Жан-Жак Руссо

• Французско-швейцарский философ

Родился: 28.06.1712 г. Умер: 03.07.1778 г.

Прожил — 66 лет

«Человек, не бесчесть в себе человека!» (Руссо)

и «Моё самое большое безумие — это доверие разуму и желание говорить только истину».

¦ «Не нацдя истины в книгах, надо искать ее внутри себя». (Руссо)

* «Назад к природе!»

(Руссо) 1 ЖИЗНЬ І * ®тец РУСС0 был французом по происхождению.

Свою семью, детские и подростковые годы Руссо описал для нас сам:

«Я родился в Женеве в 1712 году, от гражданина Исаака Руссо и гражданки Сюзанны Бернар. Так как из весьма незначительного состояния, разделённого между пятнадцатью детьми, отец мой получил ничтожную долю, то существовал он исключительно ремеслом часовщика, в котором был очень искусен. Богаче была моя мать, дочь пастора Бернара. Она

была одарена умом и красотой. Не без труда добился отец мой ее руки.

[..]

Я стоил жизни моей матери, и мое рождение было первым из моих несчастий.

Мне осталось неизвестным, как отец мой перенес эту потерю, но я знаю, что он остался безутешен. Он думал снова увидеть ее во мне, будучи не в силах забыть, что я отнял ее у него; когда он целовал меня, то по его вздохам, по его судорожным объятьям я чувствовал, что к его ласкам примешивается горькое сожаление, но от этого они становились еще нежней. Когда он говорил мне: «Жан-Жак, поговорим о твоей матери», я отвечал ему: «Значит, мы будем плакать, отец», и эти слова вызывали у него слезы.

[...] Чувствовать я стал прежде, чем мыслить; это общий удел человечества. Я испытал его в большей мере, чем всякий другой. Не знаю, как я научился читать; помню только свои первые чтения и то впечатление, которое они на меня производили; с этого времени тянется непрерывная нить моих воспоминаний. От моей матери остались романы. Мы с отцом стали читать их после ужина.

В короткое время при помощи такого опасного метода я не только с чрезвычайной легкостью научился читать и понимать прочитанное, но и приобрел исключительное для своего возраста знание страстей. У меня еще не было ни малейшего представления о вещах, а уже все чувства были мне знакомы. Я еще ничего не постиг — и уже всё перечувствовал. Волнения, испытываемые мною одно за другим, не извращали разума, которого у меня еще не было; но они образовали его на особый лад и дали мне о человеческой жизни понятия самые странные и романтические; ни опыт, ни размышления никогда не могли как следует излечить меня от них.

Романы кончились вместе с летом 1719 года. Следующей зимой пошло другое. Исчерпав библиотеку моей матери, мы прибегли к доставшейся нам части библиотеки ее отца.

[...]

Любимым моим автором стал Плутарх. Удовольствие, которое я испытывал, постоянно перечитывая его, немного излечило меня от моей страсти к романам; скоро я стал предпочитать Агесилая, Брута, Аристида — Орондату, Артамену и Юбе. Интересное чтение, разговоры, которые оно порождало между отцом и мной, воспитали тот свободный и республиканский дух, тот неукротимый и гордый характер, не терпящий ярма и рабства, который мучил меня в продолжение всей моей жизни, проявляясь в положениях, менее всего подходящих для этого. Беспрестанно занятый Римом и Афинами, живя как бы одной жизнью с их великими людьми, сам родившись гражданином республики и сыном отца, самою сильною страстью которого была любовь к родине, — я пламенел ею по его примеру, воображая себя греком или римлянином, становился лицом, жизнеописание которого читал; рассказы о проявлениях стойкости и бесстрашия захватывали меня, глаза мои сверкали, и голос мой звучал громко.

На шестнадцатом году жизни Руссо начал странствовать. По Швейцарии, Италии, Франции. Он приобрел большой жизненный опыт, испытал всю тяжесть положения простолюдина, бесправие человека «третьего сословия».

Далее идут многолетние и многочисленные поиски очередного — ненадолго — куска хлеба, попытки по-человечески согреться возле родных, поначалу отвечающих взаимностью женщин, надежды — хрупкие и всегда ненадежные — «бросить якорь», закрепиться, наконец-то начать более или менее нормальную жизнь:

/ Сколько же надо было Руссо испытать всего, чтобы в итоге сказать:

351

(xvm в.)

¦ Я чувствую в самом себе, так сказать, противовес моей же судьбе. /

В 1749 г. Руссо вместе с Дидро затеял издание периодического листка «Насмешник». Но в свет вышел лишь один номер.

Руссо писал стихи. Их особенно было много в период 1736 — 1747 годов:

Гораций, и Ламот, и ты, Расин мой нежный, Вам посвятил досуг читатель ваш прилежный. И ты, Вольтер, всегда люб сердцу моему! Но тот, кто хочет дать забаву лишь уму, Не привлечет мой вкус, напрасны все заботы. Блестящий острый слог, цветисты обороты Обманут только ум, но сердца строг закон — Оно отвергнет всё, чем я не умилён.

(Пер. А. И. Исаевой) Стихи все лгут, и ложь прощается поэту, Хотя б им был воспет, как новый Меценат, Как столп отечества, иной богатый фат. Но я, республики приверженец упорный, Не гнувший головы пред кликою придворной, Перенимать устав парижский не хочу, Ни льстить, ни кланяться не стану богачу, А если я хвалю тебя, так по заслугаім. Тщеславному глупцу не назовусь я другом: Он злит меня. Богач презреньем платит мне, И с ним взаимностью сквитались мы вполне.

(Пер. В. В. Левина) Нет, слава не кумир души моей недаром: Божественным она едва ли пышет жаром, Который гения способен оживить И силы все его на благо устремить! Но для меня теперь — ничто людское мненье, Не трогают меня восторги и презренье! Ужели, коль нас ждет безвестности стезя, То к благоденствию стремиться нам нельзя! Червь честолюбия людские души гложет, В сердечных радостях философ счастье множит, Блажен, кто смог его вкусить от сих простых отрад, Кто ими, чистыми, довольствоваться рад.

(Пер. А. С. Голембы)

Художественные таланты Руссо проявились не только в области поэзии (а еще были успехи и в создании драматических произведений), но и в музыке. К ней он питал сильнейшее влечение. В 1781 г., уже после смерти Руссо, вышел в свет сборник из девяноста пяти романсов, озаглавленный «Утешения в невзгодах моей жизни». Среди этих романсов, полных наивной свежести, есть, по свидетельству знатоков музыки, шедевры фации и чувства:

/ Вместе с романсами, предназначенными для исполнения в домашней обстановке, Руссо сочинял арии, дуэты, хоры. У него это получалось довольно хорошо, потому что даже довольно осторожный в поло-

жительных оценках Вольтер с похвалой отмечал, что у Руссо объединились два таланта, всегда существующие порознь: дарования стихотворца и композитора. /

// В наших сегодняшних оценках оперной музыки Руссо, поскольку многое из сочиненного им почти не сохранилось, приходится прибе-гать, по большей части, к отзывам людей XVIII века. Музыкант Да-вид, прослушавший наброски оперы «Открытие Нового Света», вы-разил мнение, что «там есть отрывки, достойные Буонончини» — популярного итальянского композитора. По данным Тьерсо, кроме итальянских влияний, Жан-Жак испытал также влияние Люлли. Свои «Галантные музы» сам Руссо оценил как местами превосходные, местами бесцветные, и так как сложности оперной композиции ему не давались, их дорабатывал музыкант Филидор, после чего это произведение публике нравилось, и только Рамо с его злобной антипатией к Руссо отрицательно отзывался о «Галантных музах». В порывах самокритики Руссо беспощадно уничтожал свои оперы, пощадив лишь одну — «Деревенского колдуна», легко понять почему. В этой «непринужденной крестьянской пасторали», как рекомендовал ее Руссо, доминируют задушевные арии, чем была очарована пресыщенная громоздкими оперными спектаклями публика.

Оперу Руссо слушал король вместе со своей фавориткой г-жой Помпадур; присутствовал весь двор.

В переписке Руссо (1762 г.) встречается его фраза: «Я слишком люблю говорить о себе»:

/ Это действительно так, и слова, сказанные Руссо о себе, — что вообще в философии не редко, хотя и не часто, — позволяют при чтении его текстов не переставая чувствовать присутствие автора:

Я всегда считал и теперь считаю, что я, в общем, лучший из людей.

Я человек скорее без злобы, чем добрый; душа здоровая, но слабая; почитающая добродетель, не умея воплотить ее в практику; душа, пылко любящая добро и никогда его не делавшая.

Я создан для размышлений, а не для действий. /

Руссо, как он сам однажды написал, «был на земле скитальцем». Его книгу «О воспитании» сожгли рукой палача по решению парижского парламента, а его самого начиная с 9 июня 1762 г., когда вышел указ французского правительства об аресте Руссо, и во всё последующее время преследует злая молва и недоброжелательство людей. Власти усмотрели в книге дух бунтарства и желание автора выдать себя за «оракула века». Кроме того, очень неодобрительно воспринималась позиция Руссо «стоять на природе, а не на вере»:

/ Да и на что, спрашивается, мог рассчитывать человек, в котором всегда клокотала правда и кипело желание жить?!

Любого, кто знакомится с его жизнью, озадачивает такой момент биографии Руссо, когда он пытается найти покровительство у прусского короля Фридриха II. И дело не в самом этом факте — он зауряден и обыден, — а в том, что человек, всегда критиковавший деспота:

Фридрих своими принципами и поступками попирает всякое уважение к естественному закону и человеческим обязанностям. ¦ ,

вдруг у этого же деспота просит защиты, и не для кого-то, а лично для себя, и слова просьбы выражает в сочетаниях, далеко не скло- нённо-уважительных:

Сир, я много говорю о Вас дурного и буду, вероятно, говорить впредь.

У Руссо было пятеро детей, но дать им собственное воспитание он не смог: неблагоприятные семейно-бытовые условия вынудили его поместить детей в воспитательный дом.

Психика Руссо была в постоянном и более чем причудливом напряжении. Это вело к набору различных нервных патологий и, в частности, к психогенной дизурии:

/ Страдавший чуть ли не всю свою жизнь ипохондрической депрес-сией, Руссо постоянно ощущал «при малейшей разгорячённости» ча-стые позывы к мочеиспусканию в сочетании с болью в поясничной области. Его воображение рисовало ему «лишь цепь страданий: уре-мию, песок, камни и в конце концов — смерть».

