5. ФИЛОСОФИЯ ДЕЛА. ЕЕ ЗАДАЧИ1
Философия дела, в отличие от своих односторонних предшественниц, желает быть всесторонней выразительницей совокупных сил и способностей человеческого организма, направляемых единым убеждением, единым чувством и единым желанием к единому делу.
Оставляя в полной свободе мысль как орудие знания, она пользуется всеми ресурсами чистого мышления, но не в них одних видит единственный источник знания; не познаваемое про-цессом чистого мышления она не отвергает как <будто> бы для нас не существующее, подобно поверхностному рационализму, или как ненужное, бесполезное, подобно предубежденному позитивизму. Принижающему человеческий дух правилу умов, не столько осторожных, сколько ленивых, «Quod supra nos nihil ad nos», она противопоставляет ободряющий клич «Altiora peto!» и, вместо сомнения и отрицания, направляет к вере и упованию. Основы для них она черпает в началах философии чувства; но, относясь к последним не с презрением, как это делалось надменными сынами Чистого Разума, а с почтением, она не успокаивается на интуитивной убежденности чувства и веры как на доводе окончательном, а признает его имеющим лишь относительную и временную силу до тех пор, пока утверждения чувства и упования веры найдут подтверждение и осязательное, реальное доказательство на самом деле, в осуществлении чаемого, в обличении, обнаружении вещей невидимых.Для достижения этого философия дела опирается на третье основное начало человеческого организма, волевое; в нем находит она средство примирения двух других начал, рассудочного, рефлективного и нравственного, сенситивного, или, по терминологии критицизма, примирение чистого разума с практическим. Выводы рассудка не совпадают с запросами сердца, с требованиями совести; конечный вывод чистого мышления, истина, в мире, каков он есть, не совпадает с итогами нравственного чувства, предъявляемыми к миру, каким он должен бы быть.
Этот разлад, который философия чистого мышления оставляет непримиренным, а философия чувства и ве-ры примиряет только путем мистическим, философия дела надеется устранить признанием независимого, самостоятельного волевого начала в разумном и чувствующем существе, человеке, который, понимая окружающее его несовершенство и ощущая физическое и нравственное зло с ним неразлучное, своим желанием создает потребность замены неразумного и ненравственного разумным и нрав-ственным, невольного - добровольным, а своим разумом и его плодом - знанием, руководимым нравственным чувством, создает проект такого преобразования существующего в долженствующее быть, истины - в правду и в благо и, наконец, своей волей, опирающейся на полное знание и на совершенную любовь, осуществляет этот проект, выполняет всеобщее дело.Расширяя, таким образом, пределы философии каче-ственно, новое учение неизмеримо умножает и количественные ее ресурсы, сумму ее деятельных сил. Аристократизм философии чистого мышления, предназначавшей себя только для ученых специалистов, и дилетантизм философии чувства, обращавшейся только к избранным, так называемым «прекрасным душам», чернорабочая философия общего дела заменяется полной общедоступностью, призывом к добровольному участию в поставляемых ею задачах ученых и неученых, богатых и бедных, даровитых и заурядных - словом, всех людей, всех сынов человеческих. Это всеобщее сотрудничество, обязательное в силу нравственного долга, лежащего в основе дела, но не принудительное, а добровольное (ибо иначе дело не было бы нравственным) учение считает необходимым условием своей успешности, так как то, что имеет конечной целью всеобщее благо, может и осуществлено быть не иначе как всеобщим совокупным трудом. Философия дела, следовательно, есть великий синтез человеческих сил, способностей и желаний (нравственных), объединение не только человеческих мыслей и чувств, но и человеческих воль и действий, к единой всеобъемлющей и всех удовлетворяющей цели направленное. Мало того: учение это имеет смелость утверждать, что все иные способы объединения должны оказаться не-достаточными и не достигающими цели.
Попробуем дать этим общим положениям некоторые необходимые пояснения.
