Фирдоусй

• Иранский поэт, мудрец

Родился: ок. 934 г. Умер: 1024 г.

Прожил к 90 лет

«Как милость иеба отличить от гиева, О мудрецы, ответите ли мне вы?»

(Фирдоуси)

і «От разума — печаль и наслажденье, От разума — величье и паденье».

(Фирдоуси)

і «Мы все равны — богатый и бедняк».

(Фирдоуси)

«Всё в мире покроется пылью забвенья, Лишь двое не знают ни смерти, ни тленья: Лишь дело героя да речь мудреца Проходят столетья, не зная конца».

( Фирдоуси) 1.

• Родился в городе Тусе в Хорасане, в семье малоиму

Познал нужду, испытал неудачи, пережил потерю любимого сына.

Беды и горести состарили его раньше времени.

Сочинения Фирдоуси:

«Шах-наме» (994 — 1010) — «Книга о шахах»:

/ Написана двустишиями (бейтами). Содержит 60 ООО бейтов. Одно из прежних названий этого шедевра Фирдоуси «Бистан-наме» («Книга о старине»). /

// Жестокий властелин Газны не сумел понять эпопеи «Шах- наме», оплатил ее крайне скупо, и Фирдоуси, убежавши от двора, составил даже сатиру на недалекого и алчного владыку, где были слова: «Будь Махмуд не сын раба, а из рода царского, он бы увенчал мою голову царской короной». //

/// Вокруг могущественного Махмуда роилась целая плеяда талантливых ученых и стихотворцев. Среди них были и такие, как философ и врач Авиценна (Ибн-Сина), астроном Бируни и другие.

Султан со всеми обращался, как с челядью. Бируни, разгневав-ши Махмуда своим удачным ответом по астрологии, когда тот заранее ждал ответа неудачного, должен был за свою ученость просидеть в тюрьме полгода. ///

Этический идеал Фирдоуси не обычная личность, а необыкновенная — сильная, героическая:

Лишь та достойна властвовать десница, Что солнце заставляет поклониться!

Не подобает от любви страдать Тому, кто миром должен обладать.

Стреле не подобает кривизна: Кривая — в цель не попадёт она.

На его могиле, в Иране, в 1934 г., в связи с тысячелетием со дня рожде-ния поэта, возведен мавзолей.

V с Как мыслителя Фирдоуси можно отнести к основоположникам «философии судьбы».

1 2 СУДЬБА J Согласно легенде (этот вариант поэтически обрабо-

I-' " тан немецким романтиком Генрихом Гейне), султан обе

щал Фирдоуси заплатить за каждый бейт по золотой монете. Но Махмуд жестоко обманул поэта. Когда прибыл караван от султана и развязали іюки, оказалось, что золото заменено серебром. Оскорбленный Фирдоуси, который в этот момент был в бане, разделил эти деньги на три части: банщику, людям каравана, а на третью купил прохладительные напитки. Это был явный и дерзкий вызов владыке. Султан приказал наказать поэта — бросить его под ноги слону. Фирдоуси бежал из родных мест и много лет провел в скитаниях.

Прошло время, и, согласно преданию, султан сменил гнев на милость. Его прощение и смерть Фирдоуси совпали. Так поэт и не узнал о раскаянии шаха.

И еще один штрих посмертного соприкосновения Фирдоуси с нами — миром, о котором он точно знал: здесь его будут и помнить, и ценить, и чтить. Цитирую информационный сюжет из газеты «Эйшн уолл стрит джор- нэл» (Гонконг), переданный для «Известий» (26 ноября 1994 г.) журналистом Владимиром Скосыревым:

«Пасмурным утром реактивный самолет из Ирана приземлился в аэропорту Вены. С трапа спустился господин, который прошел в грузовой терминал и внимательно осмотрел три тщательно упакованных и запломбированных деревянных яшика. Тем временем из лайнера выгрузили крупный контейнер, который перенесли в грузовик. Респектабельные джентльмены ознакомились с содержимым контейнера.

