III Церковь и театр. Религия
Прошу прощения у тех, кого данные слова могут случайно обидеть из-за предположения, кстати ошибоч- ного, что в них содержится дискредитация достойного миссионера, подарившего храм этому городу.
И я не переменил мнения: я остаюсь верным однажды выраженной мною мысли, что он оказал той религии, какую мы исповедуем, в высшей степени важную услугу; и в результате находившаяся в оппозиции небольшая часть молящейся публики, та самая, которая так строго критиковала архитектуру монаха, волей-неволей продолжает ходить в капуцинскую церковь облегчать свое бремя грехов, забывая, таким образом, изо дня в день великую опасность умереть раздавленным под крышей и стенами плохо построенного сооружения, которое может легко обрушиться.Я не имею счастья быть образцовым верующим, одним из тех, которые, главным образом после обеда, когда религиозное настроение приятнее, наслаждаются сладким созерцанием божественных вещей. Природа позабыла одарить меня вдохновением, которое творит святых. Я так же мало понимаю в языке набожных душ, которые говорят мне о чистых откровениях сверхчувственной жизни, как мог бы понять слова женщины, которая стала бы мне рассказывать о страданиях при родовых схватках. И если верно, как говорил Гёте, что глаз есть продукт света, то, проведя точную параллель, вера есть продукт бога, и я должен сознаться, что до сего дня этот орган у меня не развился: еще не появился этот «второй глаз». Но я также признаюсь, что не считаю себя поэтому вправе сомневаться в наличии света, который, по утверждению других, они видят. Верно, Гёте не назначил меня своим привилегированным переводчиком.
Тем не менее мне иной раз кажется, что я открыл более широкий горизонт, чем мой благочестивый сосед, которому из пещеры, где он продолжает сидеть,— пещеры его верований удается видеть кое-как лишь уголок неба.
Хотя иной раз мне кажется, что церковь — это анахронизм, а сутана — мрачная штука: будто священники носят траур по богу/.. Однако я тут же избавляюсь от такого безбожия и возвращаюсь к сознанию своего невежества; хотя бы потому, как говорится у нас в народе, воспитанном в католическом духе, мудрыми маль- чики не родятся и поскольку жизнь сама по себе — доказательство идиотизма — пункт, в котором, впрочем, добрые люди сталкиваются не с одним философом,— мне посчастливилось войти в число живущих идиотов.Итак, если я не отношусь к святой церкви с любовыо и преданностью нежно любящего сына, то я и не желаю ей зла, хотя мне, так же как и д-ру Фаусту, невинная Маргарита могла бы с основанием сказать:
Zur Messe, zur Beichte bist du Langst nicht gegangen [...В церкви не был уж давно ты, На исповедь не ходишь уж давно].
Следовательно, нетрудно понять, каково мое отношение к церковным делам. Когда я говорю о храме и капуцине, это все равно что я говорю о театре и актере или о казарме и солдате sine ira et studio [без гнева и предвзятости], объективно, исторически. Не может быть и речи, что я, касаясь сооружения главной церкви этого прихода, намеревался противопоставить религиозному чувству экономические аргументы и намекнуть на бесполезную трату значительного капитала, вложенного в непроизводительное дело. Это уже отсталая точка зрения, и нет ничего более бессмысленного, как предоставить слово политической экономии для рассуждений о делах, которые ей совершенно чужды. Это все равно что выслушать ее мнение об орбите планет или о размерах звезд.
Напрашивается вопрос: какую выгоду получает народ от этого храма? На это легко ответить так: а какую выгоду получает парод от всего остального, что не является храмом? Театр, например, скажут, является общественной необходимостью, школой исправления и морализации. Пусть так. Но церковь — другое дело. Однако здесь у меня пет ничего общего с читателем-католиком, хотя тот, возможно, уже таращит глаза, собираясь принять меня за одного из своих.
Эстетические потребности, которым удовлетворяет театр, не более глубоки и настоятельны, чем религиозная потребность, удовлетворением которой занимается храм; и верующие имеют основание требовать для себя тех же прав, каких требуют дилетанты всех видов. Следует отметить лишь одно обстоятельство: в сущности как там, так и тут существует только субъективная истина. Действенность религии как морализующего средства столь же слабо доказывает объективную реальность ее содержания, как и влияние театра на развитие так называемого общественного сознания доказывает истинность событий, изображаемых на сцене.Но все же религия и театр против этих доводов условности, хотя, впрочем, не в силах справиться с ними. Экономисту и статистику не дано знать интимные изменения, которые могут произойти у человека в час спектакля или в час благочестия. Можпо, конечно, возразить: народ выходит из храма и погружается в грязь порока. Одпако он выходит также из театра, где только что аплодировал поучительным сценам героизма, и тут же отправляется совершать подлости. Основываясь на экономическом доводе целесообразности, доходят до того, что требуют упразднения тюрьмы из-за тысячу раз доказанной неэффективности ее нравственного воздействия на сознание преступника.