«Философы, - говорит Николай Федорович, - имели право не признавать человеческих представлений объективными; но они не имели права считать их только субъективными, ибо они таковы лишь для осужденных на бездействие; для не лишенных же способности действия целый ряд представлений будет проектом, то есть они могут быть осуществлены, а следовательно, и доказаны делом». Рядом с великим узурпатором общих прав (чистым разумом), рядом с не обузданным ученою дисциплиною чувством пора, наконец, выдвинуть на одинаковый уровень прав и обязанностей великое животворное волевое начало, расслабленное антиномиями отвлеченного мышления, но с непреодолимой силой утверждающее себя как факт в области чувства, в любом первом соприкосновении с актами жизни. «Проект - это мост между субъективным и объективным; объединяя мысль и чувство, он спасает первую от не разрешимых ею одною сомнений, мертвящих знание, а второе от бездоказательности его положений». В противоположность насильственной дихотомии человеческой природы на два лишь механически сопоставленных, но органически не объединенных мира философия дела восстановляет то, что Бог сочетал в неразделимое целое. Обе стороны здесь пополняют друг друга: чистое мышление, если оно не отрекается от своего alter ego (чувства), не довольствуется здесь бесстрастным констатированием действительности, несовершенной с разумной точки зрения, позорной - с нравственной; вводя в свою холодную область теплый луч чувства, оно не «засы-пает на мягком изголовье сомнения», как на неизбежном конечном выводе знания; окрыленное желанием, душой чувства, мышление пытается суи^ествующее пополнить или заменить желательным, объединяет безжизненное объективное и бездоказательное субъективное проективным, могущим быть. Так чистое мышление вводит в свою область начало активное, заимствованное из мира чувства, которое в свою очередь, вступая в сферу точного знания, отрешается от своего предшествующего произвола, а в мир знания, в мир истины, вносит элемент нравственный, желание и усилие заменить сущее долженствующим быть со-образно с высшими этическими требованиями, до которых науке бесчувственной нет дела. В великом синтезе объективного и субъективного, выражающемся в проективности знания и чувства, то и другое становится активным, чтобы в конечных своих результатах стать продуктивным. Тщетные надежды метафизики на предопытное знание, вызванные недовольством на несовершенные результаты опыта субъективного, сменяются возвращением к опыту несравненно более широкому, «объединенному путем всеобщего образования, обращенному из частного во всеобщий, в котором весь род человеческий является экс-периментатором и все - предметом опыта. Результат же опыта, его произведение, и будет непререкаемым доказа-тельством могущества объединенных человеческих сил и способностей, доказательством совпадения субъективных восприятий чувств и умственных представлений с объективной реальностью» («К вопросам о науке и искусстве»2). «Все знание перестанет быть вопросом, когда все вопросы знания станут осуществимы, производимы самими нами» («Пояснения к «Пасхальным Вопросам»»3). То, чего нельзя решить даже глубочайшей думой, то, чего не в силах постигнуть даже благороднейшее вдохновение чувства, всеобъемлющий вопрос о жизни, включающий в себя вопрос о мире, о природе, об отношениях ее к человеку и человека к ней, будет постигнут и решен не рефлективно и не сенситивно, а активно, только действием, только делом.«В настоящее время, - как правильно замечает проф. Введенский4, - дается два ответа на этот вопрос: первый может быть назван панфизизмом, второй - панпсихизмом. Ясно, однако, что ни одно из этих обобщений не дает удовлетворения требованиям человеческой природы, взятой в ее полноте. Первое мировоззрение слишком безотрадно: кое- как еще удовлетворяя запросы мысли, оно совсем не удов-летворяет запросов чувства. Второе же, наоборот, не способно удовлетворять запросов строгого мышления, так как в основу свою оно полагает веру в существование какого- то неведомого духа жизни, определить который точнее, научно и убедительно, философия отказывается. А между тем действительно ли настолько непознаваем этот «дух жизни», то есть дух разумный, чувствующий, целесообразный, действующий?..
