КНИГА ВТОРАЯ

В начале всякого изложения часто возпикает вопрос, почему в общем порядке расположения [тем] что-то одно помещается впереди остальных. Так и сейчас можно задуматься, почему Порфирий поставил род впереди вида, отличия, собственного и привходящего признаков? Почему о роде пишет он в первую очередь? Ответим: па наш взгляд, это совершенно справедливо.

Кроме того, первичным (priora) всегда следует считать то, при устранении чего погибает и все остальное; КОММЕНТАРИЙ К ПОРФИРИЮ 3J

1

вторичным же — при полагании чего возникает как след-» ствие то, что составляет субстанцию всего остального; именно так обстоит дело с родом и прочими. Ибо стоит нам устранить, допустим, «животное» (animal) — род «человека», тотчас же перестанет существовать и вид его — «человек», и отличительный признак этого вида — «разумный», и собственный его признак — «способный смеяться», и привходящий — «сведущий в грамматике», так что уничтожение рода повлечет за собой исчезновение всего остального.

С другой стороны, если допустить существование человека, или предположить, что есть нечто сведущее в грамматике, или разумное, или смеющееся, то необходимо, чтобы было и животное. Раз есть человек, значит, есть, и животное, и точно так же, если есть нечто разумное, или смеющееся, или обученное грамматике, то вместе с ними есть и субстанция животного. Итак, при уничтожении рода уничтожаются и прочие [четыре признака], а из полагания любого из этих прочих следует род; следовательно, род по природе первичен, все же прочие — вторичны.

О РОДЕ

Очевидно, что выражения «род» и «вид» не являются простыми.

Там, где выражение не простое, имеется множество значений,* и прежде всего Порфирий отделяет и различает значения слова «род», чтобы наглядно показать [читателю], о каком из этих значений пойдет речь. Но ведь не только род и вид, но и отличительный, и собственный, и привходящий признаки не просты по значению; почему же лишь эти два — я имею в виду род и вид — он назвал не простыми выражениями, в то время как собственный, отличительный и привходящий признаки тоже множественны по значению? Ответить следует так: один только вид он назвал потому, что перечислять все было бы слишком долго; а его назвал для того, чтобы не подумал кто, будто лишь род имеет множество значений.

Первое значение рода Порфирий передает таким образом:

«Под родом разумеется, с одной стороны, совокуп-ность тех или иных вещей, известным образом относящихся к чему-либо одному и также — друг к другу. В этом смысле говорится о роде римлян — благодаря зависимости от одного — именно, от Ромула; это множество людей, которые имеют друг с другом известную родственную связь через него, причем множество это получило свое название на почве отделения от других родов».

В одном смысле, говорит Порфирий, род обозначает то, что становится множеством, беря начало от чего-то одного, с чем все это множество связано таким образом, что [все его члены] соединены друг с другом через происхождение от этого одного. Так, например, мы говорим о роде римлян: это множество римлян, чье прозвание идет от одного — от Ромула, так что все они связаны с самим Ромулом и друг с другом как бы полученным в наследство именем. Ибо та самая общность, которая происходит от Ромула, связывает всех римлян и собирает воедино [под] одним родовым именем.

Может показаться, что это значение слова «род» распадается на две части, который Порфирий соединил сою- 8ом «и»: «Родом называется совокупность тех или иных вещей, известным образом относящихся к чему-либо одному и также — друг к другу», словно и то называется родом, что относится известным образом к одному, и, с другой стороны, то, что связано между собой одним родовым значением.

Но довольно об этом; поговорим теперь о втором значении слова «род».

«И в другом смысле еще говорится о роде — как о па- чале рождения для каждого [существа], считая либо по родившему, либо по месту, в каком кто родился. Так, мы говорим, что Орест по роду идет от Тантала, а Гплл — от Геракла, а с другой стороны — что Пипдар по роду фиванец, а Платон — афиняшгн: ведь и отчизна есть в известном смысле начало рождения, так же как и отец. И это, по-видимому, самое непосредственное значение рода: ведь римлянами называются те, кто происходит из рода Ромула, а Кекропидами — кто происходит из рода Кекропса и их родственники».

Всего существует четыре первоначала19, благодаря которым возникает всякая [ветць]: есть ведь некая причина, которая называется производящей, как, например, отец для сына; другая — материальная, как камни для дома; третья причииа — форма, как для человека разумность; четвертая — ради чего совершается, как для битвы победа.

