности и национальные вопросы в России). Прага, 1925.

Милюков П.Н. Роль декабристов в связи поколений // Голос минувшего на чужой стороне. 1926. № 2/XV.

Милюков П.Н. Воспоминания (1859-1917). В 2 т. М., 1990.

Милюков П.Н. Интеллигенция и историческая традиция // Вопросы философии. 1991. № 1.

Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. В 3 т. М., 1993—1995.

Стасюлевич М.М. Аббат Сугерий. Историческое сочинение Т. Грановского. М. 1849 г. // Москвитянин. 1850. № 10. Отд. IV.

Стасюлевич М.М. Ответ П.М. Леонтьеву на его исторические и филологические замечания к рассуждению «Афинская Игемония» // Москвитянин. 1850. № 20. Отд. IV.

Стасюлевич М.М. Die Staatshaushaltung der Athener von August Bockh. Berl. 1851.1. Bds. B. 1—4. Новое издание // Москвитянин. 1851. № 18.

Стасюлевич М. М. Государственные мужи древней Греции в эпоху ее распадения. Историческое рассуждение Ивана Бабста. Москва. 1851. Стр. 264 in 8°// Москвитянин. 1851. № И.

Стасюлевич М.М. Общий курс истории средних веков. СПб., 1856.

Стасюлевич М.М. Общая характеристика Маколея, как историка (Из лекции профессора Стасюлевича, читанной при открытии зимнего семестра в Санкт-Петербургском Университете). СПб., 1860.

Стасюлевич М.М. История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых. Т. I. СПб., 1863; Т. II. СПб., 1864.

Стасюлевич М.М. Опыт исторического обзора главных систем философии истории. СПб., 1866.

Vinogradojf P. Villainage in England. Essays in English Mediaeval History. Oxford, 1892.

Vinogradojf P. The Reforming Work of the Tzar Alexander II; The Meaning of the Present Development in Russia // Lectures on the History of the Nineteenth Century. Cambridge, 1902.

Vinogradojf P. The Russian Problem. London: Constable and Company LTD, 1915.

Vinogradojf P. Prophetic Career// British Review. 1915. Vol. XII. № 1.

Vinogradoff P. The Slavophil Creed // Hibbert Journal. 1915.

Vinogradojf P. Western and Eastern Ideals in Russia // Fortnightly Review. 1919. № DCXXIX.

Vinogradoff P. The situation in Russia // The Reconstmction of Russia. Oxford, 1919.

Vinogradoff. P. Outlines of Historical Jurisprudence. Vol. I. Oxford, 1920. Vinogradoff. P. The Collected Papers. Vol. I. Oxford, 1928.