И не потому ли он неведом, что он уж очень близок к нам, что он, подобно тому, также «неведомому Богу», которого искали древние мудрецы афиняне, недалеко от нас, что в нас он живет и через нас призван действовать и во всем мире, если только дух этот станет орудием воли Бога Ведомого, Бога отцов наших, Бога всех отцов?.. Если это так, то ожидание проф. Вве- денского, что новый термин для обозначения неведомого пока духа жизни может быть найден, сбудется, и этот термин окажется и объединением двух своих несовершенных предшественников, панфизизма и панпсихизма, то есть панантропизмом или, лучше, аптропопсихизмом. Отождествив панфизизм с природой, а панпсихизм с ан- тропопсихизмом, будем иметь, с одной стороны, неразумную, слепую силу, а с другой - разумные, чувствующие, волевые существа, призванные примирить совершенным знанием и совершенным действием эту противоположность, превращая фаталистический панфизизм природы в руководимую человеческим сознанием, согретую чувством и освещенную нравственной волей всемирную жизнь» («К вопросам о науке и искусстве» и «Об отношениях проективного к субъективному и объективному»5).Но каковы бы ни были предположения о будущих результатах философии общего дела, как бы велики ни были предстоящие ей трудности и соответствующие сомне-ния в ее успешности, все равно! Переход к ней неизбе-жен, если только человечество не желает продолжать тешить себя безжизненными рассуждениями или бессильными порывами. «Весь человеческий род стоит перед великим Сфинксом-Жизнью, и человеческий род погибнет, если не разгадает загадки. Хронос - тот же Сфинкс, который потому и пожирает своих детей, что они, по своей розни и недосужеству и ради суеты, не в состоянии решить загадку, заключающуюся во всей их жизни, во всем мире. Загадка эта - зависимость существ сознающих и чувствующих от слепой, неразумной силы. Неведомая сила, поскольку она неведома, есть палач; неведение же для существ, способных к знанию, величайшее преступление, наказуемое смертной казнью.
Как тьма исчезает при свете, так исчезнет и слепая сила, но тогда только, когда свет будет просвещать всякого человека, грядущего в мир, а не будет сосредоточиваться в меньшинстве, где он теряет свои истинные свойства, оставаясь одним блеском. Пока одни обладают некоторым знанием, но без силы, а другие - силой, лишенной знания, а потому очень ограниченной, до тех пор знание не будет правящей силой, не будет истинным знанием» («Каразин и господство над природою»6 - «Русский Архив», 1892, № 5). Это последнее должно быть не созерцательным и отвлеченным, а активным и продуктивным; не в призрачных думах и грезах должно выражаться оно, а воплощаться в действительно- сти самой жизни; избавляя от праздного знания и от суетной жизни, оно не только не отчуждается от нужд жизни, но, наоборот, в спасении жизни видит свою истинную задачу («Несколько предположений по поводу ноябрьских падающих звезд»7. - «Асхабад», 1899, 24 октября). Это знание, одинаково возвышаясь над односторонним реализмом и таким же идеализмом, не уступает первому в трезвости и точности исследования, второму - в благородстве побуждений и стремлений. Истину действительности, то есть существующий строй природы, человека и жизни, это знание изучает с величайшим старанием и полнотой, но, в отличие от позитивистической науки и философии, активное знание не успокаивается на констатировании фактов действительности и не подчиняется им. Представители пассивного знания, служащие науке ради нее самой, оставляют мир во зле лежать; для них, как искателей только истины, безразлично, зло или благо заключается в открываемой ими истине («Вопрос о причинах неродственного состояния мира»8). «Наука, какою она до сих пор была, хочет жить только для себя; но какое право имеет она отказываться от человеческого дела, освобождать себя от службы общему долгу, будучи сама делом людей?» (гам же). «Наука не должна быть чистым, бездушным знанием; она, вместе с знанием, есть действие, вызываемое любовью; только когда она переходит в действие, в ней сочетаются в могучее целое и ум, и чувство, и воля; тогда только становится она выражением полноты объединенных сил и способностей, то есть всемогущею» («К вопросам о науке и искусстве»)Для такого активного знания «истина зла будет иметь необходимым следствием проект блага»(там же). «Мир как факт