Приглашенный однажды на прием к королю (свидание, имевшее необычайно важное значение для всего его будущего), Руссо.испытал лишь мучительный страх:

¦¦ При мысли о предстоящей аудиенции я прежде всего подумал о своей потребности часто выходить, заставившей меня очень страдать. Этот недуг был главной причиной, мешавшей мне посещать собрания и задерживаться у женщин. Мне делалось дурно от одной лишь мысли о том положении, в какое эта потребность поставила бы меня. ¦/

Психовыбросы Руссо были довольно странны, даже изломны, что ли: ему нравилось блефовать своей откровенностью: .преодоление стыда шокирующе бодрило его... Руссо сам верил в свою искренность и абсолютную честность:

/ Он хотел быть таким, даже вызывая отвращение к себе, когда при-знавался в рано развившейся склонности к удовольствиям наедине, в счастье, которое он испытывал, получая оплеухи мадемуазель Лам- берсье, в застенчивости с женщинами из-за своей чрезмерной чув-

12 120 философов, т. 2.

ствительности, которая иногда приводила к импотенции, в почти кровосмесительной связи с мадам де Варане и в других афишируемых странностях. /

Открытость Руссо в отношении себя довольно просторно дополнялась прямотой в суждениях о других. При этом оценки были без всякой принятой в таких случаях сдержанности, не говоря уже о почитательной уч-тивости:

0 Руссо об «Опытах» Мишеля Монтеня:

Наиболее искренние правдивы самое большее в том, что они говорят. Но они лгут своими умалчиваниями. А то, о чём они умалчивают, так изменяет то, в чём они как будто признаются, что, говоря лишь часть правды, они, в сущности, не говорят ничего. Я ставлю Монтеня во главе этих мнимо откровенных людей, которые хотят обмануть, говоря правду. Он показывает себя со всеми недостатками, но выбирает из них только привлекательные...

0 Руссо об «Исповеди» Августина:

Я не захожу так далеко, как блаженный Августин, который, будь он осуждён на вечные муки, утешался бы мыслью, что такова воля Божья.

0 Руссо об «Автобиографии» Джироламо Каршно:

Кардано здесь более тщеславный, чем монтескьё, зато искреннее последнего. /

Руссо — творец словосочетания «общественное мнение»; оно впервые им употреблено в его романе «Юлия, или Новая Элоиза» (1759 ).

Формулу, указывающую на все истоки своей философии, Руссо дал сам:

Я не совершаю нападения на науку, но я отстаиваю добродетель.

По настрою ума и складу характера Руссо был из тех, кого принято называть инакомыслящими:

Мое смертельное отвращение ко всему, что называется сговором, кликой, интригой, сохранило мне свободу и независимость. Одинокий, всюду чужой, живущий в уединении, без опоры, без семьи, не признавая ничего, кроме своих принципов и обязанностей, я бесстрашно следовал путями правды, ни перед кем не заискивая и никого не щадя в ущерб истине и справедливости.

¦¦¦ Натуре Руссо было свойственно ниспровергательное начало. Особенно показательно в этом отношении «Послание г-ну де Л'Этан» (1749) — викарию прихода в Маркусси, где однажды гостил Руссо. Благодатный покой этого местечка Руссо сравнивает с парижским гомоном и шумом, а главное — с моральной атмосферой этого большого города. Развратных сеньоров там почитают; добродетельный бедняк — объект насме-шек; человек талантливый — жертва бездарных критиканов; выскочки занимают посты судей и политиков; невежд выдают за ученых; фальшивый блеск высшего света — ловушка для дураков; льстецы угождают знати; безродные дворянчики придумывают себе родословные; заносчивые вояки хвастают своим ремеслом убивать. И все эти канальи, все эти тунеядцы пожирают народное добро. Париж — надменности обитель,

Где подпадает каждый житель

Под власть мошенников таких,

Что Франция боится их;

Где честность — лишь предмет издёвки,

Где шарлатанские уловки,

Высокомерье, наглый тон

Талант несмелый гонят вон,

Тираня пасынков фортуны.

Париж, где автор «Родогюны»

Сгибал перед Шапленом стан,

Где худшую из обезьян

Любовь дарйт венцом героя, Где шавке суждено порою Политиком известным стать, Где фата пошлого печать — Судейскому юнцу под стать, Парик — его заслуг замена. Париж, где паразит презренный Продаст научной мысли цвет У Фрин, Аспазий — за обед! Париж! Несчастлив, кто над Сеной Жить осуждён...

(Пер. М. М. Замаховской) ¦ Лет эдак двадцать спустя, в «Новой Элоизе», Руссо скажет по адресу Парижа, что этот город следовало бы бичевать. Разить не смешное в нём, а порочное. И если в Париже это мало кто делает, то причина здесь та, что «в столицах сатира вообще не в ходу, а зло там столь обычно, что о нём не стоит и говорить».

V С Руссо был человеком из породы диссидентов. Я под таковыми разумею интеллигентский слой людей — носителей кризиса в переломные моменты развития общества. Обострённое апеллирование к «справедливости», неумолкный акцент на «правду», саморекрутирование в волонтёры «истины», усмотрение в сложившемся положении дел злого зла и непримиримое отношение к перспективам развития того, что есть, коль скоро оно такое, какое есть, — вот некоторые из тенденц- ных черт во взглядах тех, кто не согласен с фазой уклада и политики того строя, который им, этим людям, современен.

Диссиденты всегда опережают время. Но такой самовыброс вперед не только не противоречит существу их намерений, но, напротив, предполагается, диктуется, принуждается ими. Это станет понятным, если представить себе (и таким путем убедиться), что, пытаясь вытащить что-то из трясины, мы непременно должны стать впереди этого «что- то» и начать тянуть, подтягивать его к себе.

Правота Руссо совсем не в том, что он говорил, а в том, что он говорил. Для спасителя важны не личные его черты, а присущность смелости и упорства. Всем этим Руссо был одарён изрядно. Но как трудна и изматывающа жизнь того, у кого всё это есть! Непонимание и нелюбовь, брезгливость к его странной неуёмности, высокомерие «постов» к неуживчивости этого «отброса».

Такие, как Руссо, — они как бы поленья того костра, который собирает людей к себе, потому что греет и светит. Но собирая их вокруг себя, он незаметно для них собирает их для них же. Создаётся новое общество, общество данного костра. И чем огонь ярче, а пламя шире, тем оно, общество, люднее, больше, плотнее.

Революции — не патологии и не аномалии. Они были и будут. От

старого не избавиться, если его не сломать или не спалить. Уничтожение — компонента развития. Другое дело, что нельзя ничто жечь, пока оно живое... Момент слома не должен быть моментом убийства. Иначе нет оправдания задумкам по преобразованию.

Ведь если говорят о свободе и заявляется «естественное право» всего на существование, то насильничанье над этим «правом» есть уже фактическая непоследовательность заявителя и его неправота в связи с выдвигаемым им правом.

Изучая Руссо, нужно вглядеться не в энергию одного, пусть и очень увлечённого и активного в своих мыслях человека, а в условия заражаемости этим «одним» других. Что это? Вирусизация, когда «подхватываешь» от кого-то, так сказать, невзирая?! Или прикладывание истомлённых жаждой к источнику?

Ополчаясь на некую неугодную нам помеху, может быть, стоит помнить, что на Земле она не менее правомерна, чем мы?!. А вдруг даже более??!!.. О

/ Руссо не просто клеймит и обвиняет существующий цивилизацион- ный порядок, но, формулируя основоположенный его недостаток, он выносит ему еще и приговор, указывая, что тупика своего тогдашнее общество уже достигло: ¦ Наши души развратились по мере того, как шли к совершенству наши науки и искусства. И вот теперь [Руссо в это время — 44 года], кому уже не ясно, что личности не находится места в структуре человеческой самости; человек оказывается вне самого себя. Такая потеря — следствие общественной бездуховности, когда права индивида попраны, растрачены, обесценены. / ¦ • Среди беспокойных вопросов, занимавших Руссо, постоянно был такой — может быть, даже центральный в нравственной позиции философа: «Какой же должна быть природа государственного устройства, способного создать народ самый добродетельный, самый просвещенный, самый мудрый — словом, самый лучший, понимая это в широком смысле?»

V с Здесь, видимо, происходит самое удивительное. Мыслитель, в теории не признающий прогресса, на практике исходит из ситуаций, как раз-то без прогресса и не возможных. Руссо употребляет выражение «создать». Но созидание есть процесс накапливаемого роста с движением в сторону, противоположную распаду и потере приобретённых частей, признаков, возможностей.

Что же это? Неосознаваемая полемика с самим собой?! А почему бы и нет! В природе мы это наблюдаем беспрерывно. День спорит с ночью, дождь — с солнцем, ветер — с тишиной и т. д. И ничего! Стабиль-ности Универсума всё это никак не угрожает.

Руссо не противоречит сам себе. Он просто циклически противоположен. Это позволяет ему быть разным, пребывая неизменно в единстве точки зрения, которая может колебаться относительно себя са-мой, но места своего никогда не покинет, тем более не станет пятиться или еще как-то отступать. О

• Сочинения Руссо:

«Рассуждение о науках и искусствах» (1750);

«Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства среди людей» (1755):

/ Именно здесь впервые появились слова горького, пронзительного ¦ и очень проницательного признания:

...Первый, кто, огородив участок земли, придумал заявить: «Это мое!» и нашел людей достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был подлинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий и ужасов уберег бы род человеческий тот, кто, выдернув колья или засыпав ров, крикнул бы себе подобным: «Остерегитесь слушать этого обманщика; вы погибли, если забудете, что плоды земли — для всех, а сама она — ничья!» Но очень похоже на то, что дела уже пришли тогда в такое состояние, что не могли больше оставаться в том же положении. Ибо это понятие — «собственность», зависящее от многих понятий, ему предшествовавших, которые могли возникать лишь постепенно, не сразу сложилось в человеческом уме. Нужно было достигнуть немалых успехов, приобрести мно-жество навыков и познаний, передавать и увеличивать их из по-коления в поколение, прежде чем был достигнут этот последний предел естественного состояния... /;

«Юлия, или Новая Элоиза. Письма двух любовников, жителей маленького городка у подножия Альп» (1761): / Семейная драма в доме барона д'Этанж в поселке Кларан сначала воспринимается как избитый мотив совращения невинной девушки Юлии, дочери уважаемых родителей.