К этому второму значению рода подходят, видимо, две причины из всех перечисленных, по одной из каждой их разновидности: из главных причин — производящая, из акцидентальных — место; ведь Порфирий гово-

2 Боэций

рит, что родом называют и того, от кого кто-либо рожден, а это и есть производящая причина из числа главных, и то место, где кто-либо рожден,— а это привходящая причина возникновения. Таким образом, это второе значение рода — двоякое: во-первых, кем кто рожден, и во-вторых, место, где он родился, что хорошо показывают приведенные Порфирием примеры. Мы говорим, что Орест ведет свой род от Тантала. В самом деле, Тантал родил Пелоп- са, Пелопс — Атрея, Атрей — Агамемнона, а Агамемнон — Ореста. Таким образом, в данном случае род назван по родившему. Но о Пиндаре мы говорим, что он фиванец; ясно, такое родовое имя он получил оттого, что был произведен на свет в Фивах. Но так как тот, кем кто-нибудь рожден, и место, где он появился на свет,— разные вещи, то значепие рода как родителя и рода как места представляются разными. Однако Порфирий объединяет то и другое под вторым значением слова «род», а чтобы оно не распадалось на две части, связывает их, указывая на их подобие: «Ведь и отечество есть в известном смысле начало рождения, так же как п отец».

А так как при обозначениях случается часто, что рядом с понятием обозначенной вещи существует нечто, представляющееся очень близким и похожим па нее; и так как сам Порфирий поставил рядом два значения рода как множества и рода как родоначальника — теперь он рассуждает о том, которому из них больше подобает имя рода, и выносит такое решение: «Это, по-видимому, самое непосредственное значение рода»,— то есть то, что выводится из родоначальника.

Кроме того, первое значение не требует, чтобы началом рода непременно было порождение; достаточно, как вамечает сам [Порфирий], чтобы [эта совокупность] была связана известными отношениями с тем, откуда такой род берет начало; но род во втором смысле не может получиться никак иначе, кроме как в результате порождения.

Наконец, первое значение, как более широкое, включает в себя второе как частное: так, в роде римлян есть род Сципиадов; они по природе своей римляне, и в то же время — Сципиады. Опи римляне потому, что связаны известпыми отпошепиями, зависящими от Ромула, и с Ро- мулом, и с другими римлянами. А Сципиады они согласно второму значению рода оттого, что начало крови их и семье положил Сципион.

«И в первую очередь получило название рода начало рождения для каждого, а затем также и все множество тех, кто происходит от одного начала, папример, от Ромула: отграничивая его и отделяя от других, мы стали называть всю эту совокупность родом римлян».

Все очень легко и просто для понимания, нужно только разрешить одно небольшое недоумение: почему рапь- ше Порфирий соотносил с названием рода в первую очередь значение множества, а затем уже — начало рождения, а теперь, наоборот, называет первым значение порождения, множество же — только вторым? Это может показаться противоречием тому, кто обратит внимание па порядок проведенного выше рассуждения.

Вслед за этими объяснениями идет третий род, тот, что используют в своих рассуждениях философы, без которого нельзя овладеть искусством диалектики; первые два относились больше к области истории или поэзии, третий же рассматривается философами, и о нем сказано следующим образом:

«КрОхМе того, еще в другом смысле говорится о роде — поскольку ему подчиняется вид; может быть, он называется так по сходству с первыми двумя. Ведь такой род есть и некоторое начало для подчиненных ему видов, и, по-видимому, он также охватывает все подчиненное ему множество видов».

Два значения рода Порфирий предложил выше, теперь ои намерен показать третье. По его мнению оно названо так по причине своего сходства с первыми. Были же эти два значения следующие: одно — когда родовое имя охватывает посредством некоего первоначала связанное с ним множество; другое — когда род ведется от одного прародителя, являющегося началом для всех рождаю-щихся. Теперь же Порфирий прибавляет еще и третье значение рода — о котором ведется речь между философами и которому подчиняются виды. Оно оттого названо родом,— просится ненадежная догадка,— что похоже чем-то на два предыдущих [значения слова «род»]. Ведь подобно тому, как род, о котором говорится применительно ко множеству, одним лишь именем своим ограничивает это множество, так здесь род охватывает и удерживает множество видов. И точно так же, как тот род, что говорится по отношению к родоначальнику, есть некое начало для тех, кто рождается от него, так же и род — всем известно — есть начало для своих видов. А раз ои схож с обоими, значит имя рода заимствовано этим третьим значением у двух предыдущих, что весьма правдоподобно.

