Дидро

Дени Дидро

05.10.1713 г. 31.07.1784 г.

«Я беру тела такими, каковы они в природе, а не в моей голове; для меня они существующие, разнообразные тела, наделённые свойствами и

Французский философ

(Дидро)

¦ «Мой читатель, читая меня, неизменно помни, что чувства составляют источник всех наших знаний, что природа — не Бог, человек — не машина, гипотеза — не факт; и будь уверен, что если ты усмотришь в любой моей книге что-нибудь противоречащее этим принципам, значит, ты меня совсем не понял во всех этих местах».

я «Стараться оставить после себя больше знаний и счастья, чем их было раньше, улучшать и умножать полученное нами наследство — вот над чем мы должны трудиться». (Дидро)

ЖИЗНЬ JJ Р°ДИЛСЯ в небольшом городке Лангр, в северо-восточ-

Добавьте сюда разорванные черные шерстяные чулки, заштопанные сзади белой ниткой... и картина удручающей беспризорности молодого человека будет завершена. ¦/

Любимым произведением Дидро в этот период был роман аббата Пре- во «Английский философ, или История Кливленда, побочного сына Кромвеля» (1732).

В 1743 г. Дидро тайно обвенчался с дочерью купеческой вдовы Шампьон. От брака родилось несколько детей и среди них — Мария-Анжелика, ставшая впоследствии первым биографом своего отца.

В 1745 г. Дидро окунается в английскую моралистику и переводит книгу лорда Шефтсбери «Исследование добродетели, или заслуг», находит друзей в лице Кондильяка и Руссо, подсказывая будущему автору «Эмиля» (да, есть такие сведения!) основные мысли первой работы Руссо «Рассуждение на тему: "Способствовало ли развитие наук и искусств порче нравов или улучшению их?"» (1750), за которую, а точнее за отрицательный ответ на поставленный вопрос, 37-летний Руссо получил премию Дижонской академии, а также имя и славу большого философа.

В 1746 г. Дидро выпускает свое первое оригинальное произведение — «Философские мысли», осуждённое парламентом на сожжение:

/¦¦¦ Небольшой отрывок из этого сочинения даёт, по-моему, пол-, ное и яркое представление о ходе мыслей автора: ¦ Один человек был предан своими детьми, женой и друзьями; его неверные сотоварищи разорили его и ввергли в нищету.

/ Через много лет Дидро говорил, что готов скупить и сжечь все, какие можно найти, экземпляры этого своего творения. /

24 июля 1749 г. Дидро был за свою литературную деятельность арестован. Больше трех месяцев он просидел в Венсеннском замке, из них месяц — в одиночном заключении. Общественное сочувствие было на стороне Дидро. Среди многочисленных посетителей тюремной камеры — его единомышленники: Жан-Жак Руссо и Этьенн Кондильяк.

Освобождён Дидро был с триумфом: помогли (и в немалой степени!) придворные знакомства. Он регулярно посещает салон ученого барона Поля Гольбаха, где собираются виднейшие умы — философ Гельвеций, академик-математик Д'Аламбер, американский просветитель Франклин, английский писатель Стерн.

7 февраля 1752 г.

/¦¦¦ «Его величество признало, — говорилось в документе, — что в этих книгах излагаются многие положения, стремящиеся уничтожить королевский авторитет, укрепить дух независимости и возмущения и своими темными и двусмысленными выражениями заложить основы заблуждений, порчи нравов и неверия». ¦ /

В 1767 г. (через 5 лет после вступления на престол) русская императрица Екатерина II пригласила Дидро в Россию и предложила перенести печатание запрещённой во Франции «Энциклопедии» в Россию. Она выкупила у Дидро его личную библиотеку и сделала философа ее библиотекарем, установив ему солидный оклад, который выплатила на 50 лет вперед. Не сразу, а лишь через 6 лет, в мае 1773 г., Дидро выехал в Россию через Голландию и уже в сентябре был в Петербурге.

5 марта 1774 г. Дидро отбыл из" России на родину, получив в подарок от венценосицы соболиную шубу.

Дидро был не чужд поэзии, любил стихи и сам писал их. Вот только одно стихотворение для примера. Посвящено оно женщинам и датировано 1771 годом:

¦ Любую глупость ради вас Легко свершали наши предки; Из-за прекрасных ваших глаз Безумства и у нас нередки. И наблюдал я сам порой, Что может из-за вас случиться: Один надумал утопиться, Лишился разума другой. Судья, как ни был бы он важен, Выслушивает ваш приказ; Один герой французский даже Свой долг нарушил из-за вас. Был Крёз богаче всех на свете; Однажды он пришел на бал И на балу Темиру встретил И вскоре в госпиталь попал.

Тот скромный дар, что от природы С рожденья мной получен был, Я растерял. Потратив годы На ту, которую любил. Ах, женщины, вся наша слава Вам покоряется сама... О восхитительное право Пленять нас и сводить с ума!

(Пер. М. Кудинова)

Осенью 1769 г. Дидро встретился с философом Дешаном, и этот последний познакомил его со своим учением.

19 февраля 1784 г. у Дидро обнаружилось кровохарканье. Считается (с этим мнением согласны и врачи), что таким образом сказалась напряжённая работа, подорвавшая силы зачинателя энциклопедического, я бы сказал, направления в философии.

31 июля 1784 г. Дени Дидро не стало. Последние дошедшие до нас его слова были такие: «Первый шаг к философии — неверие»:

V с Дидро постоянно пронизывали два начала — убеждение и страсть. Он чувствовал свою правоту, но ощущал неопровержимость и противоположных аргументов:

Я говорю вам, что никакого Бога нет, что сотворение мира — пустая фантазия.