есть природа, но как проект он уже искусство, каким оно должно быть, то есть в коем нет ничего чуждого друг другу, а все - родное, объединенное человеком; нет и ничего темного, непонятного, а все - ясно, просветлено совер-шенным знанием; нет, наконец, и безобразного, нравственно претящего, а все прекрасно и величаво» («Искусство как оно должно быть или единство природы и искусства»10). Активное знание (философия действия), следовательно, не только познает существующее, но и создает проект для из-менения его в долженствующее быть, исполняя этим нравственное требование разумных существ: превратить фаталистический панфизизм слепой природы в панпсихизм, в порядок сознательный, волевой и нравственно-целесооб- разный. Ницше очень верно сказал, что «мы сами выдума- ли понятие о цели; в действительности же цели никакой нет». Да, в природе нет цели в нашем человеческом смысле, единственном имеющем для нас значение. Но мы свою думу о цели обратили в действительность по отношению к себе, к своему существованию, и если мы хотим, чтобы цель была нас достойной и нас удовлетворяла, нам предстоит внести ее во всю вселенную для того, чтобы объединить природу с нами, из врага временного сделать ее другом вечным и мир, полный вражды и розни, превратить в любовь и согласие («Ницше о цели и свободе»11). Но, удовлетворяя, таким образом, высшему нравственному требованию, активная философия вместе с тем раскрывает возможность выполнения и высшего научного требования: дать самое веское доказательство знания, доказательство самим делом, результатом, произведением знания. Значительная часть нашего знания в строгом смысле слова еще вопрос и предположение до тех пор, пока оно не подвергнется активной, проективной и продуктивной проверке нашим же действием. Лишь когда все познанное станет производимым, тогда только вопрос о точности и несо-мненности знания будет решен окончательно и беспово-ротно. Для человека в настоящее время в жизни, какова она есть, существуют лишь вопросы; да и сама жизнь при наличности смерти есть также вопрос, который может быть решен не мыслью, а делом, общим всех людей тру-дом («Пояснения к «Пасхальным Вопросам»»).
Но для того, чтобы признать неизвестное дело целью и смыслом жизни и отдаться ему со всей искренностью, со всей полнотой любви и энергии, надо, чтобы это дело удовлетворяло самым широким и возвышенным требованиям. Три непременных условия должно оно соединять в себе: во-первых, быть способным стать делом всеобщими во-вторых, быть делом, отвечающим на самые существенные потребности жизни, и, в-третьих, быть делом высокого нравственного достоинства. Почти излишне пояснять теснейшую взаимную связь этих условий, равно как и их необходимость. Бесспорно, то дело должно быть при-знано главным, основным, которое необходимо не отдельным людям или группам людей и даже не большинству, а всем. С другой стороны, таким всеобщим делом может быть только удовлетворяющее потребностям безусловно необходимым, основным, следовательно, дело наиболее полезное, ибо иначе оно не станет для людей главным делом, не получит в их глазах утилитарной убедительности, преимущественно влияющей на большинство. Наконец, оно, сверх того, должно обладать высоким и даже высшим нравственным значением, без чего оно было бы только делом расчета, а не внутреннего долга и не могло бы считаться обязательным для всех без исключения. Указанные три условия, необходимые для побуждения к делу, для вступления в него, для его начала, столь же необходимы для его правильного ведения и успешного исхода. Только при участии всех в познавании можно, после предшествующих неудач в случайно или искусственно скомбинированных, необъединенных поисках истины, надеяться на овладение ею в достаточной полноте. Не иначе как всеобщим трудом, участием всех в изменении несовершенного существующего в более совершенное долженствующее быть, сможет человечество преодолеть угнетающие его физические и нравственные бедствия. С другой стороны, только при очевидной всем величайшей полезности дела может оно стать обязательным и только при убеждении в нравственном величии и святости дела его обязательность может быть не принудительной, не подневольной, а добровольной, не отбываемой против воли или с неохотой тяготой, не механически выполняемым уроком, а подвигом благой воли и любви, творящей чудеса.