Когда процедуры были завершены, самолет с запломбированными ящиками взял курс обратно на Тегеран. Контейнер остался в Вене. Что было в ящиках и контейнере?

Австрийский аэропорт оказался удобным местом для тайного обмена шедеврами искусства между двумя государствами, исповедующими разные культурные ценности и противоположные взгляды на современность. Иранский самолет доставил на родину после четырехвековой «иммиграции» остатки непревзойденного шедевра персидского искусства «Шах- наме», книги стихов и рисунков. А в контейнере находилось сокровище европейской модернистской живописи — картина Виллема де Коонинга «Женщина III», которую скрывали от взора правоверных в запасниках Тегеранского музея современного искусства с 1979 года, когда в Иране победила исламская революция.

Что касается «Шах-наме», то с 1010 года, даты ее завершения, шахи, правившие страной, неоднократно приказывали придворным художникам переписывать и иллюстрировать поэму.

Один из самых замечательных выпусков этой книги — плод творчества многих художников, работавших в 20-х годах XVI века по заказу шаха Тахмаспа.

— Но ведь книга была единым произведением, каждая картина, как правило, связана сюжетной линией с предыдущей, и очередность чрезвычайно важна, — говорит Михаил Бич, директор картинной галереи в Вашингтоне.

После смерти Хоутона в коллекции из прежних 258 осталось 118 миниатюр. Когда она перешла по наследству к сыну Хоутона, тот стал подыскивать покупателя. Им оказалось правительство Ирана.

В самом Иране отношение к поэме неоднозначное. В начале исламской революции творение Фирдоуси было запрещено: решили, что в нем слишком большое внимание уделяется шахам. Но вот кончился период революционной горячку, и в 1990 году «Шах-наме» официально реабили-

тировали. Сделал это президент республики Хашеми-Рафсанджани, который назвал Фирдоуси «ответственным мусульманином и одаренным поэтом».

Итак, Тегеран был готов выкупить всё, что осталось в коллекции Хоутона. Где взять деньги? Помогла коллекция западного искусства, собранная последним шахом Ирана. Картина де Коонинга входила в эту коллекцию. Кстати, с точки зрения мулл, правящих в Иране, это полотно нарушает каноны шариата: «изображает ничем не прикрытое, искривленное тело женщины».

Процедура обмена была довольно сложной. Некая корпорация в Англии получила картину де Коонинга от Ирана и продала ее анонимному покупателю, на вырученные деньги выкупила «Шах-наме» у Хоутона и передала шедевр иранцам. Вся операция была подготовлена заранее и заняла всего несколько часов, пока лайнер ждал в аэропорту.

3.

Во что обошлась картина де Коонинга анонимному коллекционеру? Это тайна. Известно лишь, что пять лет назад другая его работа — «Взаимный обмен» — была продана за 20 миллионов долларов».

¦ Един лишь Бог, всесущий и незримый: Нет у Него ни друга, ни любимой. Четами Он все твари сотворил, Тем самым тайну мира нам открыл. Что со Вселенной стало бы и с нами, Когда бы твари не жили четами!

Спросил я знающего: «В мировом просторе Недвижной суши больше или моря?» «Всю твердь земную, — отвечал брахман, Безбрежный омывает океан».

Был первым в мире создан разум наш,

Он — страж души, трех стражей верный страж, Те трое суть язык, глаза и уши: Чрез них добро и зло вкушают души.

Душа и плоть достойны изумленья. Сперва о них ты возымей сужденье.

Всё решено заране. Никому Не обойти, что суждено ему.

Мудрец сказал: «Коль ты умен, пойми ты, Что все деянья с их причиной слиты».

О мир, как дивно круг ты совершаешь — Ломаешь то, а это исправляешь!

Мир удивителен; и нет ни в ком Из смертных разуменья обо всём.

Сей мир противен светлому уму, И мудрый ужасается ему. Любого из живых судьба находит. Один уходит, а другой приходит.

И в счастье и в беде — одна судьба, Безумна с Высшим судиёй борьба.