Крыло бабочки, глаз мошки представляют наглядное опровержение атеизма.

Может быть, поэтому две его особенно знаменитые фразы звучат столь озадачивающе двусмысленно, если поразмыслить над ними и глубоко задуматься:

» ¦ Только честному человеку подобает быть атеистом.

Требуется больше мужества, нежели принято думать, чтобы назвать себя своим настоящим, именем. 9

Сочинения Дидро:

«Философские мысли» (1746):

/ Эта книга вышла анонимно, была осуждена на сожжение постановлением парижского парламента от 07.07.1746 г. /; «О достаточности натуральной религии» (1747); «Прогулки скептика, или Аллеи» (1747); «Письмо о слепых в назидание зрячим» (1750);

«Энциклопедия» (1751 — 1780; 35 томов французского перевода английского энциклопедического словаря Эфраима Чомберса): / Дидро был привлечён к этой работе издателями, но очень скоро убедился, что английская основа энциклопедии уже бильно устарела, и тогда он предлагает, участвует и создаёт, по сути дела, новую «Энциклопедию», или, как он ее называет вместе с единомышленниками — Д'Аламбером, Гольбахом, Гельвецием, Воль-тером, Монтескьё, Руссо, Тюрго, Бюффоном, Дюкло, Мармонте-

13 120 философов, т. 2.

386

Лиаро

лем и многими другими, — «Толковый словарь наук, искусств и ремесел». /;

«Мысли к объяснению природы» (1753);

«Салоны» (1759 - 1781);

«Монахиня» (произведение написано в 1760 г., впервые опубликовано в 1796 г.):

/ Побудительным толчком к написанию «Монахини» послужила история некоей Маргариты Деламар, которая попала в монастырь после скандального расторжения брака, под угрозой исправительного дома для женшин легкого поведения.

// Роман наполнен жизненной достоверностью описанного. Родная сестра Дидро была монахиней и сошла с ума; у брата, надевшего священническую сутану, резко изменился приветливый прежде характер; возлюбленная Д'Аламбера, мадемуазель Леспинас, бежала из монастыря. //

«Сначала увидеть, потом писать», — любимое присловье Дидро. Его антиклерикальный пафос искренен и воинствен. Всё человеческое естество Дидро противится веронасильственному закабалению людей, манипулированию ими через такие (достойные разве что первобытного, может быть, этапа развития общества) рычаги, как мракобесие и фанатизм:

¦ Мне кажется, что в хорошо управляемом государстве следовало бы затруднить вступление в монастырь и облегчить выход оттуда. И почему бы не приравнять этот случай к множеству других, когда малейшее несоблюдение формальностей делает недействительной судебную процедуру, даже если она правильна во всём остальном? Разве монастыри так уж существенно необходимы для всякого государственного устройства? Разве это Иисус Христос учредил институт монахов и монахинь? Разве церковь не может обойтись без них совершенно? Зачем нужно небесному жениху столько неразумных дев, а роду человеческому — столько жертв? Неужели люди никогда не поймут, что необходимо сузить жерло той бездны, где гибнут будущие поколения? Стоят ли все избитые молитвы одного обола, подаваемого бедняку из сострадания? Может ли Бог, сотворивший человека существом общественным, допустить, чтобы его запирали в келье? Может ли Бог, создавший его столь непостоянным, столь слабым, узаконивать опрометчивые его обеты? И разве могут эти обеты, идущие вразрез со склонностями, заложенными в нас самой природой, строго соблюдаться кем-либо, кроме немногих бессильных созданий, у которых зародыши страстей уже зачахли и которых по праву можно было бы отнести к разряду уродов, если бы наши познания позволяли нам так же легко и ясно разбираться в духовном

строении человека, как в его телесной структуре? Разве мрачные обряды, соблюдаемые при принятии послушничества и при пострижении, когда мужчину или женщину обрекают на монашество и на несчастье, — разве они искореняют в нас животные инстинкты? И, напротив, не пробуждаются ли эти инстинкты, благодаря молчанию, принуждению и праздности, с такою силой, какая неведома мирянам, отвлекаемым множеством развлечений? Где можно встретить умы, одержимые нечистыми видениями, которые неотступно преследуют их и волнуют? Где можно встретить глубокое уныние, бледность, худобу — все эти признаки чахнущей и изнуряющей себя человеческой природы? Где слышатся по ночам тревожные стоны, а днем льются беспричинные слезы, которым предшествует беспредметная грусть? Где природа, возмущённая принуждением, ломает все поставленные перед нею преграды, приходит в неистовство и ввергает человека в такую бездну разврата, от которой нет исцеления? В каком другом месте и печаль и злоба уничтожили все общественные.инстинкты? Где нет ни отца, ни брата, ни сестры, ни родных, ни друга? Где человек, считая себя явлением временным и быстропреходящим, относится к самым нежным узам в мире, как путник относится к встреченным в пути предметам, — без всякой привязанности к ним? Где обитают ненависть, отвращение и истерия? Где живут рабство и деспотизм? Где царит неутолимая злоба? Где тлеют созревшие в тиши страсти? Где развиваются жестокость и любопытство? Никто не знает истории этих убежищ, никто не знает ее.