Действие романа относится к 30-м годам XVIII века. Скромного двадцатичетырехлетнего учителя, бедняка и скитальца, г-жа д'Этанж пригласила к своей дочери. Имя домашнего учителя — Сен-Пре, что означает: храбрец, доблестный человек, добродетельный и отважный. В Юлии Сен-Пре нашел восхитившие его достоинства: чуткость, ум, эстетический вкус, к тому же она хороша собой. И произошло то, что нередко в подобных случаях происходит: Сен-Пре влюбился в Юлию. По натуре своей мечтатель, Сен-Пре идеализирует предмет своей любви, открыв в Юлии «признаки божества». Вздохи, подавляемые Сен- Пре, служат для Юлии доказательством его волнений. От сдержанного тона Юлии Сен-Пре приходит в отчаяние и не в шутку решает покончить с собой. Ослеплённый Сен-Пре не видит своего счастья: ведь Юлия отвечает ему взаимностью, и если, оставаясь наедине с ним, она обращается к нему ледяным тоном, а в присутствии других людей — игриво, то делает это из-за трудности положения: чем больше она ему даст свободы, тем большей необходимостью станет его удаление, а вернее, изгнание из ее дома-

Руссо и в этом романе (который, конечно же, есть закамуфлированный очередной его философский трактат) верен себе:

Да, Сен-Пре безвестный бродяга, нищий, живущий на подая- ния, но такие, как он, люди более достойны уважения, чем все дворянчики Европы, вместе взятые... Как нестерпимо это противоречие между возвышенным духом и низким общественным положением!.. А чем, собственно, может похвастаться сословие дворян? Что совершило оно ради славы отечества или счастья человеческого рода?.. Дворянство породило тиранию и угнетение народов, уничтожило добродетели и человечность... Оно похваляется ещё и институтом рабства... ¦ С ...В книге много по-человечески болевых точек, и то, что Руссо не отворачивает от них, а, напротив, подмечает и внимательно исследует, говорит об истоковом гуманизме и мудром величии автора. О Взять хотя бы тот эпизод, когда моральная гнилость парижской атмосферы коснулась самого Сен-Пре, чего, собственно, в своем предвидении боялась Юлия, опасаясь за друга, как бы не повлияли на него «соблазны и ложные умствования пороков». Казалось бы, кто больше вооружен против соблазнов и пороков, чем ее милый Сен-Пре? Ведь у него есть «философия сердца»! Но даже Сен-Пре угодил лицом в грязь.

Однажды группе офицеров-приятелей, уверивших Сен-Пре, что они едут к жене полковника, удалось обмануть бдительность моло-дого человека и завлечь его в притон разврата. Ложный стыд помещал Сен-Пре немедленно покинуть дом, хотя он смутно догадывался, что попал в дурное место. Короче, опьяневший Сен-Пре проснулся в объятиях девицы легкого поведения... Трудно представить себе его ужас. Слезы Сен-Пре «орошали бумагу», на которой он покаянно писал Юлии об этом происшествии.

И вся нежность, доброта, терпимость Юлии сказались в том, что, отчитав Сен-Пре, она тут же ему простила, ибо сердцу её известно, что проступок совершен им в тот момент, когда его «я» отсутствовало — то самое «я», которое она так любит и в котором не разочаровалась и теперь. /

//с Знаменательно второе, символическое имя Юлии — Элоиза. Оно намекает на известную историю любви Пьера Абеляра и его ученицы Элоизы. Но почему «новая Элоиза»? Да потому, что принцип Сен-Пре: «Если я существую, то я люблю тебя, Юлия» выражает тягу Руссо к реанимации и восстановлению естественности в «чувственности». Подлинность чувств должна быть асоциальной. Интимные порывы красивы и чисты, когда они не имеют табуированных плотин для своих токов. Но это только одна сторона дела. Другая — сложная индивидуальная эротика исповедных чувств Руссо, осязаемость им в себе «комплекса Абеляра». Он, Руссо, — тоже учитель, но уже всего человечества. И не настигает ли его тоже печальная участь Абеляра? Того оскопили разъярённые родственники его ученицы, и из-за такого позорного окалечивания все и повсюду над несчастным философом, поддавшимся зову необоримой природной страсти, жестоко глумились. А чем легче Руссо, если его взглядам не дают признания, а всё опуб- ликованное — повод для разногласий с людьми? Неужели любовь к природе, как и любовь Абеляра к его Элоизе, тоже кем-то запрещена?! Но почему? Вот подсознательный вопрос в Руссо, ответ на который вылился в большое, сложное и довольно интересное художественное произведение. О//;

«Эмиль, или О воспитании» (1762): / По существу, это философско-педагогический роман. В центре повествования — история мальчика-сироты, наследника богатых дворян, которому посчастливилось оказаться объектом педагогического эксперимента. Имя этого ребенка — Эмиль, и он как бы модель воображаемого «воспитанника». А его учитель — сам Руссо, предположивший в себе возраст, здоровье, познания и все таланты, нужные для воспитателя.

0 Свое детство Эмиль проводит в деревне, и так как его не опекают ни лакей, ни гувернантка, то он чужд мысли о своем дворянском превосходстве. Не зная, что такое насилие над волей, Эмиль сохраняет врождённую доброту характера. Чувство внутренней свободы сочетается в нем с ровным, послушным, терпеливым нравом. Крепкий, редко вспыльчивый, чаще нежный, чувствительный мальчик, Эмиль таким останется и впоследствии. 0 Из всей художественной литературы Эмилю рекомендован лишь «Робинзон Крузо» (1719) Даниеля Дефо (ок. 1660 — 1731), и то не ради эстетических достоинств этого романа, а ради полезной идеи: г-ерой усердным трудом и в полнейшем одиночестве создал себе на необитаемом острове благоустроенную жизнь. С Кстати сказать, было что-то уж очень затаённо-потаённое в фундаменте души и натуры Руссо, связанное с книгой «Робинзон Кру-зо» и ей подобными. Его восклицание в «Новой Элоизе»: «О, Ти- ниан, о, Хуан Фернандес!» выдаёт какой-то очень глубоко спрятанный секрет Руссо, его, видимо, самый сильный из «комплексов». Я даже уверен, что здесь и только здесь надо искать все ключи к умонастроениям Руссо. О

0 Отрок Эмиль шаг за шагом осваивает законы общественной действительности. К примеру: незыблемость частной собственности. Однажды Эмиль посеял в саду бобы. Через некоторое время увидел, что бобы вырваны и грядки перекопаны. Садовник Робер еще раньше его посеял на принадлежащем ему участке мальтийские

дыни — то была его земля, был его труд. И то был первый урок, преподанный Эмилю сложившимся в обществе порядком вещей. // В книге много поучений, свежих и даже отличных афоризмов:

Если король позовет тебя, иди служи, будь гражданином.

У вас будет всё, если вы воспитаете граждан. Без этого все, начиная с правителей государств, будут лишь жалкими рабами. Однако воспитать граждан — дело не одного дня, и чтобы иметь граждан-мужей, следует наставлять их с детского возраста.

Всё хорошо, выходя из рук Творца вещей, всё вырождается в руках человека.

Прежде чем жениться, надо знать, каким человеком вы хотите быть, чему хотите посвятить свою жизнь, какие меры хотите принять, чтобы обеспечить хлеб себе и своей семье.

Мой учитель! Вы думали, что знали эту очаровательную девушку. Как вы ошибаетесь! Вы знали мою возлюбленную, мою жену, но вы не знали Софью.

В больших городах развращение начинается вместе с жизнью, а в маленьких — вместе с разумом. Юные провинциалы, научившись презирать счастливую простоту своих нравов, спешат в Париж разделить испорченность тамошних; пороки, украшенные прекрасным названием талантов, единственная цель их приезда; и, сконфуженные по прибытии сознанием, что так отстали в благородной распущенности от парижских женщин, они спешат заслужить репутацию столичных // /;

«Об общественном договоре, или Принципы политического права» (1762): / В этом сочинении ставится, формулируется и обстоятельно ис-следуется тема общества, его основ, закономерностей развития:

Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах. Как совершилась эта перемена? /;

« Чувственная мораль, или Материализм мудрецак / В 1764 г. Руссо намеревался в этом, так и не написанном, произведении разработать идею, могущую оказаться! важным подспорьем для людей добродетельных, но не очень уверенных в себе. Мысль его, взятая концептуально, в сути своих намёток была такой (кстати сказать, совсем не пустой и вовсе не бесперспективной):.

Клймат, времена года, звуки, цвета, мрак, свет, стихии, пища, шум, тишина, движение, покой — всё воздействует на наш организм и, следовательно, на нашу душу; всё это даёт тысячи почти безошибочных способов управлять чувствами, обращаясь к их источнику, и не позволять им господствовать надлами... /;

«Пигмалион» (1770; пьеса): / Сюжет для своего «Пигмалиона» Руссо нашел в «Метаморфозах» Овидия. Французский театр уже имел в своем репертуаре одноактную оперу Рамо под тем же названием, где ожившая статуя возвещает о своем вступлении в жизнь, танцуя сарабанду. У Руссо этот сюжет — повод не для балета, а для глубоких раздумий о художественном творчестве.

Одноактная лирическая сцена Руссо представляет собой сплошной прерывистый монолог, произносимый героем известного мифа. И самое примечательное: речитатив вместо пения, а диалог сльїг шен на фоне оркестра. Хотя Руссо написал к своему сценарию всего два ритурнеля , а двадцать три сочинил лионский купец Орас Куа- нье, малодаровитый композитор-дилетант, хотя текст сценария по уровню неизмеримо выше своего музыкального сопровождения, «Пигмалион» буквально ошеломил публику. Этот небывалый жанр мелодрамы произвел огромное впечатление на всех смотревших и слушавших его во Франции, в Германии, в Италии. Велико открытие, что оркестр способен как бы комментировать и дополнять переживания действующих лиц, причем глубже их самых страстных речей. Своим «Пигмалионом» Руссо внес в драматургию музыку, подчинив ей слово, впервые художник стал героем драмы, и впервые искусство заявило о себе, что логика его неуловима для рассудка. /; «Мечтания одинокого любителя прогулок»', «Исповедь» (1770): /«Исповедь» написана в 1764 — 1770 гг., опубликована лишь после смерти Руссо — частично в 1781-м и полностью в 1788 году. С Это очень мужественный (и одновременно обтайненно искренний!) роман о самом себе для самого себя, чтобы на этом материале понимать, иллюстрировать и обобщать то, что делал с личностью, во что превращал и во что не смог превратить ее век XVIII Э: ¦ Я предпринимаю дело беспримерное, которое не найдет подра-жателя. Я хочу показать своим собратьям одного человека во всей правде его природы, — и этим человеком буду я.

Я один. Я знаю свое сердце и знаю людей. Я создан иначе, чем кто-нибудь из виденных мною; осмеливаюсь думать, что я не похож

ни на кого на свете. Если я не лучше других, то по крайней мере не такой, как они. Хорошо или дурно сделала природа, разбив форму, в которую меня отлила, об этом можно судить, только прочтя мою исповедь.

