Кант
22.04.1724 г. 12.02.1804 г.
«Не мыслям надобно учить,
а мыслить».
Немецкий философ
(Кант)
¦ «Склонность к удобствам в человеке хуже любого другого зла в жизни».
(Кант)
и «И чем более я размышляю, тем более две вещн наполняют душу мою всё новым удивлением и нарастающим благоговением: звездное небо надо мной и нравственный закон во мне». (Кант) в Кенигсберге, в семье ремес-
1.
ЖИЗНЬРодился в Пруссии, ленника. Был четвертым по счету ребенком в семье; всего у его родителей было девять детей. Зрелого возраста достигли лишь три сестры и один брат.
В детстве и юности часто болел. Был слаб телосложением, подвержен нервным припадкам и имел склонность к ипохондрии.
Родители сумели дать ему основательное классическое образование:
В 1740 — 1746 гг. он учился на теологическом факультете Кёнигсберг- ского университета, после окончания которого целое десятилетие служил домашним учителем.
В 1755 г. стал приват-доцентом Кёнигсбергского университета. Через 15 лет здесь же получил профессуру.
Преподавал с 1755 по 1797 г. метафизику, логику, моральную философию, физику, математику.
Всю жизнь был холост.
На Канта повлияли и стали предтечей его размышлений и трудов два мыслителя — Юм и Руссо, а именно знакомство с критикой понятия причинности и «Эмиль».
Ему было 57 лет, когда он написал своё главное сочинение — «Критика чистого разума».
Сочинения Канта:
«Общая естественная история и теория неба» (1755); «Критика чистого разума» (1781):
/ Название «Критика чистого разума» встречается впервые в письме
• к Марку Герцу 21 февраля 1772 г. как заглавие сочинения, которое Кант надеялся вскоре издать. /; «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» (1784); «Метафизические начала естествознания» (1786); «Критика практического разума» (1788); «Логика» (1800);
«Критика способности суждения» (1790); «Антропология» (1798).
28.07.1794 г.
он стал иностранным членом Петербургской академии наук, возглавляемой Е. Дашковой.В частной жизни Кант неохотно беседовал о философских вопросах, вероятно сознавая, что способен только учить, а не слушать.
Вся его жизнь была размерена, высчитана и уподоблена точнейшему хронометру. Ровно в 10 часов вечера он ложился в постель, ровно в 5 утра он вставал. И в продолжение 30 лет он ни разу не встал не вовремя. Ровно в 19 часов он выходил на прогулку. Жители Кенигсберга проверяли по нему свои часы.
Констатация житейских наблюдений Канта откровенна и сурова: «Человек по природе зол».
12 февраля 1804 г., в день смерти, последнее слово, которое услышали окружающие от него, было благодарное отклонение услуг — «Хорошо». ¦ 2. СУДЬБА^)
Мозг Канта весил 1650 граммов. В последние годы жизни Кант говорил с посетителями не о философских предметах, а о лучших новейших средствах уничтожения клопов.
Георг Гегель:
«Кант сделал бесконечно важный шаг... Диалектика вновь была признана необходимой дл'я разума: мы ушли от того понимания, что она-де некоторое искусство, будто она основывается на каком-то субъективном таланте, а не принадлежит к объективности понятия. В исследовании мысли Кант идёт по пути триадичности: в его таблице категорий третья категория возникает всегда из соединения второй и первой категорий того же класса.
Но истина тем не менее на пути, обратном тому выводу, который сделал Кант...»
Генрих Гейне/(1797 — 1856), немецкий поэт и публицист/:
«Изложить историю жизни Иммануила Канта трудно. Ибо не было у него ни жизни, ни истории».
Кант о Фихте:
«...Заявляю, что считаю Наукоучение Фихте совершенно несостоятельной системой».
3. УЧЕНИЕJ • Принципы
Коль есть высшее благо, то стремление к нему обязательно. Но без свободы такое стремление невозможно. Из этого вытекает наличие в человеке души — носительницы свободы. Душа же должна
быть бессмертной, иначе благо окажется побежденным смертью. Гарант свободы и бессмертия — Бог.
Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своём лице, и в лице также всякого другого как к цели и никогда не относился бы к нему только как к средству.
Поступай так, чтобы максима твоей воли могла в то же время иметь силу принципа всеобщего законодательства.
В каждой естественной науке заключено столько истины, сколько в ней есть математики.
Быть опровергнутым — этого опасаться нечего; опасаться следует другого — быть непонятым.
Мне удалось разрешить юмовскую проблему.
Я выставляю предлагаемое в моей критике и аналогичное гипотезе Коперника изменение в способе мышления только как гипотезу.