«Племянник Рамо» (1762);

«Разговор Д'Аламбера и Дидро. — Сон Д'Аламбера. — Продолжение разговора» (1769):

/ Философская трилогия. Дидро сам уничтожил ее и был в полной уверенности, что от произведения ничего не осталось. Однако впоследствии были обнаружены копии этих работ. В 1830 г. они были опубликованы. О своём отношении к данным текстам Дидро как-то обмолвился в одном из писем Д'Аламберу: «Эти диалоги вместе с некоторыми записками по математике, которые я, может быть, когда-нибудь решусь опубликовать, были единственными из всех произведений, которыми я любовался». /;

«Философские основания материи и движения» (1770);

«Парадокс об актёре» (1773);

«Речь философа, обращенная к королю» (1773 — 1774);

«Жак-фаталист и его Хозяин» (1773 — 1774); «Систематическое опровержение книги Гельвеция о человеке» (1774):

/ Написано во время пребывания Дидро в России. /; «Элементы физиологии» (1774 — 1780); «Прибавление к письму о слепых» (1782 — 1783).

2 СУДЬБА JJ ® ^^ г' ®ыла начата тайная работа по дальнейшему I " У выпуску «Энциклопедии», и вся она в течение долгих

семи лет лежала своей тяжестью на плечах одного Дидро, написавшего лично 1259 статей. В 1765 г. были выпущены сразу последние десять томов печатного текста; а гравюры и рисунки к ним вышли несколько позже — в 1772 году. Но по окончании работы Дидро ждал совершенно неожиданный удар. Для какой-то справки ему понадобилось заглянуть в одну из статей на букву «S». И тут-то обнаружилось, что статья искажена. Это не могло не обеспокоить Дидро. Он перечитал в отпечатанном виде все статьи, над которыми больше всего трудился и которые считал самы-ми важными. И нашел в них опустошение и хаос.

Друг Дидро Гримм был рядом с ним в это время. Гримм описал потрясение, испытанное Дидро, в своей «Корреспонденции» в январе 1771 г.: «Это открытие повергло его в такое отчаяние и бешенство, что я никогда их не позабуду. Он от скорби рыдал, причем прямо на глазах жены, детей и сочувствовавшей ему прислуги».

Дени Дидро (из предисловия к 8-му тому «Энциклопедии», который Дидро выпустил один, уже без Д'Аламбера):

«В течение 20 лет подряд мы едва ли имели хоть несколько минут покоя. После дней, поглощённых непрерывным неблагодарным трудом, сколько было ночей ожидания тех бедствий, которые стремилась навлечь на нас злоба! Сколько раз поднимались мы с ложа, мучимые тревогой, что нам придётся отступить перед воплями клеветы, разлучиться со своими родными, друзьями и соотечественниками, дабы под небом чужбины искать необходимый для нас покой и покровительство, которые нам предлагали! Но отечество было нам дорого, и мы постоянно надеялись, что предубеждение уступит место справедливости. О соотечественники и современники наши! Сколь бы быстро вы ни судили этот труд, вспомните, что он был предпринят, продолжен и завершён небольшой горсточкой людей одиноких, стеснённых препятствиями в своих планах, выставляемых в самом омерзительном свете, осыпаемых самой ужасной клеветой и оскорблениями, поощряемых только любовью к благу, одобряемых только немногими голосами и не имеющих других средств, кроме тех, которые предоставило им доверие трех или четырех коммерсантов».

Екатерина II (1729 - 1796; по поводу «Замечаний» Дидро на ее «Наказ», где философ называет русскую императрицу «деспотом», ставит диагноз, что «русское общество сгнило еще не созрев», и констатирует, что «Россия обречена быть управляемой дурно в 19 случаях из 20», «что естественная свобода россиян сведена к нулю, а верховная власть не ограничена»):

© «Это сущая болтовня, в которой нет ни знания обстоятельств, ни благоразумия, ни предусмотрительности. Если бы мой наказ был в духе Дидро, он должен был бы перевернуть в России всё вверх дном».

© «Я много и часто разговариваю с Дидро, но не столько с пользой для себя, сколько из любопытства. Если бы я послушалась его, мне пришлось бы совершенно преобразовать и законодательство, и ад-министрацию, и финансы для того, чтобы очистить место для не-возможных теорий». > До конца жизни Дидро не прекращал нападок на религию и церковь, о чём свидетельствует его знаменитая «Молитва» (1754), проникнутая тотальным неверием и безапелляционной иронией:

Молитва

Я начал с природы, которая была названа людьми твоим творением, кончу же я мыслью о тебе, чье имя на земле — Бог.

О Боже! Я не знаю, существуешь ли ты; но я буду отдаваться своим мыслям, как если бы ты видел мою душу; я буду действовать так, как будто бы я находился перед тобой.

Если я когда-нибудь согрешал против своего разума или твоего закона, то я буду менее удовлетворён своей прошлой жизнью, но всё же я буду спокоен насчет моей будущей судьбы, потому что ты забыл мою вину, как только я ее осознал.

Я ни о чём тебя не прошу в этом мире, ведь течение событий само по себе необходимо, если тебя нет; а если ты существуешь, то оно необходимо по установленным тобою законам.

На том свете я жду от тебя награды, если существует тот свет; но, вместе с тем, всё, что я делаю на этом свете, я делаю для себя.

Если я следую благому пути, то это делается без усилий; если я покидаю злое, то без мысли о тебе.

Я бы не мог помешать себе любить истину и добродетель и ненави-деть ложь и порок, если бы даже я знал, что тебя не существует, или если бы я верил, что ты существуешь и оскорбляешься этим.

Вот таков я в настоящем своём виде, необходимо организованная часть вечной и необходимой материи, а может быть, и твое создание.

Но если я хорош и добр, какое дело ближним до того, происходит ли это вследствие счастливой организации, вследствие свободного действия моей воли или при помощи благодати?