Пусть трубный глас Страшного суда раздастся когда угодно, я предстану пред Верховным судиёй с этой книгой в руках. Я громко скажу: «Вот что я делал, что думал, чем был. С одинаковой откровенностью рассказал я о хорошем и о дурном. Дурного ничего не утаил, хорошего ничего не прибавил; и если что-либо слегка приукрасил, то лишь для того, чтобы заполнить пробелы моей памяти. Может быть, мне случилось выдавать за правду то, что мне казалось правдой, но никогда не выдавал я за правду заведомую ложь. Я показал себя таким, каким был в действительности: презренным и низким, когда им был, добрым, благородным, возвышенным, когда был им. Я обнажил всю свою душу и показал ее такою, какою ты видел ее сам, всемогущий. Собери вокруг меня неисчислимую толпу подобных мне: пусть они слушают мою исповедь, пусть краснеют за мою низость, пусть сокрушаются о моих злополучиях. Пусть каждый из них у подножия твоего престола в свою очередь с такой же искренностью раскроет сердце свое, и пусть потом хоть один из них, если осмелится, скажет тебе: «Я был лучше этого человека». С Руссо — его дело, жизнь, взгляды и «Исповедь» — это как бы зеркало, в которое философия, смотрясь, одновременно и смот-рится!

Заслуга Руссо и вечное место в философском сонме — это безоглядная искренняя честность и честная искренность. Чтобы пока-зать философию, Руссо показывает Философа и делает это через анатомирование своей личности, своей самости, своей яйности э: ¦ У меня есть только один верный проводник, и я могу на него рассчитывать, — это цепь переживаний, которыми отмечено развитие моего существа, а через них — последовательность событий, ЯВЛЯВШИХСЯ" их причиной или следствием.

Я могу пропустить факты, изменить их последовательность, перепутать числа, но не могу ошибиться ни в том, что я почувствовал, ни в том, как мое чувство заставило меня поступить; а в этом-то главным образом всё дело. Дать историю своей души обещал я, и, чтобы верно написать ее, мне не нужно документов, — мне достаточно, как я делал это до сих пор, заглянуть поглубже в самого себя. /;

«Диалоги: Руссо судит Жан-Жака» (1775 — 1776): / Это тоже еще одна книга Руссо о самом себе. Составлялась она в каком-то лихорадочном состоянии. А написав ее, философ 24 февраля 1776 г. направился к собору Парижской богоматери с целью возложить свое сочинение на алтарь, как бы вручая его самому Всевышнему. И вот тут-то... С ужасом видит Руссо, что вход к алтарю преградила обычно не запиравшаяся решетка, и в этом он тотчас усмотрел роковую примету — «даже Бог от него отвернулся»...

Спустя некоторое время Руссо отнес рукопись философу Этьенну Кондильяку, и тот по прошествии двух недель сообщил ему свое мнение о «Диалогах». Оно было таким, что никак не устроило Руссо, и он решил обратиться к «французской нации». Сделав несколько копий с надписью: «Всем французам, еще сохранившим любовь к истине и справедливости», он раздавал их на улице прохожим. Увы... Его рукопись никто не хотел брать. /

// Написанные в состоянии нервном, со многими признаками душевного недуга, «Диалоги» производят тяжелое впечатление. Их лейтмотив странен и более чем неожиданен. Руссо уже не пытается представить себе мир, каким он должен быть; тот, что есть, безнадёжно плох и вряд ли исправйм когда-нибудь. //

Удручённо и даже как-то беспросветно подводил постаревший Руссо итог своим жизненным делам и стараниям в них:

Если кто-либо, не будучи интриганом, хочет посвятить свои сочи-нения истинному благу родины, тот не должен сочинять их в ее пре-делах.

Если полагать цель жизни в успехе, то гораздо естественнее быть подлецом, чем порядочным человеком.

Жизнь Руссо в последние годы была распределена точно и равномерно. С утра это были ботанические занятия и изготовление подарочных гербариев для знакомых, затем музицирование с сочинением песенок для сборника, названного им «Песни утешения в горестях моей жизни», потом обед... дальше какое-нибудь кафе, где он читал газеты и играл в шахматы... и, конечно же, любимые им всегда и неизменно пешие прогулки в окрестностях Парижа. А вечерами его ждало уединение в парковом домике Эрменонвиля.

2 июля 1778 г., вернувшись домой после продолжительной прогулки, Руссо почувствовал острую боль в сердце и прилег отдохнуть, но вскоре тяжело застонал и упал на пол. Подбежавшая жена (Тереза, или, как он ее называл, «г-жа Рену», именем своего скитальческого псевдонима, когда ему, французу, пришлось жить изгнанником на французской земле) помогла Руссо подняться, но он снова упал и, не приходя в сознание, скончался. Скоропостижная смерть и обнаружение кровоточащей раны на лбу дали пищу для ошеломительной сенсации: быстро распространился слух, что Жан-Жак Руссо покончил жизнс самоубийством.

На маленьком острове («Острове тополей»), расположенном посреди кра-сивого озера в живописном парке, тело Руссо было предано земле; на надгробном камне были высечены слова: «Человек истины и природы»^

Гробница Ж.-Ж. Руссо на тополином острове в Эрменонвиле

В 1794 г., во времена революции, его прах торжественно перевезли в Пантеон.

Нам же, потомкам, Руссо завещал свою надежду, что мы окажемся достойны понимания необходимости обратиться в конце концов к небу с такой молитвой:

Всемогущий Боже! Ты, в чьих руках наши души, избавь нас от наук и пагубйых искусств наших отцов и возврати нам неведение, невинность и бедность — единственные блага, которые могут сделать нас счастливыми и которые в твоих глазах всего драгоценнее.

С Может быть, самым выстраданным для Руссо стало признание:

Нельзя быть добродетельным, не имея религии; я слишком долго держался того ошибочного взгляда, что «можно», но уже отрешился от него. ¦

В этих дорогих для себя словах Руссо успокоился, завершился, нашел опору своей безудержной внутренней мятежности. Он не стал религиозным, не офанатился. Он — нашёлся; сам для себя. Религия — это не вера в Бога. Религия — это почувствование Бога, усмотрение его необходимости, когда начинаешь осознавать себя частью великого целого. Без эгоизма и напыщенного самомнения.

Мы все когда-то уйдем из жизни. И весь вопрос для любого из нас: «Куда?» Того, кто не озаботится этим, трудно, я полагаю, назвать человеком. Руссо посчастливилось узнать и вопрос, и не пройти мимо ответа, э

2 СУДЬБА JJ в отрочестве Руссо стал самоопределяться в ха-

1 ' У ракгере гордом, неукротимом, свободолюбивом. Один из

эпизодов его жизни в этом смысле очень показателен, даже, может быть, главенствующ. Рассказывая о семейном совете на тему, кем ему, юному Жан-Жаку, быть, чем заниматься, Руссо сам биографизирует особенность тех на него воздействий, которые формировали последующий настрой его души:

«После долгого обсуждения моих природных склонностей остановились наконец на том, к чему я меньше всего был способен, и устроили меня к Массерону, городскому протоколисту, чтобы я научился под его руководством полезному ремеслу судебного крючкоАівора, как говорил г-н Бернар. Прозвище это очень не нравилось мне; надежда заработать кучу денег неблагородным путем мало льстила моему гордому нраву; занятие казалось мне скучным, невыносимым; кропотливость работы, подчинение окончательно меня от него отвратили, и я всегда входил в канцелярию с тайным ужасом, возраставшим день ото дня. Массерон, со своей стороны, не слишком мною довольный, относился ко мне пре-зрительно, непрерывно упрекал за вялость, глупость и повторял ежед-невно, что дядя уверял его, будто я знаю, будто я знаю, а на деле я ровно ничего не знаю; что ему обещали славного мальчика, а дали просто осла. Наконец я был с позором изгнан из канцелярии за неспособность, и конторщики Массерона решили, что я гожусь только на то, чтобы орудовать напильником.

Когда, таким образом, мое призвание определилось, меня отдали в учение — однако не к часовщику, а к гравёру. [...] Ремесло само по себе нравилось мне; я очень любил рисовать, работа гравировальным резцом меня занимала, а так как в часовом деле от гравёра не требуется слишком многого, я надеялся скоро достигнуть и в этом искусстве совершенства. Быть может, я добился бы этого, если бы грубость моего хозяина и чрезвычайное притеснение не отвратили меня от работы. Я крал у нее время для занятий того же рода, но имевших для меня прелесть свободы. Я гравировал нечто вроде медалей, которые должны были служить мне и моим товарищам, рыцарскими орденами. Застав меня за этой контрабандной работой, хозяин исколотил меня, говоря, что я упражняюсь в ремесле фальшивомонетчика, так как на наших медалях был герб республики. Могу поклясться, что у меня не было ни малейшего представления о фальшивых деньгах и очень слабое о настоящих. Я лучше знал, как делаются римские ассы , чем наши монеты в три су .

Тирания хозяина в конце концов сделала работу, которую я мог бы полюбить, невыносимой и породила во мне пороки, которые могли бы стать для меня ненавистными: ложь, безделье, воровство. Ничто так ясно не показало мне разницу между сыновней зависимостью и рабским под-чинением, как воспоминание о происшедших во мне за это время переменах. От природы робкий и застенчивый, я из всех недостатков всего более был далек от бесстыдства. Но ведь я наслаждался разумной свободой, которая с тех пор ограничивалась и наконец совсем исчезла. Я был смел у своего отца, свободен у г-на Ламберсье, скромен у своего дяди; я сделался запуганным у своего хозяина и стал потерянным ребенком. [...]

Так достиг я шестнадцати лбт, беспокойный, недовольный всем и собой, без расположения к своему ремеслу, без развлечений, свойственных юности, снедаемый смутными желаниями, плача без причины, вздыхая неведомо отчего и нежно лелея свои химеры, ибо вокруг я не видел ничего равноценного им. По воскресеньям, после проповеди, товарищи приходили за мной и звали порезвиться с ними. Я с удовольствием скрылся бы от них, если б мог, но, вовлеченный в игру, играл с большей горячностью и заходил дальше всякого другого, так что меня трудно было утихомирить и сдержать. Таков был мой характер всегда. Во время прогулок за город я постоянно шел впереди всех и не думал о возвращении, если только другие не думали об этом за меня. Из-за этого я два раза попался: городские ворота оказались запертыми, прежде чем я успел вернуться. Можно себе представить, как досталось мне на другой день; а во второй раз мне был обещан такой приём, если я опоздаю и в третий, что я решил больше не рисковать. Но этот третий раз, которого я так боялся, всё-таки наступил. Моя бдительность была обманута одним проклятым капитаном по фамилии Минутоли, который, когда бывал в карауле, закрывал ворота всегда на полчаса раньше других. Я возвращался с двумя товарищами. В полумиле от города слышу вечернюю зорю; ускоряю шаг; слышу, как бьют в барабан; пускаюсь бежать со всех ног; прибегаю, запыхавшись, весь в поту; мое сердце колотится; издали вижу часовых, — я бегу, кричу сдавленным голосом. Но слишком поздно. Мне оставалось еще сделать двадцать шагов, как подняли первый мост. Я содрогнулся, увидев в воздухе его ужасные рога — мрачное и роковое знамение неотвратимой судьбы, которую открывало передо мной это мгновение.