Какое же дело может удовлетворять всем вышеизложенным условиям и требованиям? Неопределенный ответ на этот вопрос (уничтожение зла и установление блага) настолько известен, что успел надоесть длинному ряду поко-лений, задумывавшихся над ним без успеха, до такой степени без успеха, что в наше время стало уже появляться немалое количество художественных прославлений зла и понадобилось серьезное философское «оправдание добра» (B.C. Соловьева). В значительной степени, впрочем, эта неуспешность была вызвана именно неопределенностью постановки самого вопроса о добре и зле. То и другое ус-матривалось сплошь и рядом не в самой глубине их первоначальных источников; следствия, иногда даже довольно отдаленные, принимались за причины, сообразно с чем и предлагаемые будто бы целебные средства от зла направлялись не туда, куда бы следовало, и оттого все разнообразные применения этих средств, от идеальных мечтаний замкнувшихся в себе мыслителей до энергичных законодательных реформ, до широких мирных общественных движений и грозных революций, не оправдывали связанных с ними надежд и приносили все новые разо- чарования. Минувший век превзошел, кажется, всех пред-шественников по обилию и разнообразию благонамеренных попыток выработать образцовую частную нравственность и совершенный строй общественной жизни, что не помешало ему окончиться непримиренным противоречием двух контрастов, более чем когда-либо обострившихся: широкого стремления к коллективизму, грозящему поглотить свободное развитие личности, и неудержимого роста индивидуализма, мешающего прочному объединению. Век все и всех нивелирующей социал-демократии есть в то же время век безмерно надменной аристократии мысли и характера, век увлечения сверхчеловечностью, век коммунистических мечтаний и широкого развития ко-оперативной солидарности, есть век и анархизма практического (динамичного) и теоретического, принципиального (будто бы научного!). Правда, односторонность и опасность той и другой крайности многократно указывались и обличались; но, во-первых, обличения не мешали дальнейшему расцвету обличаемого, а, во-вторых, убедительности обличений далеко не соответствовала ценность мер, предлагаемых для исправления. Новейшая этика, по- видимому, успела убедиться в одинаковой практической недостаточности, а следовательно, и во внутренней несостоятельности как эгоизма, так и альтруизма; но заменить их более совершенной формулой поведения и найти им объединение пока не сумела («Новый или ветхий путь к истине и благу». - К редакции журнала «Новый Путь»12).
Практическая задача эта затрудняется еще и тем, что путем мышления решить вопрос «в чем благо?» невозможно без предварительного или одновременного решения вопроса «в чем смысл и цель жизни?». Этот же второй вопрос неразрывно связан с еще более ранним - «в чем истина?». Между тем философия уже в период критицизма отказалась от определенного ответа об истине, а «конец века» поставил под сомнение и самую ценность жизни; если же ценность самой жизни подверглась сомнению и отрицанию, то какой смысл может оставаться в вопросе о цели жизни, о том, что надо делать... Единственными, вполне последовательными ответами на него при таких условиях будут: для фаталиста - делать то, что и без спроса о желании и убеждении заставляет делать неумолимая необходимость; для коллективиста - то, к чему понуждает выгода и давление большинства; для признающего закон как норму поведения - то, что велит его угроза; для не признающего принуждение индивидуалиста - то, что хочу! и наконец, для постигшего неосновательность предшествующих ответов и суету бессмысленного и краткого существования - неделание, бесстрастие, покой. Ответы, видим, различные, противоречащие и потому уничтожающие всякую возможность стройной единодушной общей деятельности.