Поприще философии в широком значении можно подвести под следующие вопросы:
Что я могу знать?
Что я должен делать?
На что я могу надеяться?
Что такое человек?
На первый вопрос отвечает метафизика, на второй — мораль, на третий — религия и на четвертый антропология.
В сущности, всё это можно было свести к антропологии, ибо три первых вопроса сводятся к последнему.Можно, в крайнем случае, согласиться с гордым притязанием богословского факультета на то, что философский факультет — его служанка (при этом всё же остаётся открытым вопрос: несёт ли эта служанка перед милостивой госпожой факел или шлейф позади нее), лишь бы не закрыли философский факультет и не зажали ему рот.
Физика, в самом широком значении этого слова, — наука познания разумом всех предметов возможного опыта...
Никогда не возникла бы мысль о метафизике как особой науке, если бы у разума не было более высокого интереса...
Название этой науки — метафизика — само уже указывает на род познания, к которому стремятся в ней. Посредством ее желают выйти за пределы всех предметов возможного опыта (trans physicam), чтобы, если можно, познать то, что никак не может быть предметом опыта...
Задача метафизики, а именно: поиски критерия для понятия о том, что находится вне сферы возможного опыта...
Даже понятие сверхчувственного, к которому разум проявляет такой интерес, что из-за него вообще существует, всегда существовала и будет существовать метафизика, по крайней мере как попытка, даже это понятие... не дает никакой возможности каким-либо способом теоретически точно доказать, имеет ли оно объекгивную реальность или оно не более как выдумка.
Под чистым разумом какого-либо существа подразумевается способность познавать вещи независимо от опыта, стало быть, от чувственных представлений... ¦ Итак, три стадии должна была пройти философия для целей метафизи- ки. Первой стадией был догматизм, второй — скептицизм, третьей — критицизм чистого разума.
Мы постигаем... непостижимость.
Деятельность есть наше определение.
Философия есть только идея возможной науки, которая нигде не дана in concrete, но к которой мы пытаемся приблизиться различными путями.
Пока этого не случится, нельзя обучать философии; в самом деле, где она, кто обладает ею и по какому признаку можно ее узнать? Теперь можно обучать только философствованию, то есть упражнять талант разума на некоторых имеющихся примерах в следовании общим принципам его, однако всегда сохраняя право разума исследовать самые источники этих принципов и подтвердить эти принципы или отвергнуть их.
Если бы я удалил мыслящий субъект, то весь телесный мир должен был бы пасть, ибо он есть лишь явление в чувственности нашего субъекта и один из видов его представления.
Философию вообще нельзя выучить.
Математике, истории, физике можно обучиться, а философии нельзя, можно только научиться философствовать. Философии нельзя обучиться уже потому, что она еще не существует в форме готовой, признанной науки. Всякий философ строит свою систему на обломках предыдущей, но никогда не была построена еще система, которая сохранилась бы во всех своих частях. Итак, философии нельзя обучиться уже потому, что ее еще нет до сих пор.То, с чем я имею дело в «Критике чистого разума», это совсем не метафизика, а совершенно новая и неизвестная до сих нор наука, а именно критика разума, рассуждающего априорно.
Слабые люди, вы воображаете, что вас заботит истина и развитие по-знания, а на самом деле вас занимает одно только тщеславие!
Душа обладает тремя способностями: способностью познания чувства удовольствия, неудовольствия и способностью желания. Для первой я нашел принципы a priori в «Критике чистого (теоретического) разума», для третьей — в «Критике практического разума».
Предметы — это не суть только вещи сами по себе, но и явления с присущей им формой, в которой они нам даны, они также зависят от нас в том, что касается их субъективного, то есть специфики нашего вида созерцания.
Мы можем судить о любом рассудке с помощью нашего рассудка и о любом созерцании — только с помощью нашего созерцания.
Необходимым дополнением к разуму является нечто, выходящее за пределы спекуляции, лежащее всё-таки в разуме, которое мы, пожалуй, можем назвать (под именем свободы, сверхчувственной способности постигать причинность в нас), однако не можем понять.
Не исследование Бытия Божьего, бессмертия и тому подобного было моей отправной точкой, но антиномии чистого разума. «Мир имеет начало» — «Он не имеет начала» etc. — до четвертой антиномии: «Человеку присуща свобода» — «У него нет никакой свободы, а всё 6 нем происходит по природной необходимости». Вот что пробудило меня от дремоты и повлекло к критике разума, как такового, дабы устранить скандал противоречия разума с самим с собой.