«В то время как о роде можно говорить в трех смыслах, у философов идет [о нем] речь в третьем из них: в даваемом ими приблизительном описапии они признают родом то, что сказывается о многих различающихся по пиду [вещах] [при ответе на вопрос] «что это?» (in ео quod quid sit) » 20.

По праву избрали философы предметом для своих рассуждений именно третий род, ибо только он указывает на субстанцию, в то время как другие указывают либо на то, откуда [эта субстанция] происходит, либо — каким образом ограничивается от всех прочих людей, будучи заключена в единую своего рода форму— народ. В самом деле, тот род, что охватывает множество, не показывает субстанции этого множества, но лишь дает свое имя со-вокупности людей — народу, чтобы оп отличался от другого народа. Точно так же и род применительно к рождению: он не указывает субстанции порождаемого, по лишь начало рождения. Но тот род, которому подчиняются виды и в распоряжении которого находятся отличительные признаки, образует субстанцию вида. А поскольку главный вопрос для философов — что есть что? — ведь мы, по-видимому, знаем предмет только тогда, когда узнаем, что он есть,— постольку философы и не занимаются первыми двумя родами, а обсуждают главным обра-зом третий, и описывают его; такое описание и привел выше Порфирий.

Порфирий недаром говорит о том, что философы дают тщательное описание рода, но не определение. Ведь определение дается на основании рода, а род не может ох-ватываться, в свою очередь, еще одним родом. Здесь кроется гораздо более сложная [проблема], чем может показаться на первый взгляд. Дело в том, что вещь, которая является родом для чего-то, может в свою очередь подчиняться чему-то другому как роду; однако в этом случае она подчиняется не как род, а как вид этого последнего рода. Иначе говоря, она не может подчиняться другому постольку, поскольку она есть род; как только она оказывается в подчинении, она тем самым становится видом. А раз так, значит род как таковой, поскольку он является родом, пе может иметь рода. Следовательно, Порфирий при всем желании не мог бы дать определения рода: ведь выше рода нет ничего, что можно было бы предпослать ему. Поэтому-то оп и говорит об описании, а не об определении; описание же, как мы сказали в первой книге, с>сть изображение (informatio) вещи посредством ее соб-ственных признаков, как бы изображение (depictio) ее красками на картине. Когда многие [признаки] собраны воедино так, что все вместе они равны той вещи, которой принадлежат, тогда получается то, что мы зовем описанием, при условии, что в эту совокупность не входят ии род вещи, ни ее отличительиые признаки.

Так вот, род описывается следующим образом: род есть то, что сказывается о многих и различпых по виду вещах в [ответ на вопрос] «что это?» (in ео quod quid sit). Значит, род должен удовлетворять трем условиям: во-первых, он должен сказываться о многих вещах, во- вторых, о различных по виду и, в-третьих, в [ответ на вопрос] «что это?». Поскольку об этом будет ниже пространно рассуждать сам Порфирий, мы теперь ограничимся только кратким указанием на то, как следует это понимать, и приведем такой пример. Пусть служит пам образцом рода животное (animal); пет сомнений, что оно сказывается о некоторых вещах: о человеке, например, о лошади, быке и прочих,— но это уже множество; следовательно, животное сказывается о многих. Однако человек, и лошадь, и бык отличаются друг от друга, причем не в каких-нибудь второстепенных вещах, но всем своим видом, то есть всей формой своей субстанции (tota forma suae substantiae); п о каждом из них сказывается животное: ведь и человек, и лошадь, и бык называются животными. Следовательно, животное сказывается о многих различных по виду вещах. Но каким образом сказывается? Ведь не на всякий вопрос можно ответить: «животное». Так, на вопрос: «Как велик человек?»,—нельзя ответить: «Животное»,—ибо здесь речь идет о количестве, а не о субстанции. Не подойдет такой ответ и к вопросу «Каков человек?», и точно так же окажется он нелепым и бессмысленным при всех остальных вопросах, кроме одного: «Что есть человек?» Ибо всякому, кто спросит нас, что есть человек, или что такое лошадь, и что — бык, мы ответим: «Животное». Таким образом, имя «животное» сказывается о человеке, лошади и быке в ответ на вопрос: «Что это?»; следовательно, животное сказывается о многих различных вещах при [ответе на вопрос]: «Что это?»

