4. ФИЛОСОФИЯ ЧУВСТВА1

Философия чистого мышления исчерпала свои силы, пережила свое содержание; для нее нет более творчества, есть только смена форм, перевоплощение бывшего, ничего существенно нового.

В этих словах вся сила и вся слабость философии чувства. Да, так! Самодовлеющих данных внутренней очевидности чувства в его животрепещущей полноте и силе не подточить сомнению, не смести прочь вихрю рассудочного отрицания. Мало ли что недоступно науке! Мало ли что не решается одним разумом!.. Ужели неведомое и непонятное значит несуществующее?.. Разве не тайны все начальные положения знания, все первичные восприятия чувств? Разве вера не таинственная колыбель всякого знания, прежде чем стать его высшей, лучезарной вершиной?

Вот сила чувства и веры, непреодолимая... пока они, по меткому выражению Лессинга, остаются в пределах очерченного ими магического круга. Но горе им, как скоро они вздумают переступить за него в надежде на возможность доказывать себе иным, объективным способом, общеприемлемыми рассуждениями, логическою убедительностью, вместо неотразимой убежденности субъективного, непосредственного восприятия чувств! Не то чтобы разум был непримиримым врагом веры: он может ей быть и другом, и опорой, но только не основой, не заменой ее действительной твердыни: непосредственного наития личного, внутреннего, живого опыта. Вне этой твердыни союзник становится искусителем, влекущим в сети сомнений, в бездну отрицания.

И в этом слабость философии чувства и веры3 Она жизненна, но ненаучна, увлекательна для уже окрыленных к ее горним полетам, бессильна для тех, кто, шаг за шагом, бредет по тернистой тропе рассудочных заключений и только ей одной доверяет. «Будем слушаться своего сердца!» Но надо, чтобы оно вещало словеса жизни, а не суеты, чтобы уши были отверсты «да слышать». Если же не слышат они, бессильна красота мелодии, бесплодна звучность и правильность гармонии. А если так, то и «внимать голосу сердца и понимать его» может быть только личной, только «моей мудростью, ему следовать, только моей добродетелью», не нашей, не общей, не всех объемлющей, не для всех обязательной.

Отсюда неуспех философии чувства. «Германия думала с Кантом и Фихте, а чувствовала с Якоби, то есть отвергала сердцем то, что признавала умом» («О философии чувства»). Это противоречие спасло распадавшееся под ударами усовершенствованного критического мышления, но какой ценой? Ценой непримиримого противоречия основных начал человеческого организма. Противоречие это осталось в полной силе и в наше время. Пребывать ли нам в нем, признав его безнадежным, навсегда неразрешимым? или же «наша философия (будущая всесословная, братская, «всеславянская») должна быть примирением разлада между умом и сердцем?» («О философии чувства»4).

Для проповедника единства и согласия колебания в данном случае не могло быть ни на одно мгновение. Не могло быть его и для этого отважного ума, в котором неутомимая жажда знания была соответственна крепкой вере в достижимость знания и в его могущество. Если философия чистого мышления претила ему отрицательными итогами своих воззрений на объективную, непоколебимую истину; если, срав-нительно с ее мертвящим, разлагающим анализом, положительные верования философии чувства казались ему «высшим началом», как нечто живое, способное побуждать не к созерцанию только, но и к действию - все же его трезвого ума не могли удовлетворять эти «сумерки знания», одни «эти страстные порывы сердца, это таинственное наитие, эти мистические экстазы», где все так безотчетно, бездоказательно, прихотливо-индивидуально, неустойчиво, как настроение ощущающего, неуловимо-летуче, как призраки обая- тельной грезы, не выносящей грубого прикосновения логической проверки. Если бы еще речь шла только об ощуще-ниях, мечтах да бесцельных стремлениях! Но ведь с ними связаны вопросы жизни, смысла существования, долга. Отдаваться вакхическому восторгу даже благороднейших, даже изящнейших чувств лишь ради процесса их восприятия столь же бесплодно и непростительно для душ чувствительных, как и увлекаться не переходящей в дело погоней за знанием ради только знания для «всегда учащихся и никогда в разум истины прийти не могущих» (2 Тим.