Если, несмотря на невозможность для новейшей фило-софской этики установить всех удовлетворяющее определение общего блага, а следовательно, и всеобщего дела, XIX век отличался кипучей, разнороднейшей, то высокополезной, то вредной деятельностью, то мы принуждены признать, что он делал это не в силу своих философских мечтаний об общем благе, а вопреки им, под влиянием практических побуждений и юридического, политического и в особенности экономического свойства, вследствие чего и успешность его деятельности оказалась соответствовавшей только степени ценности этих руководящих побуждений; а так как ни одно из них не в состоянии дать коренное решение вопроса о добре и зле, то и вся практическая деятельность минувшего века в этом отношении оказалась настолько же неудовлетворительной для установления абсолютного понятия о всеобщем деле, как и его теоретические рассуждения на ту же тему. На практике, точно так же как и в принципе, три вышеуказанных условия всеобщего дела оказывались до сих пор недостижимыми: вместо всеобщности действия получался ряд разрозненных и мешающих друг другу действий, а вместо овладения наиболее существенным благом - забота о благах второ- и третьестепенных. Наибольшее же фиаско пришлось претерпеть третьему условию всеобщего дела, его нравственной основе, так как в некоторых отраслях деятельности таковая прямо оставлена была без внимания, а в других она оказалась далеко не высокого достоинства.
Предшествующие неудачи в решении вопроса, от которого зависит судьба человечества, должны вызывать, однако, не обвинения и попреки, а желание избежать впредь ошибок и заблуждений. По крайней мере один благотворный урок почерпаем мы из печальных результатов стольких благородных усилий: зависимость неудач от разлада мнений о добре и зле и от различия побуждений к делу должна убедить нас, что именно в розни и вражде заключается вообще ближайшая причина бедствий человеческого рода, а если это верно, то первой, так сказать, отрица- тельной половиной задачи всеобщего дела должно быть прекращение этого многовекового раздора, ослабевавшего до сих пор разве лишь относительно внешних форм своего проявления, но отнюдь не по существу. Положительною же ближайшею задачею будет восстановление всемірного мира, то есть родственного единства между людьми, что и даст им возможность перейти к осуществлению дальнейшей положительной стороны задачи, к установлению все-общего блага, то есть к устроению Царствия Божия, к исполнению воли Отца Небесного на земле и на небе, согласно Его призыву и указанию.
Но даже и так определивши задачу всеобщего дела, приходится с грустью сказать, что история потеряла счет попыткам восстановить мир между людьми, и, однако, он не только не установлен, но и надежды на торжество его в будущем кажутся призрачными, судя по окружающим нас политическим и экономическим ужасам. Приходится, следовательно, задаться еще одним вопросом: «Почему мір не мир?»13, — то есть вопросом о причинах розни и вражды.
Вне всякого сомнения, одна из причин есть непрости-тельное равнодушие к этому самому вопросу. Среди бесчисленных задач, представляющихся нашему веку неотложными и насущными, этот вопрос по своей общности и ширине большинству людей, и притом людей наиболее энергичных, деятельных и практичных, кажется стоящим далеко не в первой очереди для разрешения именно по своей предполагаемой неопределенности, трудной осуще-ствимости или совершенной недоступности. Принципиально его важности, пожалуй, не отрицают, но тратить время на рассмотрение таких будто бы отвлеченных задач предоставляют философам и так называемым идеалистам, мечтателям «не от мира сего»; сами же «трезвые умы» предпочитают заниматься чем-нибудь более осязательным, более близким к потребностям минуты, к «злобе дня», как будто зло, да еще текущего дня, может идти в какое-ни- будь сравнение с вечным благом!..