А поскольку именно таково определение рода, постольку животное будет не чем иным как родом для человека, лошади и быка. Однако род [можно понимать по-разному]: одно дело — род, который мыслится сам по себе и как бы самостоятельно существующий (in semetips^ atque in ге); другое — род, который всегда мыслится как сказуемое чего-то другого (ad alterius praedicationem ге- fertur), само бытие которого состоит в его свойстве [быть родом] (proprietas). Так, если ставится вопрос о самом по себе животном, какова его субстанция, то я отвечу, что субстанция его — одушевленная и способная к ощущению; такое определение показывает, какова вещь сама по себе в действительности, ио не как опа соотносится с другими. Напротив, если мы говорим, что животное — это род, то словом «род» мы называем, я думаю, не саму вещь, а определенный способ отношений, которые могут быть между животным и другими, подчиненными ему вещами, о которых оно сказывается. Таким образом, характер и своеобразие (character ас forma) рода заключаются в том, что он может выступать в качестве сказуемого по отношению ко многим различным по виду вещам, причем сказывается [он о них] только при указании их субстанции. Смысл этого определения [рода] Порфирий разъясняет с помощью примеров:

«В самом деле, из того, что сказывается [о другом], одно сказывается только об одном,— таковы, например, индивидуальные [предикаты], как Сократ, и этот вот человек или этот вот предмет; другие же сказываются о многих, как например, роды, виды, отличительные и собственные признаки, а также привходящие признаки, по только общие (communiter), а не свойственные чему-то одному (поп proprie alicui). Примером рода может служить животное, вида — человек, отличительного признака — разумное, собственного признака — способное смеяться, привходящего — белое, черное, сидеть».

Для того, чтобы отделить и отчленить сказуемое рода от всех прочих, Порфирий производит деление всего, что может сказываться каким бы то ни было образом, и делает ои это так. Все сказуемые, говорит ои, сказываются либо о единичном, либо о множестве; о единичном сказываются такие, которые могут сказываться только об одном подлежащем, как например, Сократ и Платон, или вот эта белизна, явленная вот в этом вот снеге, или вот эта скамья, на которой мы сейчас сидим. Однако не всякая скамья — ибо это уже общее, но только вот эта, сейчас данная; и не вообще белизна снега, ведь и снег и белизна — общие, но только та белизна, которую мы видим в данный момент в этом вот снеге: белизна этого снега пе может уже сказываться ни о какой другой белизне, ибо здесь она сведена к единичности и ограничена индивидуальной формой, поскольку причастна к индивидууму (ad individuam formam individui participatione constrictum).

Другие же сказываются о многих, как например, роды, виды, отличительные признаки, собственные признаки и общие привходящие признаки. Что касается родов, то они сказываются о множестве своих видов, а виды — о множестве индивидов: так человек — вид животного — имеет под собой [своим подлежащим] множество людей, о которых может сказываться. Точно так же и лошадь, подчиненная животному в качестве вида, имеет много индивидуальных лошадей, применительно к которым может быть названа. Что до отличительного признака, то он также может сказываться о многих видах: так, например, «разумное» — о человеке, и о Боге, и о небесных телах, которые — по мнению Платона — одушевлены и весьма разумны. То же самое и с собственным признаком: он сказывается, правда, только об одном виде, но зато о множестве индивидов, относящихся к соответствующему виду; так, «способный смеяться» говорится и о Платоне, и о Сократе, и о всяком другом индивиде, подчиненном виду человека. Привходящий признак тоже сказывается о многих: так, белое и черное может быть сказано применительно ко многим вещам, вообще независимо от того, к каким родам и видам они принадлежат. Также и о сидении можно говорить применительно ко многому: ведь и человек может сидеть, и обезьяна, и птица, несмотря на то, что все они относятся к совершенно разным видам.

Однако поскольку привходящий признак может быть и общим (communiter), и присущим только одной какой- либо вещи (proprie alicui), постольку Порфирий специально уточняет, что имеет в виду только общие привходящие признаки, а не собственные для чего-то одного (proprie). Ведь те признаки, что привходят собственным образом, становятся индивидуальными, и потому могут сказываться лишь об одной вещи; напротив, общие могут сказываться о многих. В этой связи мы уже приводили пример со снегом: белизна вот этого данного снега не есть общим образом привходящий признак; она составляет привходящую собственность исключительно вот этого снега, что лежит у нас перед глазами. Так из акциден- ции, которая сказывается общим образом — ведь «белое» мы можем сказать о множестве вещей, «белый человек», например, или «белая лошадь», или «белый снег» — получается [собственный привходящий признак], «это вот белое», которое может сказываться только об одном- единственном снеге: через участие [в единичном предмете] акциденция тоже становится единичной.