Идеализм состоит в утверждении, что существуют только мыслящие существа, а остальные вещи, которые мы думаем воспринимать в созерцании, суть только представления в мыслящих существах, представления, которым на самом деле не соответствует никакой вне их находящийся предмет. Я же, напротив, говорю: нам даны вещи как вне нас находящиеся предметы наших чувств... Следовательно, я, конечно, признаю, что вне нас существуют тела, то есть вещи, относительно которых нам совершенно неизвестно, каковы они сами по себе, но о которых мы знаем по представлениям, доставляемым нам их влиянием на нашу чувственность и получающим от нас название тел... Разве можно назвать это идеализмом? Это его прямая противоположйость.
До тех пор пока нет созерцания, неизвестно, мыслим ли мы посредством категорий какой-нибудь объект и может ли им вообще быть при7 сущ какой бы то ни было объект; так подтверждается, что сами по себе категории вовсе не знания, а только формы мышления для того, чтобы из данных созерцаний порождать знания.
Природа — то есть чувственно воспринимаемый мир, за вычетом всех объектов, не воспринимаемых чувствами.
Во всех явлениях постоянное есть сам предмет, то есть субстанция.
В понятии материи отвлекаются от всякой формы (фигуры и строения) и мыслят при этом только некоторое вещество... способное принимать любую форму.
То в явлении, что соответствует ощущениям, я называю его материей...
Природа организует материю не только по роду, но и по ступеням.
Но слово природа употребляется и в материальном значении, не как свойство той или иной вещи, а как совокупность всех вещей...
...Материализм никогда нельзя применить в качестве принципа, объясняющего природу нашей души.
До сих пор считали, что всякие наши знания должны сообразовываться с предметами. При этом, однако, кончались неудачей все попытки через понятия что-то априорно установить относительно предметов, что рас- ширяло бы наше знание о них. Поэтому следовалч бы попытаться выяснить, не разрешим ли мы задачи метафизики более успешно, если будем исходить из предположения, что предметы должны сообразовываться с нашим познанием...
Здесь повторяется то же, что с первоначальной мыслью Коперника: когда оказалось, что гипотеза о вращении всех звезд вокруг наблюдателя недостаточно хорошо объясняет движения небесных тел, то он попытался установить, не достигнет ли он большего успеха, если предположить, что движется наблюдатель, а звезды находятся в со-стоянии покоя....Наш разум, рассматриваемый субъективно как познавательная способность человека, содержит в себе основные правила и принципы своего применения, имеющие вид вполне объективных основоположений; это обстоятельство и приводит к тому, что субъективная необходимость соединения наших понятий в пользу рассудка принимается нами за объективную необходимость определения вещей в себе. Этой иллюзии никак нельзя избежать, точно так же как нельзя избежать того, что море кажется посредине более высоким, чем у берега...
Внешнее спокойствие существует лишь по-видимому. Зародыш сомнений, лежащий в природе человека, должен быть искоренён, однако мы можем искоренить его, лишь дав ему свободу и даже пищу, растение тогда разовьётся и покажется на свете, и его можно будет уничтожить с корнем.
Каждому человеку нужно иметь особо устроенный как бы второй глаз, а не быть, хотя и имея два глаза, похожим на циклопа. Медик нуждается в критике нашего познания природы, юрист — в критике нашего познания права и нравственности, теолог — в критике нашей метафизики, а геометру нужна критика познаний нашего разума вообще. Црж, второй глаз есть не что иное, как самопознание человеческого разума, без которого у нас не было бы никакого масштаба для измерения величины наших знаний.
Я счел весьма вероятным, что так называемые неподвижные звезды — это в сущности медленно движущиеся планеты высшего порядка.
Можно ли сказать с той же уверенностью, как мы говорим «дайте мне материю, и я построю из нее мир», сказать, что «дайте мне материю, и я покажу вам, как можно создать гусеницу»?
Природа неисчерпаема в новых проявлениях...
Я сам в силу личных склонностей исследователь. Я испытываю жажду познания и беспокойное стремление идти дальше в этой области. Было время, когда я думал, что эта деятельность доставляет честь человечеству, и презирал чернь, ничего не знающую о ней. Руссо вернул меня на правильный путь. Это мнимое преимущество потеряло значение в моих глазах. Я научился уважать людей...
Давид Юм разбудил меня от догматического сна.
Мне пришлось ужать знание, чтобы освободилось место и для веры.
• Основоположения
«Трансцендентное» обозначает то, что существует вне сознания, недоступно ему и непознаваемо.
Понятием «трансцендентальное» охватывается всё, имманентное со-знанию, то, что может быть познано и действительно познаётся.