> А. С. Пушкин (1799 - 1837):

Народ мы русский позабавим И у позорного столпа Кишкой последнего попа Последнего царя удавим. /¦¦¦ «Удавим последнего короля кишкой последнего попа» — возглас французских крестьян во время Великой революции во Франции. Из стихотворения Дени Дидро «Дифирамб ко дню рождения королей»: «И кишками последнего попа затянем шею последнего короля». Полагают, что Дидро использовал фразу из завещания священника Жана Мелье (1664 — 1729): «Я хотел бы, чтобы последний король был удавлен кишкой последнего попа». Не подлежит сомнению, что Пушкин почерпнул свою мысль у Дидро. ¦/

І З УЧЕНИЕ Jj * Невозможно предположение чего-либо, что существу- ' ет вне материальной Вселенной; никогда не следует де

лать подобных предположений, потому что из этого нельзя сделать никаких выводов.

Сколько бы различных гипотез пришлось нам выдвинуть, чтоб отгадать тайну природы? Поскольку все эти гипотезы одинаково ложны, они бы нам казались все одинаково правдоподобными. Вопрос: почему нечто существует — самый трудный из всех, предлагаемых философией; на него отвечает только откровение.

В самом деле, что мы знаем? Знаем ли мы, что такое материя? Нет. А что такое дух и мысль? Еще того меньше.

Природой я называю общий реальный результат или общие последовательные результаты сочетания элементов.

Чувствительность — общее и существенное свойство материи, из чего следует, что и камень чувствует. А почему нет?

Я иногда сравниваю нервные волокна наших органов с чувствительными, вибрирующими струнами. Чувствительная, вибрирующая струна приходит в колебание и звучит еще долго спустя после удара. Вот это- то дрожание, этот своеобразный и необходимый резонанс не позволяет объекту исчезать в то время, как ум занят соответствующим свойством. Но у дрожащих струн есть еще одна особенность, заключающаяся в том, что струна заставляет дрожать соседние; таким образом одно явление вызывает другое; эти оба представления — третье; все три представления — четвертое и так далее, без того, чтобы можно было определить границу идей, которые возникают и связываются у философа, погружённого в думы или занятого размышлениями в тиши и темноте. Этому инструменту свойственны удивительные скачки, и порой возникшее представление вызывает созвучное представление, отделённое от первого непостижимым расстоянием. Если мы можем наблюдать это явление у звучащих струн, инертных и друг от друга отделённых, то это явление непременно встретится среди живых и связанных точек, среди непрерывных и чувствительных нервных волокон.

Живое образуется из неживого. Чтобы сделать мрамор съедобным, до-статочно истолочь его (к примеру, мраморную статуэтку) в порошок, примешать этот порошок к перегною, а на перегное, смешанном с землей, вырастить горох, бобы, капусту и другие овощи. Овощи питаются землей, а мы питаемся овощами.

После того как я наблюдал, как пассивная материя принимает состояние, способное к ощущению, уже ничто не должно вызывать моего удивления... Какая разница между умещающимся в моей руке небольшим количеством элементов, находящихся в состоянии брожения, и этим грандиозным резервуаром различных элементов, раскинувшихся в недрах земли, на поверхности, в глубине морей и в воздушных пространствах!.. Однако при одинаковых причинах, почему действия различны, почему же мы больше не видим быка, который пронзает землю своим рогом, опираясь об нее ногами и усиленно стараясь освободить свое грузное тело?.. Дайте окончиться теперешней породе наших животных; дайте подействовать огромному неподвижному осадку нескольких миллионов ве- ков. Быть может, чтобы видам животных возродиться, нужно в десять раз больше времени, чем продолжительность их века.

Если вас смущает вопрос о том, что первоначальнее — яйцо или курица, то, значит, вы предполагаете, что животные с самого начала были таковы, какими они являются сейчас. Какое безумие!

Кому известны породы животных, нам предшествовавших? Кому известны породы животных, которые воспоследуют? Всё меняется, всё проходит, остаётся только целое. Вселенная непрестанно вновь начинается и кончается; каждое мгновение она зарождается и умирает. Никогда не было другой Вселенной и никогда другой не будет.

Если бы вера не учила нас, что животные вышли из рук Творца в таком виде, какими мы их видим, если бы позволительно было малейшее сомнение в вопросе их возникновения и конца, то предоставленный своим догадкам философ не мог ли бы предположить, что от века мир животных обладал своими особенностями, рассеянными и смешанными в массе ве- ществ;'что с этими элементами случилось то, что они соединились, раз это было возможно, что эмбрион, сформировавшийся из этих элементов, прошел через бесконечное число органических ступеней и этапов развития, что у него последовательно были движения, ощущения, понятия, мысли, размышления, сознание, чувства, страсти, знаки, жесты, звуки, членораздельные звуки, язык, законы, науки, искусства; что между каждой из этих стадий протекли тысячелетия, что, может быть, существуют другие пути развития и другие стадии роста, которые мы не знаем, что была или предстоит остановка; что он удаляется или что он удалится от этого состояния вследствие вечного разрушения, во время которого его способности покинут его, как они некогда в него внедрились, что когда-нибудь он совсем исчезнет из природы или, вернее, что он будет продолжать в ней своё существование, но в совершенно другой форме и с совсем другими способностями, чем наблюдаемые в нем в данный момент времени? Религия не даёт нам уклоняться и сберегает наши силы.

Предположите, что фортепиано обладает способностью ощущения и памятью, и скажите, разве бы оно не стало тогда само повторять те арии, которые вы исполняли бы на его клавишах? Мы — инструменты, одарённые способностью ощущать и памятью. Наши чувства — клавиши, по Которым ударяет окружающая нас природа и которые часто сами по себе ударяют...