Нужно сказать, что вообще все роды и виды, а также отличительные, собственные и привходящие признаки постольку, поскольку они являются именно родами, а также отличительными, собственными и привходящими признаками, сказываются о многих вещах — это совершенно очевидно. Однако если мы будем рассматривать (specu- lemur) их [не сами по себе, по] в тох вещах, в которых они находятся, если мы будем судить об их форме и сущности по тому подлежащему, [сказуемым которого они являются],—они на наших глазах превратятся из сказуемого, [общего] для множества, в единичное сказуемое. Так, животное как род сказывается о множестве [вещей]; но если мы рассматриваем животное в лице Сократа, множественное сказуемое сводится к единичному. Ведь Сократ — это животное, а так как Сократ инди-видуален и единичен, то и само животное становится [здесь] индивидуальным. Точно так же «человек» сказывается о многих людях, но если мы станем рассматривать «человечность», как она существует в одном индивидуальном Сократе, она станет индивидуальной: ведь сам Сократ индивидуален и единичен. Точно так же и отличительный признак, как, например, «разумное», может сказываться о многих, но в Сократе он — индивидуален. И «способный смеяться», хотя и может сказываться о множестве людей, становится уникальным. Так же и общий привходящий признак, как, например, «белый», может сказываться о многих [вещах]; но если мы наблюдаем его в каком-нибудь единичном теле, он уже индивидуален. Впрочем, можно было бы провести деление и более удобным способом, примерно так: Из всего, что сказывается, одни [сказуемые] сказываются о единичном, другие — о множестве; из тех, что сказываются о многом, одни сказываются сообразно субстанции (secundum sub- stantiam), другие — сообразно акциденции (secundum accidens); из тех, что сказываются сообразно субстанции, однп говорятся [в ответ на вопрос] «что это?», а другие — «каково это?» 21; а именно [в ответ на вопрос] «что это?» сказываются род и вид, при [указании же того], «каково это?» — отличительный признак. Далее, из тех, что сказываются [в ответ на вопрос] «что это?», одни сказываются о многих видах, другие же нет; о многих видах сказываются роды, не сказываются виды.

Из тех же, что сказываются сообразно акциденции, однп сказываются о многих — как акциденции, другие только об одном — как собственные признаки.

Можпо также провести деление и таким образом: из всех сказуемых одни сказываются о единичных [вещах], другие — о многих; из тех, что сказываются о многих, одни—[при указании того], что это, другие — каково это. Из тех, что сказываются [при указании того], что это, одни говорятся о различных видах — как роды, другие же пет — как виды. Из тех же, что сказываются о многих [в ответ на вопрос], «каково это?», одни сказываются о различных по виду вещах —как отличительный признак и общий привходящий признак, другие же — только об одном виде, как собственный признак. Наконец, из тех, что сказываются о многих различных по виду [вещах при указании того], какова [вещь], одни сказы-ваются применительно к субстанции — как отличительные признаки, другие же — применительно к общим случайным свойствам (in communiter evenientibus), как акциденции.

Благодаря такому делению можно получить пять определений [интересующих нас] вещей, а именно: род есть то, что сказывается о многих различных по виду [вещах] в [ответ на вопрос] «что это?» Вид есть то, что сказывается о многих, не различающихся по виду [вещах] в [ответ на вопрос] «что это?». Отличительный признак есть то, что сказывается о многих различных по виду [вещах] в [ответ на вопрос] «каково это?» применительно к субстанции (in substantia). Собственный прпзпак есть то, что сказывается только об одном виде в [ответ па вопрос] «каково это?», и пе относится к субстапции. При-входящий признак есть то, что сказывается о многих, различных по виду [вещах] в [ответ па вопрос] «како-во это?» и не относится к субстанции.