Как бы того ни хотели и сколь бы смело ни пытались, никогда не удастся искоренить идеал из сознания и сердца человека, и форма, в которой идеал проявляется всего нагляднее пароду,— это как раз религиозная форма. То, что религия стала безумством, показателем слабости умственного развития, или, более того (как это стремился доказать, оперируя вескими доводами, знаменитый русский нигилист Михаил Бакунин), то, что религия стала протестом человеческой природы против бедствий и узости окружающей действительности и с прекращением этих бедствий религия утратила бы смысл своего существования,— все это имеет малое отношение к вопросу. Истина всюду одна и та же: пока народ обращается к священнику за тем, что не рассчитывает найти у философа, и пока он хочет сделать просфору своей единственной духовной нищей, совершенно бесполезно отнимать у него сладкую и утешительную иллюзию его верований.
«Религиозное суеверие,— говорил далее Бакунин,— не может быть побеждено с помощью образования, с помощью ассоциаций, газет и любых других орудий про- паганды... Чтобы покончить с религией, недостаточно интеллектуальной пропаганды, нужна наряду с ней социальная революция». Какая удивительная и вместе с тем глубокая и точная мысль! В самом деле, озаряйте народ каким угодно светом, удесятеряйте количество школ и во сто крат увеличивайте число учителей, но оставьте порочную организацию общества неизменной, и вы добьетесь лишь того, что усилите у народа ощущение своей нищеты. Наука есть развитие сознания. «С повышением культуры народа,— говорит Гартман,— усиливается и его недовольство жизнью».
Следовательно, нет достаточного основания, главным образом в нашей среде, иметь религию, лишенную своего назначения обманывать и утешать. Еще много времени — а кто может гарантировать, что не всегда? — социальный организм будет выполнять религиозные функции и не будет иметь для них специальных органов. Поскольку человек, сталкиваясь в этом мире только с жестокостью, несправедливостью и горем, создает сгбе с помощью фантазии лучший мир, похожий на волшебный остров, где он найдет отдохновение от тяжелых и невыносимых условий существования, то религия будет, как была и до сих пор, мощным фактором в истории наций. Возможно, позже, по мере того как древний принцип мудрости «timor Domini» [«страх божий»] стал бы уступать дорогу «horror Domini» [«ужас перед богом»], этой своеобразной теофобии, которая охватывает пе один рассудительный разум, в особенности когда два коня колесницы жизни — доход и расход не составляют доброй пары,— возможно, позднее трагедия обернется в комедию и нынешняя серьезность наших священных дел не найдет оправдания в душе потомков; однако менее известно, останутся ли тогда нетропутыми церковные бенефиции. «Через сто лет любой американский школьник, возможно, будет считать Бригама Юнга 15 архиплутом, а священную книгу мормонов — творением безумца; однако это не устраняет того факта, что они построили город и оставили неизгладимые следы цивилизации на Дальнем Западе».
Так выразился Карл Френ- зель 16, и его мысль остается справедливой, если ее применить к любой другой религиозной секте.Итак, мы приходим к убеждению, что религия является тем, что она есть, а именно стремлением к неизвестному, высоким предчувствием, потребностью, восторгом души, а возможно, и нелепостью, как сказал Г. Гейне. Но так или иначе, она может быть чем угодно; во всяком случае там, где она проявляет искренность, религия необъяснима и не может быть сведена к интеллектуальной формуле.
Восемь лет тому назад автор этих строк написал по аналогичному поводу следующие строки, которые оп просит разрешения повторить: «Мы ие понимаем, чем была бы душа, оторванная от всех невидимых нитей, па которые ее иногда подвешивают и раскачивают между небом и землей. Мы не понимаем жизнь без аромата какого-либо поэтического цветка, какой-либо мистической иллюзии, от которой несвободны самые храбрые герои чистой метафизики. Истина не единственный хлеб, которым питается разум; истина не единственная мера вещей. Когда этот парадокс проникнет в наши верования, прекратятся многие столкновения, потому что логика сумеет сдержаться и не захочет диктовать законы в чужих владениях...» (Americano, п. 6, 1870).
Эти слова, которые я написал с убеждением, приобрели в моих глазах тем большую ценность и значение, что несколько лет спустя я имел удовольствие прочитать почти идентичное мнение известного ученого проф. Кредита. Он сказал: «Истина и красота в сущности но имеют ничего общего между собой. Многое из истинного не является прекрасным; многое из того, что красиво, не истина. Точно так же как мы наслаждаемся бесчисленными стихами и другими произведениями искусства, мы можем наслаждаться многими религиозными учениями, не считая их вместе с тем истинными» («Das Dasein Gottes», 1874).
Признавая, таким образом, что у меня недостаточно хорошее зрение, чтобы даже с помощью самых совершенных научных приборов видеть издалека то, что другим кажется, будто они видят свободно невооруженным глазом; будучи совершенно незнаком с тем, как осуществляется этот вид спектрального анализа божества, который многие производят в глубине своих размышлений и из него получают познания о психологической конституции высшего существа, я тем не менее имею мужество предполагать у моих ближних моральное уродство, считать их изуродованными вследствие того, что у них есть лишний орган, а может быть, дефективным являюсь я... так как у меня одного органа не хватает...