7 С На первый взгляд, после таких высказываний Дидро представляется плоским и пошлым «механицистом». Мол, он не видит специфики живого: оно-де из элементов, но (!) не является этими элементами, не сводится к ним, обладает дополнительным, в них не содержащимся, новым свойством. Мне же, в свою очередь, хочется не столько защитить Дидро от этой претензии, сколько побудить задуматься его критиков, спросить у них: а разве вы не видите странной и иронической слабости своей аргументации?! Ведь, по сути дела, вы не возражаете Дидро, а подтверждаете правоту его исходной аргументации.

Ну смотрите сами: конгломераты — это очень хорошие (яркие и ёмкие, а главное — всем понятные!) образы в подходах к специфике живого. Часы из шестерёнок, но шестерёнки — не Время; суп, сварен-ный из овощей, вкусен и ароматен, но у самих этих ингридиентов ни такого вкуса, ни таких аппетитных запахов отродясь не было.

Выходит, что смелые экстраполяции (при таких основанных на по-ясняющих примерах наводках) в сторону чувствующих организмов допустимы и вполне уместны, а очевидные аналогии напрашиваются чуть ли не сами.

Так что же тогда нарушает Дидро, коль скоро он, живший более двух веков назад, давал свои ответы на вопросы, которые для нас, людей сегодняшних, всё еще камень преткновения?

Как бы мы ни хотели мыслить иначе и рассуждать по-другому, нам не выйти за пределы данности, которая потому и данность, что дана и задана нам. Э

¦ Д'Аламбер: На мой взгляд, чувствующее существо еще не есть существо мыслящее, и потому мне было бы интересно знать, каким образом чувствительная материя получила способность мыслить? Дидро: Расскажу вам историю одного из величайших математиков Европы, историю г-на Д'Аламбера , который родителями был подброшен на ступеньки церкви.

Еще до того как его мать, прекраснейшая и преступная канониса Тансэн, достигла зрелого возраста, еще до того как военный Латуш достиг возраста юноши, молекулы, долженствовавшие сформировать первоначальные зачатки моего математика, были рассеяны в молодых и хрупких организмах того и другого, просачиваясь вместе с лимфой, циркулировали с кровью, пока, наконец, они не попали во вместилище, предназначенное для их соединения, в половые яички и железы его отца и матери. Но вот редкостное яйцо сформировалось; по фаллопиевым трубам оно, по общему мнению, было введено в матку; вот оно прикрепилось к ней длинным стеблем; вот, постепенно увеличиваясь, оно приближается к состоянию зародыша, вот подходит момент его выхода из мрачной темницы; вот он родился и брошен на ступеньки храма св. Иоанна Круглого, от которого он получил свое имя; вот он взят из воспитательного дома, вот он у груди доброй стеколыцицы г-жи Руссо, вскормлен, сделался сильным телом й духом, вот он литератор, механик, математик. Как это произошло? При помощи еды и других чисто механических процессов.

/ Маркиза де Тансэн (1681 - 1749) — писательница, возглавлявшая литературный салон; в прошлом монахиня, славилась своими любовными похождениями и финансовыми авантюрами, пользовалась огромным влиянием при дворе. Математик Д'Аламбер, соредактор Дидро по «Энциклопедии», был ее внебрачным сыном. /

Мы располагаем тремя главными средствами исследования: наблюдением природы, размышлением и экспериментом. Наблюдение собирает факты; размышление их комбинирует; опыт проверяет результаты ком-бинаций.

Мы различаем два вида философий: философию экспериментальную и рациональную. У одной глаза завязаны, она всегда идет спотыкаясь, она берется за всё, что ей попадается в руки, и, в конце концов, натыкается на драгоценные вещи. Другая подхватывает этот драгоценный материал и старается разжечь из него факел; но до настоящего времени этот мнимый факел служил ей хуже, чем ее сопернице искание на ощупь; это и естественно. Опыт бесконечно умножает свои поиски, он действует непрерывно; он неизменно ищет явления, в то время как разум идет путём аналогий. Экспериментальная философия не знает, что ей попадётся в работе и чего не окажется; но она работает без устали. Наоборот, рацио-нальная философия взвешивает возможности, произносит свой суд и умолкает; она самоуверенно заявляет: свет нельзя разложить; экспериментальная философия прислушивается и молчит перёд рациональной целыми веками, затем она вдруг показывает призму и заявляет: свет разложйм.

Истинный метод философствования был и будет заключаться в том, чтобы умом проверять ум, чтобы умом и экспериментом контролировать чувства, чувствами познавать природу, изучать природу для изобретения различных орудий, пользоваться орудиями для изыскания и усовершенствования знаний, которые необходимо предоставить народу, чтобы научить его относиться с уважением к философии.

Невозможность объяснить образование растения или животного при помощи притяжения, инерции, подвижности, непроницаемости, движения, материи или протяжённости заставила философа Баумана предположить существование еще других свойств природы. Каких же это? Желание, отвращение, память, ум — словом, все свойства, которые мы при-писываем животным, которые древними мыслителями разумелись под названием чувственной души и существование которых допускает доктор Бауман в соответствии с формой и массой как в мельчайшей частице материи, так и в самом крупном животном.

Что такое истина? Соответствие наших суждений явлениям.

Д'Аламбер: А что такое аналогия?

Дидро: В самых сложных случаях аналогия есть простое тройное правило, осуществляемое в чувствительном инструменте. Если определенное явление в природе сопровождается другим известным явлением природы, то каково четвертое явление, сопровождающее третье, данное природой или представленное в подражание природе? Если копье обычного воина длиною в десять футов, каково будет копье Аякса24?