Именно для того, чтобы отделить все пять [рассматриваемых пами предметов] друг от друга, мы провели сей- час такое деление. Порфирий же действует несколько иначе: он пока не торопится отделять их все друг от друга. Сейчас в его намерения входит только отделить род — его форму и свойства — от всех остальных. Для этого он и делит все сказуемые на те, что сказываются о единичных вещах, и те, что сказываются о многих; те, что сказываются о многих, продолжает он, это либо роды, либо виды, либо прочие [три признака]; о них он рассуждает ниже с помощью примеров следующим образом:

«Так вот, от тех, что сказываются о чем-нибудь од-ном, роды отличаются тем, что они сказываются о многих [вещах]. Что же касается тех, которые сказываются о многих, то от видов роды отличаются тем, что виды сказываются хоть и о многих [вещах], но различающихся не по виду, а только по числу: ведь „человек", будучи видом, сказывается о Сократе и Платоне, которые отличаются друг от друга не по виду, но по числу. Между тем „животное44, будучи родом, сказывается о человеке, лошади и быке, которые отличаются друг от друга по виду, а не только по числу. От собственного же признака род отличается тем, что этот признак сказывается только об одном виде, для которого он является собствен-ным, и о тех индивидуальных [вещах], которые данному виду подчинены, как, например, „способный смеяться'4 сказывается лишь о человеке или об отдельных людях; между тем род сказывается не об одном единственном виде, но о многих и притом различных. От отличительных же и от общих привходящих признаков род отличается тем, что они хотя и сказываются о многих и различных по виду [вещах], однако не в [ответ на вопрос] «что это?» — но скорее — „каково это?44 или „каким образом это [происходит]?44 В самом деле, если кто спросит, что это [за вещь], о которой сказываются все эти [ска-зуемые] мы укажем в ответ род вещи, а ие отличительные признаки и не общие привходящие. Ибо они не говорят о подлежащем, что опо есть, но, главным образом, каково оно. Ведь на вопрос: „каков человек?44 — мы отвечаем: „разумный44,— и на вопрос: „каков ворон?44 — отвечаем: „черный44. А ведь „разумный44 — это отличительный признак, а „черный44 это привходящий признак. Когда же нас спрашивают: „что есть человек?44 — мы отвечаем: „животное44, а „животное44 — это род человека».

Итак, сейчас Порфирий намерен отделить род от всех [сказуемых], которые каким бы то ни было способом сказываются, и делает он это так: поскольку род сказывается о многих, он сразу же отсекается от всех [сказуемых], которые сказываются о чем-нибудь одном, то есть имеют индивидуальное и едипичное подлежащее. Однако такое отличие от единичных сказуемых оказывается общим у рода со всеми остальными [четырьмя признаками]: с видом, а также с отличительным, собственным и привходящим признаками,— поскольку все они сказываются о многих.

Так вот, Порфирий перечисляет здесь все их отличия от рода, чтобы один лишь род предстал перед духовным взором [читателя], предстал именно таким, каким его следует понимать. От тех [сказуемых], говорит Порфирий, которые сказываются о многих [вещах], и прежде всего от вида, род отличается тем, что вид сказывается хотя и о многих вещах, но не о различных по виду, а только по числу. В самом деле, вид не может иметь в своем подчинении множества видов, в противном случае он назывался бы не видом, а родом. Ведь если род есть то, что сказывается о многих и различных по виду [вещах] в [ответ на вопрос] «что это?»; и если вид сказывается о многих [вещах] в [ответ на вопрос] «что это?», значит, стоит добавить «различных по виду», и форма вида сразу же перейдет в род, что можпо по-нять и на примере. Так, человек — а это вид — сказывается о Платоне, Сократе и других, не различающихся по виду, как человек, лошадь и бык, по различных только по числу.

Впрочем, здесь может возникнуть недоумение, что значит «различаться по числу». В самом деле, различие по числу возникает, очевидно, всякий раз, когда одно число отличается от другого, как, например, стадо, которое содержит, допустим, тридцать быков, отличается по числу от другого стада, в котором сто быков. Ведь между ними нет отличия пи в том отношении, в каком каждое из них является стадом, ни в том, что каждое состоит из быков: они пе различаются ничем, кроме числа, поскольку одних быков больше, других меньше. Ио каким же образом тогда могут Сократ и Платон различаться пе по виду, а по числу? Ведь и Сократ один, и Платон один, а единица не может отличаться по числу от едипицы.