Я называю «трансцендентальным» всякое познание, занимающееся не столько предметами, сколько видами нашего познания предметов, по-скольку это познание должно быть возможным априори.
Всякое наше знание начинается с чувств, переходит затем к рассудку и заканчивается в разуме, выше которого нет в нас ничего для обработки материала созерцаний и для подведения его под высшее единство мыш-ления.
Разум никогда не направлен прямо на опыт или на какой-нибудь предмет, а всегда направлен на рассудок.
Все теоретические науки, основанные на разуме, содержат априорные синтетические суждения как принципы.
Под «аналитикой понятий» я разумею расчленение самой способности рассудка с целью изучить возможность априорных понятий, отыскивая их исключительно в рассудке как месте их происхождения.
Рассудок можно вообще представить как способность составлять суждения.
Разум ограничивает рассудок применением в опыте.
Но применение в опыте не выполняет всего назначения разума. Каждый отдельный опыт есть только часть всей сферы опыта, но само абсо-лютное целое всего возможного опыта не есть опыт. Это составляет проблему для разума.
Для одного лишь представления об этой проблеме разуму требуются совершенно иные понятия, чем те чистые рассудочные понятия (или категории), применение которых только имманентно, т. е. направлено на опыт, поскольку он может быть дан.
Понятия же разума имеют в виду полноту, т. е. собирательное единство всего возможного опыта; тем самым они выходят за пределы всякого данного опыта и становятся трансцендентными.
Как рассудок нуждается для опыта в категориях, так разум содержит в себе основание для идей, а под идеями я разумею необходимые понятия, предмет которых тем не менее не может быть дан ни в каком опыте.
Идеи — Бог, душа, мир, «вещь в себе».
Идеи никогда не могут быть даны в опыте, и их положения никогда не могут быть ни подтверждены, ни опровергнуты опытом.
Без разграничения идей и категорий метафизика просто невозможна.
Разум никогда не удовлетворит себя, если не решит вопроса: как возможна метафизика вообще?
«Опыт» — это продукт «рассудка» из материалов «чувственности».
Опыт должен содержать в себе все предметы для наших понятий, но вне опыта понятия лишены значения, так как под них не может быть подведено никакое созерцание.
«Умопостигаемый мир» — мир ноуменов (noumena), мир «вещей в себе» («Ding-an-sich») — суть не что иное, как представления о некоей задаче, предмет которой, конечно, возможен, но решение которой — согласно природе нашего рассудка — совершенно невозможно: наш рассудок есть способность не созерцания, а только соединения данных созерцаний в опыт. Наши «чистые рассудочные понятия» действительно заманчивы для трансцендентного применения (так я называю применение, выходящее за пределы всякого опыта).
Наши понятия «субстанции», «реальности», «силы», «действия» и т. д. не только совершенно независимы от опыта и совершенно не содержат никакого явления чувств, и, следовательно, кажутся на самом деле относящимися к «вещам в себе» (noumena), но, — что еще больше подкрепляет это положение, — они заключают в себе необходимость определения, которой опыт никогда не соответствует.
Понятие «причины» содержит правило, по которому из одного состояния необходимо вытекает другое; опыт же может нам показать только то, что часто или, самое большее, обыкновенно за одним состоянием вещей следует другое, и, таким образом, он не может сообщить ни строгой всеобщности, ни необходимости.
Поэтому и кажется, что рассудочные понятия имеют слишком большое значение и содержание, чтобы исчерпываться одним применением в опыте; и вот рассудок незаметно пристраивает к зданию опыта гораздо более обширное помещение, которое он наполняет одними лишь умопостигаемыми сущностями, не замечая даже, что он со своими вообще-то правильными понятиями вышел за пределы их применения.
Существование предметов чувств нельзя познать совершенно a priori, а можно познать лишь до некоторой степени a priori.
Априорные законы природы суть:
Ничто не происходит по слепому случаю; всякое событие предполагает причину.
Необходимость в природе никогда не бывает слепой, а всегда бывает обусловленной, стало быть, понятной.
Следует отрицать всякие скачки в ряду явлений.
Никакой опыт не способен доказать наличие пустоты.
То, что возможно лишь при условиях, которые сами только возможны, возможно не во всех отношениях.
В познании есть свои тонкости, и о них стоило бы помнить... Понятие кубического фута пространства, где бы и сколько бы раз я его ни мыслил, само по себе совершенно одно и то же. Но два кубических фута в пространстве отличаются друг от друга уже своим местом; эти места суть условия созерцания, в котором даётся объект этого понятия, и, не входя в понятие, они тем не менее относятся к нашей чувственности в целом.