В первом порыве горя я бросился на откос, кусая землю. Мои товарищи, смеясь над моим несчастьем, тотчас же приняли решение. Я тоже принял своё, но оно было иным. Тут же на месте я поклялся больше никогда не возвращаться к хозяину; и когда на следующий день, в час 'открытия ворот, мои товарищи вернулись в город, я простился с ними навсегда, прося их только предупредить потихоньку моего двоюродного брата Бернара о принятом мною решении».

1749 год... Летом прекращается печатание «Энциклопедии... ». Оно было прервано арестом Дидро, отправленного в Венсеннскую башню, куда обычно заключали за политическую крамолу; из башни он перешел в замок, где хотя бы мог видеться с друзьями и гулять в парке. Однажды Руссо, идя лесом навестить своего друга и случайно имея при себе газету «Меркюрде Франс», прочитал объявление о том, что научное общество в городе Дижоне, именуемое, как тогда принято было, Дижонской академией, выдвинуло тему для сочинения .— «Способствовало ли развитие наук и искусств порче нравов или улучшению их?» Альтернативная фор-мулировка темы поразила Руссо. В уме его молнией сверкнул ответ на поставленный вопрос. Будто ослепленный потоками света, лежал он под дубом без сознания, и, когда очнулся весь в слезах, перед ним открылся новый мир. В состоянии крайнего возбуждения, здесь же, под дубом, Руссо делает наброски ошеломляющих своей непривычностью тезисов... А через некоторое время миру было представлено сочинение «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства среди людей» (1755).

Руссо всегда остро сочувствовал и сопереживал людям. Ему были ненавистны рабство, угнетение, любое попрание человеческого достоинства.

Однажды, будучи у философа Поля Гольбаха, автора книги «Сис-тема природы», где аббат Лепти читал свою бездарную трагедию «Давид и Вирсавия», а слушавшие его чтение Дюкло, Мармонтель, Гельвеций, Рейналь отпускали ему фальшивые комплименты, Жан-Жак, не переносивший, когда даже глупца унижали, вырвал из рук автора рукопись, швырнул ее на пол и закричал: «Уходите, разве вы не видите, что над вами смеются?..»

Или вот такой случай. У вольнодумной актрисы Кино, чьи гости вели разговоры против религии, Руссо прервал эти разговоры гневным восклицанием: «Отсутствующего друга поносить мерзко, а вы поносите вездесущего Бога», — вскочил и, хлопнув дверью, ушел.

Неудивительно, что вследствие такой переамплитудной манеры по-ведения за Руссо закрепились клички: «маленький хам», «босяк» и тому подобные.

В мае 1778 г. маркиз Рене Луи де Жирарден представил в распоря-жение Руссо особняк в Эрменонвиле, вблизи Парижа. Переселившись в это прекрасное предместье, Руссо продолжал вести прежний образ жизни: совершал утренние прогулки, встречался со знакомыми и почитателями. У старого, ослабевшего Руссо, ушедшего в глубь своих переживаний, состоялась памятная встреча с человеком, которому через де-сять с небольшим лет предстояло стать знаменитым политическим деятелем Франции, вождем Великой французской революции. В Эрменонвиле его сумел ра-зыскать невзрачный на вид юноша в потрёпанном платье, с умными выразительными глазами, излучавшими глубокое благоговение. Это был Максимильен Мари Изидор де Робеспьер (1758 — 1794).

Хотя Руссо не дожил всего десяти лет до Великой французской революции (1789 — 1794 гг.), он был и стал ее пря- Робеспьер в юности мой теоретической предтечей, ибо провозгласил и обосновал право народов на восстание против тирании, деспотизма и угнетения:

¦ Пока народ вынужден повиноваться и повинуется, он поступает хорошо; но если народ, как только получает возможность сбросить с себя ярмо, сбрасывает его, — он поступает еще лучше, ибо, возвращая себе свободу по тому же праву, по какому ее у него похитили, он либо имеет все основания вернуть ее, либо же вовсе не было оснований ее у него отнимать. / Во Франции в своё время не без основания говорили, что если бы не было Руссо, не было бы и революции.

А какой была Франция в то время, можно узнать от автора коме-дии «Недоросль» русского писателя Дениса Ивановича Фонвизина (1745 — 1792), который посетил страну за десять лет до народного взрыва. Фонвизин рассказывал, что на каждой станции его окружали нищие и просили хлеба. Положение здешних крестьян, по его мнению, было даже более тяжелым, чем в России. В городах Франции тысячи ремесленников, не принадлежавших к цехам, прозябали. Отчаяние и бедность толкали людей к крайним формам проявления недовольства. /

Байрон: Он стал вещать, и дрогнули короны,

И мир таким заполыхал огнём, Что королевства, рушась, гибли в нём. Не так ли было с Францией, веками Униженной, стонавшей под ярмом, Пока не поднял ярой мести знамя Народ, разбуженный Руссо с его друзьями?

Робеспьер:

«Бессмертный Жан-Жак! Ты научил меня познать себя. Старое зда- ниє рушилось; на развалинах его поднялся портик нового здания, для построения которого я, благодаря тебе, принёс и свой камень».

Вольтер:

«Руссо можно сравнить с Диогеном Синопским, но иногда он выражает свои мысли, как Платон».

Екатерина II:

«Особенно не люблю я эмильевского воспитания: не так думали в наше доброе старое время... я и держусь этого опыта и никогда не подвергну никого из своих драгоценных отпрысков этим сомнительным и неубедительным опытам».

JI. Н. Толстой:

«Руссо был моим учителем с 15-летнего возраста. Руссо и Евангелие — два самые сильные и благотворные влияния на всю мою жизнь».

Андре Моруа (биографический этюд «Жан-Жак Руссо»; 1964 г.): «Скромный, несчастный, неизвестный, оригинальный к 40 годам

Руссо достиг прочного положения. Светские дамы гордились тем, что открыли новый талант. Затем к нему пришел и успех — то, что люди меньше всего прощают. Гримм, Дидро, которых Руссо считал самыми верными друзьями, вынуждены были выслушивать похвалы в его адрес. Мельхиор Гримм (1723 — 1807; немецкий литературный критик. — П. Т.), живший тогда в Париже, страшно злился; Дени Дидро, совсем не злой, не мог простить автору «Эмиля» его христианства. Тот факт, что длительное знакомство с энциклопедистами укрепило веру Руссо, вместо того чтобы ее поколебать, мешал всему их кругу в успешной пропаганде атеизма. Но что значило для «женевского гражданина» христианство, когда сам он следовал то той, то другой религии! Протестант, затем католик, потом снова протестант, Руссо предпочитал исповедовать свою собственную веру — «веру савойского викария», освобождённую «от пустословия». Ее независимость, достойная уважения, хотя и опасная, вооружила против него и иезуитов, и пасторов».

„ її ¦ Я всегда восхищался могуществом природы, умирот-

о. У HliJblirlili)) u ,

у воряющеи самые неистовые страсти, и презирал философию за то, что она не может оказать на человеческую душу то влияние, какое оказывает череда неодушевлённых предметов. ¦ Взгляните на книги философов со всей их высокопарностью — они ничтожны по сравнению с Евангелием.

О, мудрость, милая химера, Ты обольстительный обман. Твоей божественною мерой Нам жребий заблуждаться дан. Одев тебя по нашей моде, Под маской, свойственной природе Людских блаженнейших утех, Мы слабость нашу покрываем И словом «мудрость» называем . Своих влечений сладкий грех.

(Пёр. М. М. Замаховской) ¦ Я вижу в мире ту цельность замысла, которая подсказывает мне Еди-ное начало.

Некая воля приводит в движение Вселенную и одушевляет природу. Я думаю, что мир управляется могущественной и мудрой силой.

Вечна ли материя, или сотворена, есть ли в ней пассивное начало, или нет, во всяком случае, несомненно, что целое едино и возвещает о едином разуме; так как я не вижу ничего, что не было бы упорядочено в той же системе и не содействовало бы той же цели, именно сохранению целого в установленном порядке... это бытие, активное через самого себя... словом, которое движет Вселенной и управляет всеми вещами, я называю Богом.

Наши истинные учителя — опыт и чувство.

Существовать — значит чувствовать, ибо чувства стоят несравненно выше разума.

Смешно ли думать, что всё создано для меня, если я — единственное существо, которое знает, что всё имеет отношение ко мне?

Причина, определяющая суждения, — в самом человеке.

Во всяком животном я вижу лишь хитроумную машину, которую природа наделила чувствами, чтобы она могла себя сама заводить и ограждать себя, до некоторой степени, от того, что могло бы ее уничтожить...

Культ, которого требует Бог, есть культ сердца.

Бога нельзя ни слышать, ни видеть, ни осязать; его можно познать лишь из его дел.

Если бы я не имел иного доказательства нематериальности души, кроме торжества злого и угнетения справедливого в этом мире, то уже это одно не позволило бы мне сомневаться в ней... Я слишком хорошо чувствую по, милости своих пороков, что человек живет лишь наполовину в течение своей жизни и что жизнь души начинается только со смертью тела.

Добродетельная и честная жизнь... Вот истинная религия, единствен-ная, не допускающая ни злоупотреблений, ни нечестия, ни фанатизма. Пусть себе проповедуют еще более возвышенные религии, я не признаю никакой другой.

По удивительной диалектике истории религия бедных и страдающих стала религией тех, кто считает нищету и страдания вечным божественным порядком.

Христианство проповедует лишь рабство и зависимость. Его дух слишком благоприятен для тирании, чтобы она постоянно этим не пользовалась. Истинные христиане созданы, чтобы быть рабами; они это знают, и это их почти не тревожит; сия краткая жизнь имеет в их глазах слишком мало цены.

Но почему... стало выгоднее притворяться и быть не таким, каков ты есть на самом деле?

Природа желала предохранить человека от науки, и трудности образования — не наименьшее из ее благодеяний.

Сомнительно, чтобы даже при усиленных занятиях можно было бы воспитать разумного человека.