Не будь спесивым, царь непобедимый, Затем, что все для смерти рождены мы. Немало было до тебя царей, Блиставших в мире славою своей,

Вёл каждый счет благому н дурному И отходил, оставив мир другому. Пусть ты стойшь железною стеной, — Поток времен тебя снесет волной.

Другой воссядет на престол по праву, Он ввергнет в прах тебя, твой трон и славу.

Учил мудрец: «Кто мудр — от зла уйдёт, Кто сеет зло — возмездие пожнёт».

ТГТТЕНІ В Венец, краса всего живого — разум, МЫСЛИПризнай, что бытия основа — разум.

в Ты мудреца слыхал ли изреченье? Сказал он правдолюбцам в поученье: «Раскается в своих деяньях тот, Кто, не подумав, действовать начнет.

В глазах разумных — дураком он станет, Для самых близких — чужаком он станет».

в О том, что ты услышал, всем поведай, С упорством корни знания исследуй: Лишь ветви изучив на древе слов, Дойти ты не сумеешь до основ.

в Волшба в чести, отваге нет дорог.

в Зачем же долгой жизни ты желаешь, Коль тайну мира так и не узнаешь?

в Быть может, выход мы найдем с тобой, — Есть избавленье от беды любой.

в Спросил о горнем городе учитель: То — наша постоянная обитель.

Мы временно живем в степи сухой, С ее отрадой и ее тоской.

Она щедроты нам несет и прибыль, Она заботы нам несет и гибель. Землетрясенье, буря — в этот миг Взволнован мир, он поднимает крик, Твой труд заносится песком пустыни, Ты переходишь в город на вершине. Другой начнет владеть твоим трудом, Но так же он уйдет, как мы уйдем. Да, нашей жизни такова основа. Так было, так пребудет — вечно ново. В дорогу имя доброе возьми, Тогда прославлен будешь ты людьми.

и Таков закон дворца, где правит зло: То ты в седле, то — на тебе седло.

и Ум просветленный должен шах иметь, А не безумьем ярости гореть.

а Что в мире смертного произволенье, Где всё предначертало провиденье,

Где тайным всё венчается концом, Заранее решенное Творцом?

и Коль кипарис поднимет к небу стан, То на кустарник не глядит фазан.

И Хоть сотни лет мне счастье верно служит, Но мир свое коварство обнаружит.

и О древний старец, что мне скажешь ты О мире, о смятении тщеты?

Кому победу, взлет, кому паденье Сулит в грядущем времени стремленье? Но бесконечность времени для нас На сей земле дарит всего лишь час. Кто знает, сколько битв, пиров в грядущем Скрывается под куполом бегущим?

и ...Ты видишь ли круговращенье дней? Оно одних на самый верх поставит, От горестей и бед избавит, Других низвергнет вниз, в непрочный прах, Где сплошь и рядом — горе, смута, страх. Того, кого лелеяло на воле, Вдруг бросит в яму нищеты и боли, Другого из темницы до высот Престола и короны вознесет. Судьба кознелюбива и упряма. Ни перед кем она не знает срама. Она сильна в хорошем и в плохом. Заботиться не хочет ни о ком. Добра и зла вожатый постоянный — Таков сей мир и все его обманы.

в Мир только вечен. Наша жизнь мгновенна.

в И тот, в ком светоч разума горит, Дурных деяний в мире не свершит.

в Лишь чести ты моей не угрожай! Достоинство мое не унижай.

в Кто львенка в доме у себя взлелеет, Пусть помнит тот, что лев заматереет.

В стальную клетку ты запри его, Иль разорвет тебя он самого!

в Я поступаю, как велит мне честь. Постыдна добрым низменная месть. Ты — лжемудрец! Учил ты лишь дурному — Бежать добра, стремиться к делу злому.

а Обычай мира древнего таков: Мы в море тайн не видим берегов.

а Брахман заметил: «Алчность и нужда — Два демона, не спящих никогда».

а Жизнь такова: пройдет столетье, миг ли, — Где муж, кого б несчастья не постигли?