Изменение есть соединение противоречаще-противоположных определений в существовании одной и той же вещи. Каким образом из данного состояния следует противоположное ему состояние той же самой вещи — это разум не только не может объяснить без примера, но не может даже понять без созерцания; таким созерцанием служит созерцание движения точки в пространстве, лишь пребывание которой в различных местах (как следствие противоположных определений) делает для нас наглядным изменение.
Больше ли область возможного, чем область всего действительного, и больше ли в свою очередь область действительного, чем сумма того, что не-обходимо, — это вопросы серьёзные... и они подлежат только суду разума.
/** Всё действительное возможно; отсюда естественно, по логическим правилам обращения, следует лишь чартное суждение: некоторые возможные вещи действительны, и это суждение как будто равнозначно суждению возможно многое такое, что недействительно. На первый взгляд в самом деле кажется, что количество возможного превышает количество действительного, так как к возможности долж-но еще что-то прибавиться, чтобы получилось действительное. Однако я не знаю этого прибавления к возможному... ¦/
Всё, что происходит, гипотетически необходимо — таково основоположение, подчиняющее изменения в мире закону, т. е. правилу необходимого существования.
Основоположение о причинности — одна из аналогий опыта.
Здесь как раз уместно окончательно разрешить сомнения Юма. Юм справедливо утверждал, что разумом мы никак не постигаем возможнос-ти причинности, то есть отношения существования одной вещи к существованию чего-то другого, необходимо полагаемого первым.
К этому я прибавлю еще, что мы также мало усматриваем понятие субстанции, то есть необходимости в том, что в основе существования вещей лежит субъект, который сам не может быть предикатом какой бы то ни было другой вещи; более того, я прибавлю, что мы не можем составить себе какое-ни- будь понятие о возможности такой (то есть субстанции) вещи, а также, что мы не можем понять и взаимоотношения вещей, так как нельзя постичь, как из состояния одной вещи можно заключить о состоянии совершенно других вещей вне ее, следовательно, об их взаимодействии, и как субстанции, из которых ведь каждая имеет свое соб-ственное обособленное существование, могут зависеть друг от друга, и притом необходимо. Тем не менее я отнюдь не считаю эти понятия взятыми просто из опыта и не считаю представленную в них необходимость — вымыс-лом и видимостью, которая вызвана долгой привычкой; напротив, я в достаточной мере показал, что эти понятия и исходящие из них основоположения установлены a priori до всякого опыта и имеют, несомненно, свою объективную правильность, но, конечно, только в отношении опыта. Возьмем для примера проблематическое понятие Юма, а именно понятие причины.
Во-первых, посредством логики мне a priori дана форма обусловленного суждения вообще, то есть применение одного данного познания как основания, а другого — как следствия.
Но возможно, что в восприятии имеется правило отношения, гласящее, что за определённым явлением постоянно следует другое (но не наоборот), и это есть случай, когда я пользуюсь гипотетическим суждением;
я могу, например, сказать: когда тело достаточно долго освещается солнцем, оно нагревается. Но здесь, конечно, еще нет необходимости связи, стало быть, нет понятия причины. Однако я продолжаю и говорю: чтобы это положение, которое есть лишь субъективная связь восприятий, было положением опыта, оно должно рассматриваться как необходимое и общезначимое. А такое положение выражает формула: своими лучами солнце служит причиной теплоты. Отныне вышеуказанное эмпирическое правило рассматривается как закон, и притом как применимое не только к явлениям, а к явлениям ради возможного опыта, нуждающегося во всеобъемлющих и, следовательно, необходимо действующих правилах.
Вот почему чистые рассудочные понятия теряют всякое значение, если их отделить от предметов опыта и соотнести с «вещами в себе» (noumena).
Они служат лишь, так сказать, для'разбора явлений по складам, чтобы их можно было читать как опыт; основоположения, вытекающие из от-ношения этих понятий к чувственно воспринимаемому миру, служат нашему рассудку только для применения в опыте, а за его пределами — они произвольные сочетания без объективной реальности, возможность которых нельзя познать и отношение которых к предметам нельзя подтвердить или даже пояснить никакими примерами, так как все примеры могут быть взяты только из возможного опыта, стало быть, и предметы этих понятий могут находиться только в опыте. Это полное, хотя и против ожидания Юма, решение юмовской проблемы оставляет, следовательно, за чистыми рассудочными понятиями их априорное происхождение и за всеобщими законами природы — их силу как законов рассудка, однако таким образом, что оно ограничивает их применение сферой опыта. Причем не эти законы выводятся из опыта, а, наоборот, опыт выводится из них,
такая, совершенно обратная, связь Юму не приходила в голову.