Дело в том, что сказанное выше о Сократе и Платоне «различные по числу» нужно понимать как «различные при перечислении». В самом деле, когда мы говорим: «Вот это — Платон, а вот это — Сократ»,—мы получаем две единицы; точно так же, если бы мы коснулись пальцем обоих, говоря: «Один» — о Сократе, «Еще один» — о Пла-тоне, мы перечислили бы две разные единицы; ибо в противном случае, дважды указав пальцем на Сократа, мы обозначили бы также и Платона, а это недопустимо. Если мы не коснемся Сократа (неважно чем, пальцем или мыслью) и если затем мы не коснемся Платона, у нас никоим образом не получится двойки при перечислении.

Следовательно, [вещи], различные по числу, отличны друг от друга. Вид, таким образом, сказывается о [вещах], различных по числу, а ие по виду; род — о множестве различных по виду, как, например, о лошади, быке и прочих, отличающихся друг от друга по виду, а не только по числу. Ибо всякая [вещь] может быть названа отличной от другой, или тождественной любой другой [вещи] трояким образом: по роду, по виду, по числу. Те, что тождественны по роду, ие обязательно должны принадлежать к одному и тому же виду, так что могут быть одного и того же рода, но разных видов. Но если они тождественны по виду, то и по роду непременно должны быть тождественными. Так, человек и лошадь, принадлежащие к одному и тому же роду — ибо оба называются животными,— отличаются друг от друга видом, поскольку вид человека — это один, а вид лошади — другой. Но Сократ и Платон, будучи одного вида, принадлежат также и к одному роду, ибо оба подходят под сказуемое «животное». Наконец, те, что тождественны по роду или по виду, не обязательно должны быть тождественны по числу, как Сократ и Платон, которые, принадлежа к одному и тому же роду живого существа и к одному и тому же человеческому виду, оказываются в то же время разделенными по числу. С другой стороны, то, что тождественно по числу, непременно тождественно также по роду и по виду. Так, шашка (gladius) и сабля (ensis) тождественны по числу, ибо шашка решительно ничем не отличается от сабли; не отличаются они друг от друга и по виду: и та и другая — сабля; не различаются и по роду: и та и другая — орудие, так как ору* дне — род сабли. Следовательно, поскольку человек, бык и лошадь, о которых сказывается [род] «животное», относятся к разным видам, постольку они непременно должны различаться по числу.

По сравнению с видом род имеет на одно [свойство] больше: он сказывается о различных по виду [вещах]. Ибо если мы захотим дать полное определение рода, мы сформулируем его так: род есть то, что сказывается о многих различных по виду, а не только по числу [вещах] л [ответ на вопрос] «что это?» А о виде так: вид есть то, что сказывается о многих различпых только по числу [вещах] в [ответ на вопрос] «что это?»

От собственного же призпака род отличается потому, что тот сказывается только об одном виде, признаком ко-торого является, и об индивидуальных [предметах], подчиненных этому виду: ведь собственный признак всегда принадлежит одному-единственному виду и не может ни покинуть его, ни перейти к другому — потому-то он и назван собственным. Так, «способный смеяться» говорится только о человеке, а также [в отдельности] о Сократе, Платоне и обо всех, кто охватывается именем человека. Род же, как мы установили выше, сказывается не об одном виде, по о многих. Следовательно, род отличается от собственного признака тем, что сказывается о многих видах, в то время как собственный признак — только об одном виде и о входящих в него индивидуальных [вещах].

Что жа касается отличительного и привходящего признаков, то их можно отличить и отделить от рода сразу: ведь онн никоим образом не сказываются о том, что это, и тем самым сразу же отсекаются от рода. В других, впрочем, отношениях они близки к роду, так как сказываются о многих [вещах] и притом о различных по виду; однако они не [отвечают на вопрос] «что это?» В самом деле, на вопрос: «каков человек?» — мы ответим:, «разумный»,—то есть укажем отличительный признак. И если нас спросят: «каков ворон?» — мы ответим: «черный»,— что будет привходящим признаком. Но если будет задан вопрос: «что есть человек?» — ответом на него будет: «животное»,—то есть род. А что касается слов Порфирия: «Они сказываются в [ответ на вопрос] не о том, что это, но скорее о том, каково это» —то это «скорее» оказалось здесь вот поче- му. По мнению Аристотеля отличительные признаки должны быть отнесены [к разряду тех сказуемых], которые сказываются о субстанции. Но то, что сказывается о субстанции, показывает не какова есть вещь, о которой оно сказывается, но что она есть. Из этого вытекает с очевидностью, что отличительный признак сказывается не в [ответ на вопрос] о том, каково это, а скорее о том, что это. [Это видимое противоречие] разрешается таким образом: отличительному признаку свойственно указывать на субстанцию так, что определяется качество этой суб-станции, то есть ои обозначает субстанциальное качество. А потому Порфирий и вставляет слово «скорее», которым как бы хочет сказать: «он, конечно, обозначает субстанцию и сказывается, по всей видимости, в [ответ на вопрос] «что это?» — но все же скорее [о том, какова вещь]; это будет ближе к истине, ибо он хотя и показывает субстанцию, однако сказывается о том, какова [она]».