Если я могу бросить камень в четыре фунта, то Диомед25 будет в состоянии свернуть каменную глыбу. Длина шагов богов и прыжки их коней будут находиться в воображаемом соотношении роста богов к человеку. Аналогия — это четвертая струна, согласованная и пропорциональная трем другим струнам; животное ожидает этот резонанс, и в нем он всегда имеется, но не всегда бывает в природе. Поэту это не важно, для него резонанс всегда имеет силу. Иначе обстоит дело с философом; ему необходимо вслед за появлением резонанса спросить у природы, а она часто доставляет ему явление, совершенно отличное от предположённого им, тогда он замечает, что аналогия ввела его в заблуждение.

Все существа превращаются одно в другое... Всё беспрестанно меняется... Любое животное есть более или менее человек; всякий минерал есть более или менее растение; всякое растение есть более или менее животное. В природе нет ничего определенного.

Я могу, например, спросить у Лейбница, Кларка26, Ньютона, откуда они знают, что животные при первоначальном своем образовании не были одни без головы, а другие без ног. Я могу утверждать, что некоторые из них не имели желудка, а другие не имели кишок, что животные, которым наличность желудка, нёба и зубов обещала, как будто, длительное существование, вымерли из-за какого-нибудь недостатка в сердце или легких, что постепенно вывелись чудовища, что исчезли все неудачные комбинации материи и что сохранились лишь те из них, строение которых не заключало в себе серьезного противоречия и которые могли существовать самостоятельно и продолжать свой род.

Д'Аламбер: Мне не совсем ясно и потому я хотел бы узнать: как мы

составляем силлогизм и как мы делаем выводы?

Дидро: Дело в том, что мы их вовсе не делаем; они все извлекаются из природы. Мы только изъясняем связанные явления, связь которых или необходима, или случайна; эти явления нам известны из опыта; они необходимы в математике, физике и в других точных науках; они случайны в этике, в политике и в других неточных науках.

Поскольку вещи даны лишь нашему уму, они составляют наше мнение; это — наши понятия, которые могут быть истинными или ложными, бесспорными или противоречивыми; они становятся устойчивыми, если оказываются связанными с внешним бытием. Эта связь устанавливается или непрерывной цепью доводов, опирающейся, с одной стороны, на наблюдения, с другой стороны — на опыт; или цепью опытов, рассеянных по разным местам среди рассуждений, подобно грузу на нитке, подвешенной на своих концах. Без этого груза нитка стала бы игрушкой малейших воздушных колебаний.

В природе пожирают друг друга виды; в обществе пожирают друг друга сословия.

Люди жили бы довольно спокойно в этом мире, если бы были вполне уверены, что им нечего бояться в другом; мысль, что Бога нет, не испугала еще никого, но скольких ужасала мысль, что существует такой Бог, какого мне изображают!

Перечитайте историю всех народов земли: везде религия превращает, невинность в преступление, а преступление объявляет невинным.

Если разум — дар неба и если то же самое можно сказать о вере, значит, небо ниспослало нам два дара, которые несовместимы и противоречат друг другу. Чтобы устранить эту трудность, надо признать, что вера есть химерический принцип, не существующий в природе.

Вот говорят, что надо-де защищать отечество. Ерунда! Больше нет родины: от одного полюса до другого я вижу только тиранов и рабов.

Наши добродетели зависят от нашего способа ощущать и от того, с какой силой действуют на нас внешние предметы.

Всё кончается там, где мы больше не можем наблюдать.

4 МЫСЛИ JJ Н человек видит перед собой неизмеримую об-

' —У ласть возможного, глупец же считает возможным только то, что есть.

и Люди, выдающиеся своими талантами, должны тратить свое время так, как этого требует уважение самих к себе и к потомству. Что подумало бы о нас потомство, если бы мы ничего не оставили ему. и Если нет цели, не делаешь ничего, и не делаешь ничего великого, если цель ничтожна.

и Правдивость не лишена пикантных черт, которые можно уловить, если

обладаешь гениальностью, и Неудобство не в том, что имеешь взгляды, а в том, что ими ослепляешься, предпринимая опыт, и Излагать истину некоторым людям — это всё равно что направить луч света в совиное гнездо. Свет только попортит совам глаза, и они поднимут крик. Если бы люди были невежественны только потому, что ничему не учились, то их, пожалуй, еще можно было бы просветить; но нет, в их ослеплении есть система. [...] Можно образумить человека, который заблуждается невольно; но с какой стороны атаковать того, кто стоит на страже против здравого смысла? и Нет ничего более противоречащего природе живого, одушевленного и

чувствующего существа, чем покой, и Неправда, что нападать на того, кто не может за себя отомстить, — трусость. Достаточно, чтобы он этого заслуживал. И вовсе не безумие нападать на того, кто отомстит за себя. Когда дело касается добродетели, невинности истины, не бояться мести — это акт благородства. Не все, которые подвергают себя гневу негодяя, — безумцы, и Если и существует свобода, то вследствие незнания. Когда перед нами две возможности и у нас нет причины для предпочтения одной из них, тогда лишь мы выбираем ту из них, которую хотим, и Если хотите поколебать гипотезу, предоставьте ей полный простор, и Гении читают мало, делают много и сами создают себя, и Правда, добро и красота имеют свои права; их оспаривают, но в конце концов ими восхищаются; то, что не отмечено их печатью, может некоторое время вызывать восхищение, но в конце концов вызовет зевоту.