Мышление само по себе не есть продукт чувств, и в этом смысле оно не ограничено ими.
Понятие ноумена (вещи в себе) — проблематическое понятие: оно есть представление о вещи, о которой мы не можем сказать ни то, что она возможна, ни то, что она невозможна, так как мы не знаем иного способа созерцания, кроме своего чувственного созерцания, и не знаем иного вида понятий, кроме категорий; между тем ни наши категории, ни наши созерцания не подходят ни к какому внечувственному предмету.
Понятие ноумена не есть понятие объекта; оно представляет собой только неизбежно связанный с ограничением нашей чувствен-ности вопрос, не существуют ли предметы, совершенно независимые от наших чувственных созерцаний.
Мысля внечувственность, т. е. трансцендентный объект, который составляет причину явления, мы не можем его мыслить ни как величину, ни как реальность, ни как субстанцию, ни как то, что в нас, ни как то, что вне нас. Это пустое представление, и оно служит лишь для того, чтобы обозначить границы нашего чувственного познания и оставить место, которое мы не можем заполнить ни с помощью возможного опыта, ни посредством чистого рассудка.
f V С Философия Канта — это, так сказать, религия познания. ¦ Сам Кант — это гносеологический Иисус Христос. Он не показывает нам наличие запредельного и даже как бы открещивается от эмпирического понимания его. Однако взахлёб рас-писывает некоторое нечто, без которого, по его мнению, познанию только потому и не обойтись, что оно без него... не обходится. «Вещь в себе» — Бог смысла вещи — есть гарант понимания того, что мир — это нечто большее, чем потуги лицезрения, и ум нам дан вовсе не для того, чтобы скользить по явлениям, гладя их, а проникать... А на вопрос: зачем нам всё это? — кёнигсбергец неговоримо отвечает: устремление к чему-то всё равно лучше, тем движение в никуда. Он подра- зумевающе намекает на очевидно-несомненное — на то, что мы и сами знаем, но так и не можем (потому что не готовы?, потому что не хотим??, потому что не знаем про это «потому что»???) понять: ведь это же странно до естественности — вол-нующая загадка целиком и полностью сродни и равносовпада- ема с загадывающим волнением.
Кант по-своему заявил: в цветке, кроме его запаха и красоты, есть еще и... цветок. И если это кого-то не изумляет, то зачем МЫ тогда имеем дело с цветком. Мир задачлив не явлениями, а тем, что он мир.
Всем нам надо нечто большее, чем мы ймеем. Нам и к объяснению надо пояснение. Может быть, кто-то сочтёт это мистикой, но опять же: разве деньги не являются значимее, когда есть где их хранить? Кошелек так же способен дополнять ценность средств в нашем кармане, как представление о Верховном существе хранит обрамлением единство самого представления как самоценного представления о чём бы то ни было.
Ясно же и бесспорно, что у познания цель — наука. Но в цель, чтобы ее обозначить и обозначать, надо метить. Вот отчего мы выбираем высшую над ней точку, — чтобы разглядеть то, что не положено видеть.
Вообще, здесь есть бесконечно важный момент: солнце для нас особенно не только тем, что светит, а тем, что оно выше досягаемости попытки заглядывания В него и ЗА него. Искать в [отсутствий] представления закон существа дела столь же безнадёжно, как интересоваться цветом пустоты, однако и противоречия бессмыслицы здесь нет, поскольку в отсутствии знания содержится (а что, есть желающие не согласиться??!!) ВСЁ знание. 3
¦ Космологическое доказательство бытия Бога... Оно гласит: если нечто существует, то должна существовать также и безусловно необходимая сущность. Или иначе: допустив существование чего-то, нельзя избежать вывода, что нечто существует необходимо.
/¦¦ Попытка извлечь из совершенно произвольно построенной идеи существование самого соответствующего ей предмета настолько про- тивоестественно, что о ней следует говорить только как о моменте школьного остроумия.
¦¦ В космологическом доказательстве сосредоточено столько софистических основоположений, что кажется, будто спекулятивный разум пустил здесь в ход всё своё диалектическое искусство, дабы вызвать возможно большую трансцендентальную видимость.
¦¦ Путь этого обоснования ошибочен и не может не заслуживать упрёка. ¦/
// ¦ Конечно, понятие Высшей сущности способно объяснить всё, но на вопрос о своём собственном существовании оно удовлетворительного ответа дать не может. Нельзя нам заходить так далеко, чтобы от допусканим сущестования сущности безоговорочно переходить к утверждению, что такая сущность существует необходимо. // V С Кант поучающе считает, что такие притязания дерзки. Однако его робость и осторожности вызывают недоумение. Если я вижу, как стрекоза машет крылышками, то всё, что я способен высказать по поводу этих^крылышек, не возможно,' а именно необходимо: |[нё! обходимо |, поскольку я обязан перечислить всё, что я об этом знаю.