в И мудрые сказали: «Время быстротечно, О муж, добро и зло недолговечно».

V © Вообще, это весьма интересная тема — прекращаемость чего бы то ни было. В принципе, всё заканчивается, всё проходит, всё умирает. И казалось бы, что тут говорить: каждый день мы наблюдаем сход земных образований (толи вещей, толи событий) в НИКУДА, В НИЧТО, В РАСПАД. Можно уже и попривыкнуть, да и наобобщаться вдосталь. И тем не менее каждое новое поколение людей, каждый вновь мыслительствующий или мудрствующий приступает вновь и вновь к разработке одного и того же: на всём, о человече! лежит печать чересполосицы, всё проходит, и на место черных дней заступят дни светлые.

Заметьте, речь идет не о том, что наличествующее отживет свое и

уйдет со сцены, дело совсем в другом — время его бывания не мо-жет быть дольше времени моего терпения и ожидания. Это дей-ствительно любопытно. Получается, что на всем есть печать третьего компонента. То есть не «оно живет», а... «оно своей жизнью что-то ОПРЕДЕЛЯЕТ». И выходит, что главное определение срока существования идет не от высшей силы, но от парной сцепки «яв-ление и другие события».

Это только кажется, что человек ждет, когда зло окончится или само зло перетерпит, пока ему отмерено выдохнуться. На деле моё с ним [со'бываниё! меняет характер и смысл его фиксации. Бывание не просто есть, его суть во взаимосвязи. Поэтому можно и не быть будучи, а можно утратиться и не перестав иметься. {Іонятие исчезновения в какой-то мере ісчіетно: это я своим отношением к со мной рядом находящемуся отмеряю, когда для него наступит «ты больше не будешь».

Конечно, одно дело сломанное, разорванное, разбитое. И совсем другое — отодвинувшееся, незамечаемое, утратившее значение. В первом случае имеет место только констатация: радостная или горестная — всё равно; во втором — меняя силу чувствования (т. е. степень личной самоопределимости в соувязке), можно варьировать диапазон бытийности чему-то или кому-то от «ты есть» до «ты перестал для меня иметь значение».

Что ж, пора, как говорится, определиться, что, зачем и почему... Сформулируем закон: всё вокруг — это не столько окружение, сколько рисуемый круг. И только от нас зависит — расширяться ему, быть ли в неизменности, или стянуться в точку и даже совсем исчезнуть. Это как кусок льда, взятый в руку: сначала он твёрд и мерзлйт ладонь, потом мы свыкаемся с его фактом и это запускает процесс его истаивания.

Поймём: всякая горестность для кого-то начинает отбирать потенциал у самой этой горестности, и доброта среды испаряет саму ее причину. Собственно, чему удивляться!: это только с виду река течет, а так-то она уносится, забирая себя и отдавая себя. Вот и выходим мы на колебательный феномен: то для нас что-то есть, то для нас этого же и нет. И никакой загадки — падающее ударяет поверхность (ясное дело: больно и неприятно; берут оторопь и обида!), да только и УДАРЯЕТСЯ (деформируется, расплющивается, разбивается — претерпевает то есть). Вот они, РАМКИ СУДЬБЫ: — а нам лишь бы дождаться и... выстоять.

И С душою твердой, чуждый оболыценья, Взирай, мудрец, на взлеты и паденья.

И Чту мудрых, повидавших свет,

И юных, жадных к знанью с детских лет.

в В юдоли сей овца не лучше волка, — Равно от них нет никакого толка. в Излишество и роскошь изгоните, Богач, бедняк — единой ткани нити.

а И жемчугов и трона золотого Ценней разумно сказанное слово.

а К шаху:

Так будь разумным, щедрым, справедливым. Страна счастлива — будет царь счастливым.

Лжи приближаться к трону запрети, Ходи всегда по правому пути. Для добрых дел сокровищ не жалей; Они стране — как влага для полей. А если шах жесток, и скуп, и жаден, — Труд подданных тяжел и безотраден. Коль падишах гневлив, едва ль народ Его владыкой мудрым назовет. Коль шах на миг допустит в сердце страх, То может осмелеть соседний шах.