и В литературе говорится: «О вкусах не спорят»; если подразумевается,

что никогда не стоит спорить с человеком о том, каков его вкус, то это глупость; если же под этим подразумевается, что среди вкусов нет ни хорошего, ни дурного, то это ложь, и Гораздо легче обойтись без обедни и проповеди, чем без башмаков, и Я заблудился ночью в дремучем лесу, и слабый огонек в моих руках — мой единственный путеводитель. Вдруг предо мной появляется незнакомец и говорит мне: «Мой друг, задуй свою свечу, чтобы верней найти дорогу». Этот незнакомец — богослов, и Таланты — не дворянство, чтобы передаваться от поколения к поколению.

и Лица, столь сильно ненавидящие гениев... считают себя гениальными, и Книга, над которой зеваешь, не вредит никому, и Награждая хороших, мы тем самым наказываем дурных, и Глубокие мысли — это железные гвозди, вогнанные в ум так, что ничем не вырвать их. и Природа напоминает женщину, любящую переодеваться, — ее разнообразные наряды, от которых ускользает то одна часть тела, то другая, дают надежду настойчивым поклонникам некогда узнать ее всю. и Знание того, какими вещи должны быть, характеризует человека умного; знание того, каковы вещи на самом деле, характеризует человека опытного; знание же того, как их изменить к лучшему, характеризует человека гениального. И Мне иногда приходится слышать, что «если природа так же могущественна, как и мудра, то почему она не создала гениев столь же добродетельными, как и великими»? На что я отвечаю: «Да разве вы не видите, что подобным рассуждением вы опрокидываете весь мировой порядок. Если бы на земле всё было превосходно, то и не было бы ничего превосходного», и Разве тот, кто вас слушает, обладает лучшими данными, чем тот, кто говорит? Отнюдь нет. А потому едва ли и два раза на день во всём большом городе вас понимают так, как вы говорите, и Кто сомневается потому, что не знает оснований достоверности, тот простой невежда. Настоящий скептик тот, кто подсчитал и взвесил основания.

и Если обладать умом — не добродетель, то не обладать им — не порок, и Когда мужчины неуважительно относятся к женщине, это почти всегда показывает, что она первая забылась в своем обращении с ними, и Умён лишь тот, кто так же глуп, как мы.

и Предмет математики не больше существует в природе, чем предмет игры. И здесь, и там — это условная вещь. Когда математики обес-славливали метафизиков, они вовсе не предполагали, что вся их соб-ственная наука — не что иное, как метафизика. У математика однаж-ды спросили: «Что такое метафизик?» Математик ответил: «Это чело-век, который ничего не знает», а Идеалистами называют философов, которые, признавая известным только своё существование и существование ощущений, сменяющихся внутри нас, не допускают ничего другого. Экстравагантная система, которую, на мой взгляд, могли бы создать только слепые! И эту систему, к стыду человеческого ума, к стыду философии, всего труднее опровергнуть, хотя она всех абсурднее. Она изложена с полной откровенностью и ясностью в трех диалогах доктора Беркли, епископа Клойнского. и Умный человек видит перед собой неизмеримую область возможного, глупый же считает возможным только то, что есть. Вследствие этого один может сделаться робким, а другой — дерзким, и Верх безумия — ставить себе целью уничтожение страстей, и Страсти без конца осуждают, им приписывают все человеческие несчастья и при этом забывают, что они являются также источником всех наших радостей, и Для истины — достаточный триумф, когда ее принимают немногие,

но достойные: быть угодной всем — не ее удел, и Умный человек есть сочетание безумнейших молекул. И У всякой формы своё счастье и своё несчастье. От слона до тли... и от тли до чувствительной и живой молекулы, источника всего, — во всей природе нет ни одной точки, которая бы не страдала и которая бы не наслаждалась.

и Нужно стремиться к тому, чтобы сделать философию популярной. Если мы хотим, чтобы философия прогрессировала, приблизим народ к уровню философов, и Всё определяется полезностью.

а Напрасно трус бьет себя кулаком в грудь, чтобы набраться храбрости; ее нужно иметь прежде того и лишь укреплять в общении с теми, кто ею обладает.

И Даже у самых решительных скептиков имеется надежда, что они ошибаются.

и Свободно сознающийся в незнании того, чего он не знает, побуждает

меня верить тому, что он берётся мне объяснить, и Без идеи целого нет философии. t

и Природа упряма и медлительна в своих действиях. Происходит ли удаление, приближение, соединение, разделение, размягчение, уплотнение, затвердение, разжижение, растворение, ассимиляция, — природа идет к своей цели самыми незаметными шагами. Искусство, наоборот, спешит, утомляется и ослабевает. Природе нужны века, чтобы в грубом виде образовать металлы; искусство же берётся в один день их обработать. Природе нужны века, чтобы сформировать драгоценные камни; искусство берётся моментально их подделать. V С В этом месте уместно прервать Дидро и сделать паузу. Перед нами типичный афоризм —эффектный; броский. Чувствуется энергия все- охватности и торжество уверенности.

А как насчет правильности?

Совершенно не оспаривая ни право каждого человека на какое угодно мнение, ни авторитет великого сына Франции, учтем и задумаемся: да, природа долго шла к своим творениям, которые якобы (речь идет о логике вышеприведенной мысли) так легко отдались человеку. Но разве и сам человек сразу сравнялся по силе с приро-дой?! Разве появление искусства было мгновенным?!

Выходит, — а что еще может проситься в итог? — выходит, что их (природы и искусства) встреча, о которой говорит Дидро, это не случайный дисбалансно-проблемный контакт неравных сторон, а партнёрский альянс непохожих, но одинаковых по целеполаганию взаимодействующих факторов, примерно так соотносящихся, как это можно увидеть на связке «врач — больной».