Вот и о Боге я говорю всё то, чего не могу не сказать. Всё говоримое всегда к чему-то приложимо, это значит, что имеется субстанция заявляемого мною смысла. А там, где очерчена сфера объективирования предмета рассуждения, там есть и сущность. Вопрос: разве, когда звучит мой голос о чём-то, я говорю о возможном? «Возможное» находилось бы в потенции речевого аппарата. А коль скоро я реализую овеществление дум моего ума, то, стало быть, имеет место фактизация и, значит, — необходимость.
Видимо, Канта заботит реальность Бога. Но тут как философ он должен быть последователен: точка бытия — он! — не знающая откуда она и зачем, разве может сомневаться в чём бы то ни было столь несомненно, чтобы забыть про неустранимость своего сомнения? Вводи- мость Бога в канву любого рассуждения гарантированнее его отрица-ния: проведя ладонью по поверхности воды, мы воду не изменили, но ладонь намочили. О чём это говорит? Да о том, что как бы ни были произвольны наши действия, то, что в их результате порождается, представляет собой значимую для интеллектуализирующего воззрения си-туацию: всегда есть то, что бывает, раз уж указывающе показано на «бывает».
И вовсе не мы вызываем Бога к той или иной потребности нашего миропонимания или мироориентирования. Так же точно, как, глядя в небо, мы видим большую глубину, чем это для нас достижимо, так и
Бог, понятие о нём, есть объём познания, о котором мы знаем более знающе, чем знаем о более.
Бог не мифичен, он отдалённее. И не надо идти ногами туда, где не ими достигается результат: в море и в воздухе нужна та же уверенность, только другие гарантии. Но, не имея крыльев, разве мы сомневаемся, что при надобности полетим? И если так, то и называя, не станем впадать в высокомерие унижения и отрицать у права право на право. Существование предполагает существо, а существо неотделимо от сущности. А сущность — это вычерпывание нами из неизвестного его способности к постижению. Что же выходит? А то: предполагая необходимость чего-то, мы, далее, хотим того или нет — такова специфика результативного вникания, — обязаны обходиться без предположения: я хожу в обуви, но... хожу я, а не обувь. В кругу смысла не надо доводить дело до бессмыслицы, и оттого укол рассудка не менее болезнен, чем укол сталистой иглой.
Существование Бога необходимо, ибо нам его существование необходимо. Нам, там, где выстраивание ума замыкающе определяет то, в чём ум нуждается, когда он вынужденно и потому намеренно чего-то хочет. У намерения нету меры — и это важнейший как практический, так и философский постулат: нельзя ограничивать прыжок, так как он, прыжок, и есть — сам по себе — снятие ограничения на него; и крик против крика кричаще настойчив — ведь запрет показа неотделим от показа запрета, и из этого водоворота одинаковости не выйти, не введя разность; и когда я включаю телевизор, я могу сдерживать только своё усилие, но не свою несдержанность — ведь хотение устраняет регулирование хотения, его есть сильнее, чем есть это есть; хотение всегда хочет больше хотения, ибо ему нужно еще и самоусилие самоподдержания. Повод, который пробудил интеллектуализацию, соединил так сферы этих реальностей, что отныне они отвечающе реализуют всё недостающее в запросах практики. И сон ведь тоже во время сна реальнее самого сна, ибо его бывание обусловливает все факты наличия. А это значит, что бытийность может одариваться бытием и есть то, что такую функцию осуществляет. Выходит, что и Высшее наличествующее допустимо и... мало того, оно наше и из нас, нас же допускает к тому, чтобы мы об этом прознали. Зачем? Но... если вы так ставите вопрос, то получается, что несогласия на рассмотренную до того проблему вы сняли. Но если сняли, тогда разбор «зачем?» — это уже разговор единомышленников, и, следовательно, здесь нет места отклоняющей дискуссии... Э ¦ Физнко-теологнческое доказательство бытия Бога:
Разум... не может быть подавлен сомнениями утончённой и отвлечённой спекуляции; ему достаточно одного взгляда на чудеса природы и величие мироздания, чтобы избавиться, как от сновидения, от всякой мудрствующей нерешительности и подниматься от великого к великому до высочайшего, от обусловленного к условиям до высшего и необуслов-ленного Творца.