«То обстоятельство, что род сказывается о многих [вещах], отличает его от тех [сказуемых], что сказываются только о чем-то одном, как индивидуальные [наименования]; [то, что он сказывается] о различных по виду [вещах], отделяет его от таких сказуемых, как виды или собственные признаки; а то, что он сказывается в [ответ на вопрос] ,,что это?44 — отличает его от отличительных и общих привходящих признаков, ибо и те, и другие сказываются не в [ответ на вопрос] „чтб это?'4, по о том, каково это или в каком состоянии находится».

Эти три [свойства], как мы уже выяснили, и составляют третье значение [слова] род, [которым оперирует философия], а именно [свойства] сказываться о многих [вещах], о различных по виду и в [ответ на вопрос] „что это?44. Каждое из них определяет место рода и отделяет его от всего прочего, что каким бы то ии было образом сказывается о другом; вот о чем кратко и суммарно говорит сам Порфирий.

То, что род сказывается о многих, отличает его от тех [сказуемых], которые сказываются об одном индивидуальном [предмете]. Однако [слово] «индивидуальный» имеет несколько значений: индивидуальным, то есть неделимым, называется то, что вообще не может быть разделено, как единица или ум; кроме того, так называется то, что не может быть разделено из-за твердости, как адамант; наконец, индивидуальным называется то, чье сказуемое не подходит ко всем другим, ему подобным, как Сократ: ведь несмотря на то, что все прочие люди подобны ему, собственные его свойства (proprietas) и сказуемое Сократ не подходит к ним. Таким образом, род отличается от тех, что сказываются только о чем-либо одном, поскольку он может сказываться о многих.

Итак, остаются четыре: вид, собственный признак, отличительный признак и привходящий; перечислим их отличия от рода. Во-первых, то отличительное [свойство] рода, что он сказывается о различных по виду [вещах], отделяет его от таких сказуемых, как вид и собственный признак. Ибо вид никак не может сказываться о другом виде, а собственный признак сказывается только об одном виде, следовательно ни в коем случае не о различных по виду [вещах]. Во-вторых, то, что род сказывается о том, что это, отделяет его от отличительного и привходящего признаков: они ведь, как было сказано выше, указывают на то, какова [вещь].

Итак, от единичных сказуемых род отличается количеством предикации, поскольку сказывается о многих; от видов и собственного признака он отличается природой подчиненных ему подлежащих (subjectorum), поскольку род сказывается о различных по виду [вещах], а собст-венный признак и вид — пет. По качеству же предикации род отличается от отличительного и привходящего признаков. Ибо [способность] сказываться в [ответ па вопрос] о том, что это, или о том, каково это,— это некоторым образом качество оказывания.

«Таким образом, данное здесь описание рода ие заключает в себе ни чего-либо излишнего, ни какой-либо неполноты».

В самом деле, всякое описание или определение должно быть равно тому, что определяется. Ведь если оно не равно ему, если оно, допустим, сказывается больше, то оно будет содержать еще и что-нибудь другое, причем ие всегда будет показывать субстанцию определяемого. Если же оно окажется меньше, то не даст полного определения субстанции. Ибо сказываются всегда большие о меньших, как животное о человеке; меньшие же о больших — никогда: никогда ведь не будет прав тот, кто скажет, будто всякое животное есть человек. Поэтому, чтобы сказуемое было обратимым, оно должно быть равпым. А это возможно лишь в том случае, когда в нем нет ии чего-либо лишнего, ни какой-либо неполноты, как в этом как раз описании рода. Оно гласит, что род есть то, что сказывается о многих различных по виду [вещах] в [ответ на вопрос] „что это?'4. Это описание может меняться местами с родом, так что мы можем сказать: все, что сказывается о многих различных по виду [вещах] в [ответ на вопрос] „что это?и — будет родом. А раз данное описание рода обратимо, значит оно, как и утверждает Порфирий, не содержит ни чего-либо лишнего, ни какой- либо неполноты.