Хотя... Может быть, правильность (ведь «правильности» еще никто не давал и вряд ли даст однозначное единоприемлемое определение) для афоризма совсем не обязательное условие? Подобно тому, как любовь вовсе не всегда предполагает взаимность? Может быть!

Но тогда... А что, скажите, еще остаётся от любого философа, как не афоризм?! И получается, что жизненность высказанной мысли, ее энергия и близкость к истине есть определяющий момент в последующей памяти людей о конкретном человеке. О мощи его ума, кин-жальной остроте его рассудительности, глубине проникательности в мудрости. О

и Вообще, всякий язык беден для писателя с живым воображением, и Счастье и несчастье не относятся друг к другу так, как мрак и свет;

одно не является просто отсутствием другого, и Мы не знаем почти ничего. Однако сколько написано сочинений, авторы которых утверждают, что они что-то знают! и Счастлив тот философ-систематик, которого, как некогда Эпикура, Лукреция, Аристотеля, Платона, природа наделила сильным воображением, выдающимся красноречием, искусством представлять свои идеи в ярких и возвышенных образах! Здание, им сооруженное, когда- нибудь рухнет, но его статуя сохранится... и Если чудеса мира физического обнаруживают некий ум, то безобразия в нравственном мире уничтожают всякое провидение. Если бы даже было доказано (чего на самом деле нет), что всякое зло служит источником какого-нибудь блага, что ко благу привела гибель Британика, лучшего из государей, и власть Нерона, наинегоднейшего из людей, — то как доказать, что нельзя было достигнуть той же цели, не прибегая к тем средствам? Допускать пороки, чтобы усилить блеск добродетелей, — это значит компенсировать очень легковесным преимуществом весьма тяжелое бедствие, и Не может быть добродетель без Бога и счастье без добродетели, и У моего знакомого, слепого человека, в молодости была стычка с одним из его братьев, окончившаяся довольно плачевно для последнего. Раздосадованный на него из-за каких-то неприятных замечаний, он схватил первый попавшийся ему под руку предмет, бросил его в брата, попал ему в лоб, и тот упал.

После этой истории и нескольких других таких же его привлекли к суду полиции. Внешние признаки власти, оказывающие такое действие на нас, нисколько не смущают слепых. Наш слепой явился к полицейскому чиновнику, как к равному. Угрозы не напугали его. «Что

можете вы сделать со мной?» — спросил он. «Я брошу вас в тюремный карцер», — ответил чиновник. «О, сударь, — возразил ему слепой, — вот уже двадцать пять лет, как я сижу в нем». Что за изумительный ответ и что за тема для человека, любящего так морализировать, как я! Мы покидаем жизнь, как волшебное зрелище, слепой покидает ее, как темницу; если мы имеем в жизни больше наслаждений, чем он, то, надо признать и это, он умирает с гораздо меньшими сожалениями, и Когда я обращаю свои взоры на созданное руками человеческими, когда я со всех сторон вижу воздвигнутые города, вижу употребление элементов, наблюдаю определённые языки, цивилизованные народы, со-оруженные порты, смотрю, как пересекаютсй моря, узнаю, что земля и небо измерены, — мне мир представляется очень древним. Когда же я наблюдаю, как люди сомневаются в самых основах медицины и сельского хозяйства, как они сомневаются в самых обычных свойствах веществ, сомневаются в болезнях, которым они подвергнуты, не знают, как обделывать дерево, не знают формы плуга, мне кажется, что жизнь на земле началась только вчера, и Согласимся же принять всякую вещь такою, как она есть, посмотрим, чего она нам стоит и что нам приносит, и оставим в покое целое, которое мы знаем недостаточно, чтобы хвалить его или бранить, и которое, быть может, ни плохо, ни хорошо, если оно необходимо; так полагают многие порядочные люди, и По моему мнению, наилучший порядок вещей — тот, при котором мне предназначено быть, и к чёрту лучший из миров, если Меня в нем нет. Я предпочитаю быть наглым болтуном, чем не быть вовсе. А люди, порицающие существующий порядок, сами при этом не замечают, что отказываются от собственного бытия, и Чернь говорит: «Сначала жить, затем философствовать». Но тот, кто надел плащ Сократа и кто любит истину и добродетель больше жизни, скажет ей: «Сначала философствовать, а затем жить». Если можно... и Из полемики Дидро с Клодом Гельвецием: Гельвеций: Все люди с обыкновенной нормальной организацией обладают одинаковыми умственными способностями. Дидро: Господин Гельвеций, ответьте на маленький вопрос. Вот пятьсот только что родившихся детей. Их готовы отдать вам на воспита-ние по вашей системе. Скажите мне, скольких из них вы сделаете гениальными людьми? Почему не все пятьсот? V с Когда двое спорят об одном и том же — это совсем уже не об одном и том же. Спор раскалывает тему и растягивает из неё в стороны истину. Спор бессмыслен по определению, ибо, как ветру договориться с солнцем или огню с водой? Правота одной из сторон определена не её разумом, а исключительно несогласием с другой.

Спор — более временное понятие, чем состязательное: он длится с пор до пор. Почему победа бесспорна? Да потому, что время ожидания её завершено. Завершено подчинением другой стороны, э

и Если бояться смерти, ничего хорошего не сделаешь; если всё равно умираешь из-за какого-нибудь камешка в мочевом пузыре, от приступа подагры или по другой столь же нелепой причине, то уж лучше умереть за какое-нибудь великое дело. Кондильяк ¦