/¦¦ Это доказательство заслуживает того, чтобы о нем всегда говорили с уважением, потому что это доказательство наиболее древнее,
наиболее ясное и лучше всего отвечающее обычному человеческому разуму, так что не только прискорбно, но и совершенно напрасно пытаться возражать против авторитета этого доказательства. ¦/ И тем не менее я не могу одобрить притязания этого метода доказательства на аподиктическую достоверность. Я утверждаю, что одно лишь физико-теологическое доказательство само никогда не может подтвердить существование Высшей сущности. В его основе лежит космологическое доказательство, а в основе этого — онтологическое доказательство существования единой первосущности как высшей сущности, и так как для спекулятивного разума нет более путей, кроме этих трех, то онтологическое доказательство, исходящее из одних лишь чистых понятий разума, есть единственно возможное доказательство, если вообще только возможно доказательство положения, столь превосходящего всякое эмпирическое применение рассудка.
4 МЫСЛЙП! И ОтРечение от своего внутреннего убеждения есть по-
* У ступок низменный.
а Всё, что мы говорим, должно быть истинным, но из этого не следует,
что мы обязаны публично высказывать всякую истину, и Что темперамент, а также талант нуждаются в некоторых отношениях в дисциплине, с этим всякий легко согласится. Но мысль, что разум, который, естественно, обязан предписывать свою дисциплину всем дру-' гим стремлениям, сам нуждается еще в дисциплине, может, конечно, показаться страйной; и в самом деле, он до сих пор избегал такого унижения именно потому, что, видя торжественную и серьезную осанку, с какой он выступает, никто не подозревал, что он легкомысленно играет порождениями воображения вместо понятий и словами вместо вещей.
и Постоянно давать детям награды не годится. Через это они становятся
себялюбивыми, и отсюда развивается продажный образ мыслей, и Глупость — это недостаток, и против него нет лекарства, и Гений — это талант изобретения того, чему нельзя учить или научиться, и Этика есть философия убеждения.
я В брачной жизни соединённая пара должна образовать как бы единую
моральную личность, и Закон, живущий в нас, называется совестью. Совесть есть, собственно,
применение наших поступков к этому закону, и Когда стыдливость исчезает, то не остаётся ничего, что могло бы придать
ценность жизни людей, и Красота поступка состоит прежде всего в том, что его совершают легко и как бы безо всякого напряжения, и Страдание — это побуждение к деятельности.
и Моральную ценность должно усматривать только в том, что поступок совершают из чувства долга.
и Обязанность по отношению к самому себе состоит в том, чтобы человек соблюдал человеческое достоинство в самом себе, и Не поддерживает ли честного человека в огромном несчастье, которого он мог бы избежать, если бы только мог пренебречь своим долгом, сознание того, что в своём лице он сохранил достоинство человечества и оказал ему честь и что у него нет основания стыдиться себя и бояться внутреннего взора самоиспытания? и Величайшее чувственное наслаждение, которое не содержит в себе никакой примеси отвращения, — это, в здоровом состоянии, отдых после работы.
а Кто избавился от излишеств, тот избавился от лишений, и Люди бы бежали друг от друга, если бы они видели один другого в
полнейшей откровенности, и Жизнь людей, преданных только наслаждению без рассудка и без
нравственности, не имеет никакой цены, и Всего долее живут в том случае, если менее всего заботятся о продле-нии жизни.
и Добродетель обозначает мужество и храбрость и, следовательно, предполагает врага.
а Взывать к мужеству — это уже наполовину значит внушить его. и Краска на лице выдаёт нас, когда мы лжём, но она не всегда служит доказательством лжи. Мы часто краснеем за бесстыдство того, кто обвиняет нас в чём-либо, и Вся культура и искусство, украшающие человечество, самое лучшее
общественное устройство — это всё плоды необщительности, и Долг! Ты возвышенное, великое слово, в тебе нет ничего приятного,
что льстило бы людям. а Если надо помочь науке, то следует вскрывать трудности и даже искать
те, которые тайно ей мешают... и Работа — лучший способ наслаждаться жизнью." и Смерти меньше всего боятся те люди, чья жизнь имеет наибольшую ценность.
и Нет в мире, а также и вне его ничего такого, о чем было бы можно думать, что оно может быть рассмотрено как абсолютно хорошее, кроме одной доброй воли.
Поль де Сен-Виктор /(1825 - 1881), французский писатель и литературный критик/:
«Вспомним Канта. Почувствовав, что все системы, все ве-рования, которые он старался возвести, рассыпаются у него в руках и в мыслях, он пришел к выводу, что существует только нравственное начало, только чувство долга... Да, но это очень холодно, очень сухо. Почему всё это — именно на этой Земле? Почему — смерть? А что потом, после смерти? Вот великая мысль...»