Из письма Руссо Дешану:

...Предположение ваше о том, будто в вашем труде заключается исти- на, свойственно не вам одному, — оно присуще всем философам. Именно поэтому они публикуют свои книги, а между тем Истина всё еще не открыта.

Истина, которую я люблю, не столько метафизична, сколько моральна. Я люблю истину, ибо ненавижу ложь, — в этом я не могу быть непоследовательным, не будучи недобросовестным. Я бы любил также и истину метафизическую, если бы полагал, что она доступна; но мне никогда не приходилоеь встречать ее в книгах, и, разочаровавшись в возможности отыскать ее в них, я пренебрегаю их поучениями, будучи убежден, что истина, полезная для нас, много ближе к нам и что для отыскания ее вовсе не требуется столь сложный научный аппарат.

Истина не ведёт к богатству, а народ не даёт ни кафедр, ни пенсий.

Отказаться от своей свободы — это значит отказаться от своего человеческого достоинства, даже от его обязанностей.

Что бы там ни говорили моралисты, а разум человеческий всё же многим обязан страстям, которые, по общему признанию, также во многом ему обязаны.

... Дикий человек, который, блуждая в лесах, не обладал трудолюбием, не знал речи, не имел жилища, не вёл ни с кем войны и ни с кем не общался, не нуждался в себе подобных, как и не чувствовал никакого желания им вредить, даже, может быть, не знал никого из них в отдельности, был подвержен лишь немногим страстям и, довольствуясь самим собою, обладал лишь теми чувствами и познаниями, которые соответствовали такому его состоянию; ощущал только действительные свои потребности, смотрел лишь на то, что, как он думал, представляло для него интерес, и его интеллект делал не большие успехи, чем его тщеславие. Если случайно делал он какое-нибудь открытие, то тем менее мог он кому-нибудь о нём сообщить, что не знал даже собственных детей. Искусство погибало с изобразителем. Не было ни образования, ни прогресса, бесполезно множились поколения; и так как каждое из них отправлялось от той же точки, то целые столетия протекали в той же первобытной грубости; род был уже стар, а человек всё еще оставался ребенком...

Но с той минуты, как один человек стал нуждаться в помощи другого, как только люди заметили, что одному полезно иметь запас пищи на двоих, исчезло равенство, появилась собственность, труд стал необходи-мостью; и обширные леса превратились в радующие глаза нивы, которые надо было орошать человеческим потом и на которых вскоре были посеяны и выросли вместе с урожаем рабство и нищета.

[...] Положение и участь каждого человека определяются не только размерами его имущества и его способностью приносить пользу или наносить вред, но его умом, красотою, силою или ловкостью, заслугами или дарованиями; а так как одни только эти качества могли принести уважение, то вскоре потребовалось иметь эти качества или делать вид, что ими обладаешь.

[...] Ненасытное честолюбие, страсть к увеличению относительных размеров своего состояния, не так в силу действительной потребности, как для того, чтобы поставить себя выше других, внушает всем людям низкую склонность взаимно вредить друг другу, тайную зависть, тем более опасную, что, желая вернее нанести удар, она часто рядится в личину благожелательности, словом, состязание и соперничество, с одной стороны, противоположность интересов — с другой, и повсюду — скрытое желание выгадать за счет других. Все эти бедствия — первое действие собственности и неотделимая свита нарождающегося неравенства.

[...] Остальные люди, оставшиеся ни с чем, так как слабость или беспечность помешали им, в свою очередь, приобрести земельные участки, стали бедняками, ничего не потеряв; всё изменилось вокруг них, но сами они не изменились и оказались вынужденными получать или похищать средства к существованию из рук богатых; и отсюда начали возникать, в зависимости от различий в характерных особенностях тех и других, господство и порабощение или насилие и грабежи. Богатые, со своей стороны, едва успев познать наслаждение властью, стали вскоре презирать всех остальных, и, используя своих прежних рабов, чтобы подчинить себе новых, они только и помышляли о покорении и о пора-бощении своих соседей, подобно тем голодным волкам, которые, раз отведав человеческого мяса, отвергают всякую другую пищу и бросаются только на людей.

Таким образом, самые могущественные или самые бедствующие обратили свою силу или свои нужды в своего рода право на чужое имущество, равносильное в их глазах праву собственности, и за уничтожением равенства последовали ужаснейшие смуты; так несправедливые захваты богатых, разбои бедных и разнузданные страсти и тех и других, заглушая естественную сострадательность и еще слабый голос справедливости, сделали людей скупыми, честолюбивыми и злыми. Начались постоянные столкновения права сильного с правом того, кто пришел первым, которые могли заканчиваться лишь сражениями и убийствами. Нарождающе- ¦ еся общество пришло в состояние самой страшной войны: человеческий род, погрязший в пороках и отчаявшийся, не мог уже ни вернуться назад, ни отказаться от злосчастных приобретений, им сделанных; он только опозорил себя, употребляя во зло способности, делающие ему честь, и сам привёл себя на край гибели.

¦ До тех пор пока люди довольствовались своими убогими хижинами, пока они ограничивались тем, что шили себе одежды из звериных шкур с помощью древесных шипов или рыбьих костей, украшали себя перьями и раковинами, расписывали своё тело в различные цвета, совершенствовали или украшали свои луки и стрелы, выдалбливали с помощью острых камней какие-нибудь рыбачьи лодки или грубые музыкальные инструменты, словом, пока они были заняты лишь таким трудом, который под силу одному человеку, и только такими промыслами, которые не требовали участия многих рук, они жили, свободные, здоровые, добрые и счастливые, насколько они могли быть такими по своей природе и продолжали в отношениях между собой наслаждаться всеми радостями общения, не нарушавшими их независимость.

V О Что ж, Руссо трудно не поддержать, может быть, не столько в его мыслях, сколько в их пафосе и обеспокоенной направленности. Люди, созидая свой прогресс, действительно отдаляются от природы. Уже сегодня мы можем купить аудиокассету или компакт-диск с трелями птиц, а в магазине обстановки интерьера приобрести электронного попугая. Но ведь именно это когда-то прозорливо и предостерегающе предвидел Руссо:

¦ Я убежден, что в недалёком времени в садах не захотят иметь ничего такого, что бывает в природе, не пожелают видеть в них ни травы, ни кустов, ни деревьев, а лишь фарфоровые цветы, фарфоровые мандарины, трельяжи, песочек разных цветов и прекрасные, ничем не наполненные вазы. ¦ И потому вряд ли так уж прав Вольтер, которому эта сторона в мыслях Руссо почему-то показалась чрезмерной и даже неправомерной: Вольтер:

«Когда читаешь написанное вами, то трудно отказаться от желания встать на четвереньки...»

И еще из переписки Вольтера с Руссо, относящейся к 1755 году: «Вы единственный, кто употребил столько ума, чтобы постараться сделать нас животными...»

Заявляя принцип «назад к природе», «назад к первобытной идиллии», Руссо вовсе не буквален, как это может кому-то показаться, а только и исключительно иносказателен. Привлечь внимание людей можно басней, как это делал Эзоп; притчей, как это было у Лао-цзы, Конфуция, Будды, Иисуса Христа; парадоксальной логикой, что особенно заметно у Зенона Элейского и Горгия из Леонтин.

Руссо же выбирает другой путь. Его излюбленный приём влияния на людей — эпатаж. Может быть, близкий к «скандалу», но всё же достаточно умеренный и осторожный, чтобы не вылиться в шокирующую вычурность.

Педалируя свою взывательность, резко вычерчивая акцентность, философ хочет пробудить в остальных присущий людям гуманизм, учитывая и не заблуждаясь относительно того, что последнему больше присуще замирать, чем пробуждаться, э

Хотя в состоянии общественном человек и лишается многих преимуществ, которыми он обладает в естественном состоянии, но зато он приобретает гораздо большие преимущества — его способности упражняются и развиваются, мысль его расширяется, чувства его облагораживаются, и вся его душа возвышается до такой степени, что, если бы злоупотребления новыми условиями жизни не низводили его часто до состояния более низкого, чем то, из которого он вышел, он должен был бы беспрестанно благословлять счастливый момент, вырвавший его навсегда из прежнего состояния и превративший его из тупого и ограниченного животного в существо мыслящее, в человека.

Народы поставили над собою правителей, чтобы защитить свою свободу, а не для того, чтобы обратить себя в рабов.

Об общественном договоре... Он сводится к следующим положениям:

Л Каждый из нас передаёт в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность и все свои силы, и в результате для нас всех вместе каждый член превращается в нераздельную часть целого.

Л Люди все вместе соглашаются подпасть под такую форму ассоциации, которая защищает и ограждает всею общею силою личность и имущество каждого из членов ассоциации и благодаря которой каждый, соединяясь со всеми, подчиняется, однако, только самому себе и остаётся столь же свободным, как и прежде, д Немедленно вместо отдельных лиц, вступающих в договорные ас-социации отношения, этот акт создаёт условное коллективное Целое, состоящее из стольких членов, сколько голосов насчитывает общее собрание. Это целое получает в результате такого акта своё единство, свое общее Я, свою жизнь и волю. Это лицо юридическое, образующееся, следовательно, в результате объединения всех других, некогда именовалось Гражданскою общиной, ныне же именуется Рес-публикою, или Политическим организмом: его члены называют этот Политический организм Государством, когда он пассивен, Сувереном, когда он активен, Державою — при сопоставлении его с ему подобными. Что до членов ассоциации, то они в совокупности получают имя народа, а в отдельности называются гражданами как участвующие в верховной власти и подданными как подчиняющиеся законам Государства.

Политический организм, так же как организм человека, начинает уми-рать с самого своего рождения и несёт в себе самом причины разрушения.

Об «общем праве»:

Люди могут избавиться от рабства, объединившись с другими людьми, образовав «сумму сил», подчинив их одному движителю, который заставит их действовать согласно.

Этот единый движитель — общая воля (volonte general). Каждый из нас обязан подчиняться общей воле, которой он вручил свою свободу. Выполнение условий заключенного договора настолько серьезно и важно, что ежели кто-то отказывается подчиниться, то ему придется считаться с тем, что он будет принуждён к этому всеми силами, имеющимися в распоряжении общества. И это будет не что иное, как то, что его силою : принудят быть свободным.

О Я бы добавил: силою принудят быть свободным от самого себя, э

«Общая воля» воплощает в себе суверенитет народа. Она производит законы. Цель законов — достижение общего блага. В различении добра и зла, в определении «блага» общая воля не ошибается. Царит общественная гармония: действуя по закону, каждый действует на пользу всем другим людям и в то же время благодаря посредству общей воли на пользу самому себе.