Будь мудр и тверд в сей жизни многобедной И всем явленьям в мире цену ведай.

Знай: быть царем достоин тот, Кто щедр, как этот вечный небосвод. Не приближай советников дурных, Не слушай низких: зависть в сердце их. К наветам подлых слухом не склоняйся И клеветою злой не огорчайся.

Безмерна подлость низких и лжецов, И тесно на земле от подлецов.

Коль тайну даже близкому доверишь, Ты бедственных последствий не измеришь. Не поносй людей, хоть ты и в силе, Дабы тебя в ответ не поносили. Кто чтит себя превыше всех на свете, — Не должен восседать в твоем совете. Отринь от сердца, на престол воссев, Страстей смятенье, ненависть и гнев.

в Нет, видно, разума у небосвода, — То милость от него, а то — невзгода.

в Познанье выше имени и званья,

И выше свойств врожденных — воспитанье. Коль в воспитанье сил не оберут, Врожденные достоинства замрут. В Меня секут, а я свое опять:

«Храните честь!» А если негде взять? «Прекрасное любите!» — заклинаю. Но разве это можно приказать?

И Паденье тем страшней, чем выше взлет.

в Веления светил для нас темны...

U Быть может, если я царей прославлю, не книгу я, а памятник оставлю?

/ € Как будто памятник есть память! Наивность и заблуждение. Память — это когда нет памятника, а тебя помнят. Но это только во- первых. А вот во-вторых... Прославляя царей, больше напоминаешь собой рефлектор прожектора: они — на свету, а ты — не просто в тени, а в кромешной тьме. И вообще! О каком из поленьев хоть когда-то оставалась память? — из тех, что сгорели, светя и фея?! /

V с Мы без стихов никогда быть не сможем. И дело не в том, что мысли без них, порой, ну, никак. Стихи — стихия смысла. В ритмах созвучия мы способны передать не только значение, т. е. информацию, но и свои собственные подготовительные ощущения в момент зарождения всех направлений новизны в преподносимом содержании. Это можно понять так: кофе вполне способен утолить жажду, однако он не сводим просто к питью. Верх наслаждения — ещё и аромат и вкус. И церемония.

Стихи не просто читаются. Они — вычитываются. А это совсем не одно и то же. Данные нам внешне, как, скажем, и море с палубы корабля, они воспринимаются во всех оттенках способностей лингвистики. И это теперь, хоть и то же море, но уже изнутри, на взгляд аквалангиста.

Стихотворение (любое!) начинается в строчках, но заканчивается в возбуждении вызванного им состояния разума. Глазам не интересна рифма, они её не видят. Зато рифма целиком подчиняет себе взор. Поэтому, по прозе мы скользим взглядом, а в поэзии — мечемся. И мучаемся. Здесь всё открыто. Но... это как замок с шифром. Смотри сколько хочешь на цифры лимбов или шкал. Комбинация — вот что спрятано.

В поэзии сознание доверчиво к тайне. Но именно поэтому последняя лукавее. Первый её шаг — доступность. А второй — быть никогда не узнанным, что он состоялся. Это-то и позаоляет нам надеяться, что мы имеем больше, чем аладеем. Отсюда — постижение силы: мочь — это всегда заблуждаться относительно результата...

Да, поэтическое мыслит мышлением. Заметьте, не с ним, а им! И наподобие того, как двойственна фраза «руки в муке» (то ли они в ней, то ли она на них), так и ритм окончаний двоит удваиванием.

Где ещё можно взять недаваемое? А разве дающееся способно быть взятым?! Неужто земля берёт падающий на неё камень? Но ведь же уплывает корабль по целиком данному и неподвижному морю!!

Мир полон тайн и загадок. Но одно то, что обо всех них мы знаем, уже перечёркивает возможность секретности. Поэзия переворачивает привычное. Она говорит: смотри! И хотение видеть побуждает нас отметить отметками себе отметку, э