Воля народа воплощается в законодательной власти, сила его — в исполнительной. Исполнительная власть, т. е. правительство, — это по- средующий организм для связи между подданными и сувереном, т. е.

общей волей. Дело правительства — исполнение законов, поддержание свободы как гражданской, так и политической.

Особое внимание должно быть обращено на то, что правительство не суверенно. Суверен — народ, общая воля которого воплощена в законодательстве. Правительство — рабочий аппарат общей воли, орудие исполнения законов. В ту минуту, когда правительство узурпирует суверенитет, общественное соглашение разорвано, и все простые граждане уже принуждены, а не обязаны повиноваться.

О равенстве... Под этим словом не следует понимать, что все должны обладать властью и богатством в совершенно одинаковой мере.

¦¦ Говорят, что такое равенство — химера, плод мудрствования, не могущие осуществиться на практике. Но если зло неизбежно, то разве из этого следует, что его не надо по меньшей мере ограничивать?! ¦ О То есть, по мысли Руссо, уж если равенство не достижимо, то пусть хотя бы неравенство людей не будет тотальным и абсолютным. Э

Основным законом государственного устройства должно быть равенство. Всё должно подчиняться равенству, вплоть до самой власти, которая устанавливается лишь для того, чтобы его защищать.

Нужно, чтобы все имели средства к существованию.

Благодаря изучению истории нравов я увидел, что всё коренным образом связано с политикой и, как бы ни старались это изменить, каждый народ будет только таким, каким его заставляет быть природа его государственного устройства.

Народы поставили над собою правителей, чтобы защитить свою свободу, а не для того, чтобы обратить себя в рабов.

Давая законы отечеству, правитель должен оставить власть: если тот, кто властвует над законами, не должен властвовать над людьми, то и тот, кто повелевает людьми, не должен властвовать над законами.

Если бы существовал народ, состоящий из богов, то он управлялся бы демократически. Такое совершенное правительство не годится для людей.

Нынешнее общество... Каждый беспрестанно противоречит себе, но никто не находит это дурным. Есть принципы для разговоров, а другие для применения в жизни; противоречие между ними никого не возмущает, — по общему убеждению, они не должны согласовываться между собою; даже от писателя, особенно же от моралиста, не требуют, чтобы он говорил то же, что пишет в своих книгах, и действовал так, как говорит.

Если бы у народа были отняты все короли и философы, то это осталось бы незаметным и дела бы не пошли от этого хуже.

Знатные сословия, заявляющие о своей пользе для остальных, полезны только для самих себя в ущерб остальным. Мы приближаемся к кризису и веку революций. Кто может ответить на вопрос о судьбе правителей и их окружения? Всё, что сделано людьми, люди могут разрушить: нет неизгладимых свойств, кроме тех, которыми наделяет природа, а природа не создаёт ни государей, ни богачей, ни вельмож. Что же будет делать в унижении какой-нибудь сатрап, который воспитан только для величия? Что же будет делать в нищете и любой наугад взятый мытарь, умеющий жить только золотом?.. Счастлив тот, кто сумеет во времена потрясений расстаться с состоянием, которое рассталось с ним, и остаться человеком наперекор судьбе!

Народы! Знайте раз и навсегда, что природа хотела сберечь вас от наук, подобно тому, как мать вырывает из рук своего ребенка опасное оружие. Все скрываемые ею от вас тайны являются злом, от которого она вас охраняет, и трудность изучения составляет одно из немалых ее благодеяний. Люди испорчены, но они были бы еще хуже, если бы имели несчастье родиться учеными.

Помочь разуму восторжествовать над предрассудками — безумная надежда...

Науки и искусства обязаны своим происхождением нашим порокам.

Все культурные народы всегда развращены, все невежественные — добродетельны...

Искусство и литературу необходимо использовать в качестве средств излечения от болезней, ими же причиняемых.

Правда выше лжи, и лучше уважать человека, чем обожать его.

Самым близким к естественному состоянию из всех тех занятий, которые способны обеспечить существование человека, является труд его рук. Из всех общественных положений самое независимое от судьбы и от людей — положение ремесленника. Когда руки работают больше, чем голова, то пусть это и не приведет к богатству, зато гарантированно даст возможность обойтись без него.

Великий секрет воспитания — в умении добиться того, чтобы телесные и умственные упражнения всегда служили отдыхом одни для других.

Знаете ли вы самое верное средство сделать вашего ребенка несчастным? Это приучить его ни в чём не знать отказа... Сначала он потребует трость, которую вы держите; потом ваши часы; потом птицу, которая летает; потом звезду, которая сияет на небе; он будет требовать всё, что увидит; не будучи богом, как вы его удовлетворите?

Важно знать не то, что есть, а то, что полезно, и в первую очередь те предметы, которые развивают внимание и любовь к природе.

Из доступных нам знаний одни ложны, другие бесполезны, третьи служат пищей для гордости того, кто ими обладает. Лишь незначительное есть число тех, которые действительно способствуют нашему благополучию.

Суеверие — один из ужаснейших бичей рода человеческого.

/ О Что тут скажешь, разве что повторить известнейшее — «В каждом веке своё средневековье»^ Люди были и будут людьми, незнание чего-то будет сопровождать их, и это значит, что иллюзорные возлага- ния неискоренимы.

Вопрос в другом. Отчего философы так настойчиво хотят очистить и освободить нас от всего, что и есть в нас сущность человеческая? Почему они скоры в приговорах и столь нетерпеливы в наставлениях?

Я полагаю, что здесь имеет место один весьма существенный момент. Скажем, острота есть в любом предмете: обстругайте кончик карандаша или краешек веточки и вы убедитесь в этом. У острого есть важное свойство — оно легко входимо. Если так, то огрубление смысла мысли до утончения и заострения ее подсмысла — обязательный и необходимый атрибут доходчивости сказанного.

Но не следует ли из этого, что должен быть некий вид обратно- с т и? Механизм восстановления прочитанного и услышанного в пер-воначало исходного содержания и соответственного значения.

Приняв подобное, мы, очевидно, должны пойти и дальше. То есть сказать: философы правы не тем, что говорят, а тем, что в говорении не открывают. Неосознанно, непроизвольно они, путая нас акцентами, главное всё же оставляют себе. Плавающая рыба прекрасна, но вкус ее — а что она без него?! — скрыт в сковородке. По всей вероятности, в этом образе есть нечто важное для понимания философии: наше проникновение в представляемое нуждается в препарировании. Это как в случае со спиральной пружиной: она видна не тогда, когда на нее смотришь, а когда растягиваешь в ленту — большая полнота взора здесь еще больше дополняется почувствованием упругости, ее сопротивляемости нам и нашим преодолением ее.

Отсюда прямо и однозначно вытекает: кто хочет философствовать,- не может и не должен смотреть на философа его глазами. Это во- первых. А во-вторых, универсальным приёмом, приближающим усвоение к адекватности, должна быть инверсия — параллельная, по-следовательная, смешанная. А еще лучше — хаотичная: сколько бы ни дотрагивался кто до клубка, всё равно нитка под пальцем ведёт в обе стороны и... под непредсказуемым углом.

Ну, а теперь о Руссо. Что же он хотел-сказать своим высказыванием? Да ничего, кроме как обозначить в некий миг времени одну из черт в своих почувствованиях. Конечно, он против суеверия. Это так. Теперь это и мы знаем. Только что до того суеверию? И потом: как широко ни раскрывай глаза, глядя на всё вокруг, день-то всё равно закончится...

Деяния философа похожи на ветер от веера: ведь этот есть не то, что он должен быть, а то, что бывает, когда быть не может. О /

Странно мы живём... Мои братья хотят построить своё счастье на моей беде... Самая дикая пустыня для меня милее общества злых, которое питается ненавистью и предательствами.

Теперь разврат повсюду одинаков; по всей Европе нет ни нравственности, ни добродетели.

Не будь людской несправедливости, зачем понадобилась бы нам юриспруденция?

Производя и питая детей, отец исполняет этим только третью часть своей задачи. Он должен роду человеческому дать людей, обществу — общественных людей, государству — граждан. Всякий человек, который может платить этот тройной долг и не делает этого, виновен и, может быть, более виновен, если платит его наполовину. Кто не может выполнить обязанности отца, тот не имеет права быть им.

Один только урок нравственности годен для детства и в высшей степени важен для всякого возраста — это не делать 'никому зла.

4 МЬІСЛИІ Н Тысячи путей ведут к заблуждению, к истине только У один.

и Жить — это не значит дышать, это значит действовать. Не тот человек

больше всего жил, который может насчитать больше лет, а тот, который больше всего чувствовал жизнь, и От покойного господина де Фонтенеля мне пришлось слышать, что никогда книга не приносила своему автору столько радости, сколько горя. До сорока лет я был благоразумен. В сорок лет я взялся за перо, но откладываю его, не достигши пятидесяти и проклиная каждодневно тот злополучный день, когда неразумная гордость заставила меня взяться за перо, когда прахом пошли мое благополучие, мой покой, мое здоровье... и Уединение пробуждает любовь к людям, неназойливый интерес к ним. и Никогда незнание не делает зла; пагубно только заблуждение. Заблуж-даются же люди не потому, что не знают, а потому, что воображают себя знающими.

и Мне известны только три орудия, при помощи которых можно влиять на нравы народа: сила закона, власть общественного мнения и привлекательность наслаждения, и Час работы научит больше, чем день объяснения, и Вся нравственность человека заключается в его намерениях, и Доброе — это прекрасное в действии.

и Единственное искусство быть счастливым — сознавать, что счастье

твое в твоих руках, и Нельзя обесчестить того, кто не страшится смерти, и Самые большие подвиги добродетели были совершены из любви к отечеству.

и Иногда удар не попадает в цель, но намерение не может промахнуться, и Мы рождаемся слабыми — нам нужна сила; мы рождаемся беспомощными — нам нужна помощь; мы рождаемся бессмысленными — нам нужен рассудок. Всё, чего мы не имеем при рождении и без чего не можем обойтись, ставши взрослыми, дано нам воспитанием, и Обращайтесь с вашим воспитанником соответственно возрасту... Не допускайте у него даже мысли, что вы претендуете на какую-то власть над ним.

и Первое правило: сердцу человеческому свойственно ставить себя на место не тех людей, которые счастливее нас, но только тех, которые больше нас заслуживают жалости, и Страдать — это первое, чему должен научиться ребенок, это то, что

ему нужнее всего будет знать, и Счастье — это неизменное состояние, не розданное для человека в этом мире. Всё на земле — в непрерывном течении, которое не позволяет ничему принять постоянную форму. Всё изменяется вокруг нас. Мы изменяемся сами, и никто не может быть уверен, что завтра будет любить то же, что любит сегодня. Поэтому все наши мысли о счастье в этой жизни оказываются химерами, и Так как шаг к добру — это не делать зла, то первый шаг к счастью — это не страдать.

и Если истинное счастье принадлежит мудрецу, то это потому, что из

всех людей он один, у которого судьба меньше всего может отнять, и Самым счастливым бывает тот, кто наименее терпит горе; самым не-счастным — тот, кто меньше всего испытывает удовольствия.

в Чистый горный воздух — истинная причина перемены в моем душевном состоянии, причина возврата моего давно утраченного спокойствия. В самом деле, на горных высотах, где воздух чист и прозрачен, все испытывают одно и то же чувство, хотя и не всегда могут объяснить его, — здесь дышится привольнее: тело становится как бы легче, мысль яснее; страсти не так жгучи, желания спокойнее. Размышления принимают какой-то значительный и возвышенный характер, под стать величественному пейзажу, и порождают блаженную умиротворённость, свободную от всего злого, всего чувственного.'Как будто, поднимаясь над человеческим жильем, оставляешь все низменные побуждения; душа, приближаясь к эфирным высотам, заимствует у них долю незапятнанной чистоты. Делаешься серьезным, но не печальным; спокойным, но не равнодушным; радуешься, что существуешь и мыслишь; все слишком пылкие желания притупляются, теряют мучительную остроту, и в сердце остаётся лишь легкое и приятное волнение, — вот как благодатный климат обращает на счастье человека те страсти, которые обычно лишь терзают его. Право, любое сильное волнение, любая хандра улетучатся, если поживёшь в здешних местах; и я поражаюсь, отчего подобные омовения горным воздухом, столь целительные и благотворные, не прописываются как всесильное лекарство против телесных и душевных недугов:

Qui поп palazzi, поп teatro о loggia, Ma'n lor vece un'abete, un faggio, un ріпо Tra l'erba verde e'l bel monte vicino Levan di terra al Ciel nostr'intelletto.

в Весьма опасаюсь, как бы тот, кто с первого знакомства обходится со мною так, будто мы дружны двадцать лет, не обошелся бы со мною двадцать лет спустя, как с незнакомцем, попроси я его о важной услуге, в Все страсти хороши, когда мы владеем ими; все дурны, когда мы им подчиняемся.

в Больше всего следует опасаться тех страстей, которые обманывают, вместо того чтобы неволить, и побуждают нас без нашего ведома делать не то, чего мы желаем, в Первая награда справедливости — это сознание, что мы поступили справедливо.

в Если общественная польза не сделала правилом нравственную справедливость, она может сделать из закона орудие политического тиранства, как это часто и бывало, в Благо ли спокойствие? В темнице, к примеру, живут спокойно, но разве из этого следует, что там хорошо? Греки, запертые в пещере . циклопа, жили там спокойно в ожидании, когда придет их очередь быть съеденными.

в Совесть! Совесть! Божественный инстинкт, бессмертный голос, вер- . ный руководитель существа невежественного и ограниченного, равно разумного и свободного; непогрешимый судья добра и зла, делающий человека подобным Богу! Без тебя не чувствую в себе ничего, что возвышало бы меня над животными, в Тот лжёт, кто утверждает, что не боится смерти. Всякий человек страшится умереть; это великий закон чувствующих существ, без которого все смертные организмы вскоре подверглись бы уничтожению, в Человек очень силён, когда довольствуется тем, что он есть, и очень

слаб, когда хочет подняться выше человечества, в Кто хочет быть свободным, тот действительно свободен, в Пусть лучше бурная свобода, чем безмятежное порабощение.

О И почему это люди любят говорить о свободе?! Причем не только закованные или находящиеся под тем или иным игом, но и насильники, и тираны, и деспоты. Вот даже фанатичный защитник единоличия — Джироламо Савонарола (1452 - 1498) тоже не остался в стороне и известен своим афоризмом: «Истинная свобода дороже золота и серебра».

Конечно же, не дороже! Ибо это эквиваленты. Да такие, которые неотрывно взаимозависимы. Свобода обеспечивает человеку дорогу к богатствам, а они, богатства, умеют прокладывать путь к свободе.

Так что же тогда свобода? Свобода — это гарантия Жизни моей жизни. Потому-то мы, пока живы, должны и вынуждены говорить о том, без чего нас сразу не станет, если его не будет.

Несвобода — это всё еще свобода: просто ограничения начинают быть заметными. И вот только не свобода нам опасна. Не свободное не может жить, ибо ему запрещены проявления.

Кстати, порабощение вовсе не есть средство подавления активности человека. Скорее, наоборот. И тому есть немало примеров. Я думаю, что сжатие пружины не столько сдавливает ее, сколько освобождает: она тогда-то по-настояшему и является пружиной. Э в Отказаться от свободы — значит отказаться от человеческого достоинства, от прав человечества, даже от его обязанностей.

С) Вряд ли. Понятие «свободы» — порождение пребывания в совокупности, в среде, в чёмтости. Поэтому широкое, зарамочное, толкование свободы более направлено на самовыталкивание человека из среды себе подобных, нежели вовлечение его туда. К общению в обществе более приспособлен тот, кто менее ориентирован на «свободу» как «не хочу» и более нацелен на «свободу» как «согласен».

Требующий свободы, видимо, требует не столько ее, сколько тех или иных прав, то ли лично для себя, то ли для тех, кто, опять же, получив права для себя, поделится ими с ним.

Так не следует ли отсюда, что свобода — это не то, что соотно- сится с необходимостью, ибо необходимость потому и необходимость, что необходима, в смысле, что ее не обойдешь, а то, что измеряет и оценивает степень нашего (для каждого из нас в каждый данный момент времени) /нами усвоенного или нами присвоенного/ общественного потенциала.

«Не моё» во «мне», его величина, полнота, продолжительность и отданность в мою подконтрольность и есть для меня (и для других касательно меня) моя свобода.

Человек тем свободнее, чем меньше в нём претензий на свободу. И пусть ни для кого не будет, не станет откровением, что каждый наш шаг в сторону свободы — это, по-другому, прыжок в сторону конфликтности, враждебности.

Люди уходят и люди приходят. Их личностные границы в социальной среде непрерывно подвижны. Но узор взаимосвязи задаётся не нами, а задан нам. В момент же волевого перераспределения, т. е. в час свободы, мы реализуем торжество своей беды и ничего иного не находим, кроме как несчастий на свою голову. Э и Роскошь, может быть, необходима для того, чтобы дать кусок хлеба

нищим; но если бы не было роскоши, то не было бы и нищих, и Самолюбие — вот источник и начало всех наших страстей; оно рождается вместе с нами и не оставляет нас до последней минуты жизни, и Самолюбие очень похоже на наполненный ветром воздушный шар, из

которого вырывается буря, лишь только уколешь его. и Чрезмерная радость вызывает скорее слезы, чем смех, и Везде, где приятное заменяют полезным, приятное почти всегда на этом выигрывает.

и Никогда, говорят философы, правда не вредит людям: это есть сильное доказательство того, что они говорят неправду, и Если бы мы ненавидели порок столько же, сколько любим наслаждения, мы так же воздерживались бы легко от соблазняющего нас греха, как и от смертельного яда в любимом блюде, и Воображение не украшает более ничего из того, чем мы овладели; ослепление прекращается, как только начинается наслаждение, и Кто осторожнее в своих обещаниях, тот точнее в их исполнении, и Я не знаю большего недруга людей, чем «всеобщий друг», который, будучи всегда в восторге от всего, постоянно поощряет злых и своей преступной снисходительностью льстит порокам, порождающим неурядицы в обществе, и Ничто так неизменно не влечет за собой неблагодарности, как одолжения, за которые никакая благодарность не была бы достаточно велика, и Вся наша мудрость состоит из рабских предрассудков, все наши обычаи — не более как подчинение, стеснение, принуждение, и Вообще люди малознающие много говорят, а те, которые много знают, говорят мало.

и Влияние красноречия живое, но моментальное. Люди, редко поддающиеся возбуждению, так же легко и успокаиваются. Холодное и твердое рассуждение не вызывает никакого брожения, но оно захватывает глубоко, и производимое им Действие не изглаживается.

в Злополучие, несомненно, великий учитель; но уроки этого учителя стоят очень дорого, так что польза, извлекаемая из них, часто стоит меньше платы за них. в Тягостными делает труды законодательства не столько то, что надо

установить, сколько то, что надо уничтожить, в Зависимость от вещей, не имея никакого нравственного характера, нисколько не вредит свободе и не порождает порока; зависимость же от людей, будучи необузданной, порождает всё. в Искусство усиливать наслаждение заключается в умении быть скупым на него.

в Похвала развращает тех, кому она нравится.

в Чтобы жить в добродетели, мы всегда должны вести борьбу сами с собой.

в Вам никогда не удастся создать мудрецов, если будете убивать в детях шалунов.

в Имейте в виду, что никогда незнание не делает зла; пагубно только заблуждение. Заблуждаются же люди не потому, что не знают, а потому, что считают себя знающими, в Хула есть очень удобная вещь: напасть можно с помощью одного слова, а нужны целые страницы для защиты, в Дайте детству созреть в детстве.

в Величайшая ошибка при воспитании — это чрезмерная торопливость, в Воспитание человека начинается с его рождения; он еще не говорит,

еще не слушает, но уже учится. Опыт предшествует обучению, в Чем меньше люди знают, тем обширнее кажется им их знание, в Видеть несправедливость и молчать — это значит самому участвовать в ней.

в Иной сходит в могилу ста лет, а умер, едва родившись, в Терпение горько, но его плод сладок.

в Печаль, тоска, сожаления, отчаяние — это невзгоды преходящие, не укореняющиеся в душе; и опыт нас учит, как обманчиво горькое чув-ство, под влиянием которого мы думаем, что наши беды вечны, в Сама по себе жизнь ничего не значит; цена ее зависит от ее употребления.

в Доброта, выказанная нам каким-нибудь человеком, привязывает нас к нему.

в Не будем перемещать возрастов, как и времена года: нужно быть самим собою во все времена и не бороться против природы, ибо тщетные усилия растрачивают жизнь и мешают нам ею пользоваться, в Дурной поступок мучает нас не тогда, когда он только что совершён, а когда, спустя долгое время, вспоминаешь его, потому что память о нём не угасает, в Знать хорошее важнее, чем знать многое.

в Молодость — вот время для усвоения мудрости, старость — время для

ее применения, в Язык ума будет услышан, если он проходит через сердце, в Если Высшее существо не сделало мир лучшим, значит, оно не могло его сделать таковым.

[103]