Догматический оптимизм сентименталистов настолько же научно неоправдан и столь же нравственно непозволителен, как и скептический пессимизм рационалистов. От расплывчатых бездеятельных мечтаний и благородных порывов чувствительных и «прекрасных душ» не смягчается бесчувственная, безжалостная к нам природа, не преображается в красоту безобразная в нравственном отношении действительность. Если для этого мало одного отвлеченного разума, света, который светит, но не греет, не вдохновляет к любви и подвигу, то, с другой стороны, мало и одного чувства. Сердце - алтарь любви, согревающей мир, рождающей жизнь, способно и воссоздать ее, но на каком условии? «Ста-нем любить не словом или языком, но делом и истиною» (1 Иоан. 3, 18). Только поэтому «узнаем мы, что мы от истины»; только этим «успокаиваем сердца наши перед «Тем, Кто больше сердца нашего и знает все» (там же, 19—20); ибо для исполнения долга любви недостаточно сердца только согретого любовью, нужно сердце еще и озаренное светом знания. Не зовет ли высшая любовь людей, «в сени смертной и во тьме сидящих», «ходить во свете», путем, который есть «истина и жизнь», да будут они не последователями блуждающих огней чувства, а «сынами света», наподобие «Отца све- тов» и всех благ Подателя, обещавшего свободу от зла и смерти только «познавшим истину» для того, чтобы любить не одну ее, но и дело, без осуществления которого нет ни доказательства истины, ни успокоения сердца?..

Напрасно ум, отчаявшийся найти абсолютную истину, неоспоримое благо и неизменную красоту в мире субъективных представлений, условной нравственной оценки и прихотливо-изменчивых эстетических настроений, мечтает об удовлетворении в обольстительном мире идеааов\ На-прасно и отчудившаяся от жизни философская мысль «в не- отклонимом побуждении возвыситься над окружающей печальной действительностью надеется создать идеальный об- раз истинно гармонического состояния, где человек мог бы найти себе утешение от разного рода несчастий! Идеал, не осуществляющийся, не переходящий в реальный факт, должен служить не утешением, а бесконечным усилением сознания наших бедствий.

Здесь мы на пороге Страшного Суда философии, и суда не над нею одною, но и над наукою вообще. Евангельские обвинения применимы в полной силе к «великим и знатным» мудрости и знания, и даже в наивысшей степени, как к «держащим ключи разумения». Не обеспечить меньших братий хлебом насущным, не утолить их жажды духовной, не устранить причин недугов телесных и вражду, источник зол общественных, войну внешнюю и междоусобия внутренние, влекущие в суды и темницы, - вот грехи, которых не оправдать никакими стремлениями к «высшим идеалам», к «лучшему миру», к «сверхчеловечности», к далекому неведомому богу - Прогрессу! «Не вем вас!» - ответ Судьи Нелицеприятного слепым вождям слепцов, послушно бредущих ко всеобщей гибели.

И для философии есть путь искупления, хотя бы и ценой жертвы собственного существования в прежнем смыс-ле, жертвой односторонности и предупреждений, обли-чавших ее несовершеннолетие, которое, делая вину до известной степени невменяемой, допускает возможность амнистии.

Многолетние думы нашего мыслителя представляют, как нам кажется, совершенно оригинальную и радикальную попытку заложить основы этой новой философии об-щего дела. Не будучи философом-систематиком, привычным к расследованию учения шаг за шагом, постепенно и обстоятельно, он, вместо обработанного свода своего учения, оставил множество больших и малых статей и отрывков, среди которых черты этого учения иногда рассеяны в прихотливой пестроте и случайном сопоставлении, иногда сгруппированы в стройные формы, вызванные, однако, по большей части каким-нибудь отдельным поводом, особым вопросом, выдвинутым на первый план событиями жизни общественной или выдающимися явлениями в области науки, философии, литературы, искусства. Друзьям его мыслей и оппонентам их одинаково не удавалось убедить его, чтобы он изложил их в подробной системе либо в сжатом последовательном общем очерке. Этому великому уму, при выдающейся творческой способности, недоставало редакционного умения привести во внешний порядок свое духовное богатство ; как только он принимался за свод разбросанного материала и за выправку изложения, в голове его роились уже новые мысли, из-под пера бежали новые вдумчивые строки, то и другое - ценное, оригинальное, увеличивавшее достоинство содержания, но...

обременявшее форму новыми осложнениями Не забудем еще другого, и, быть может, самого важного, препятствия к поступательному, последовательному изложению; оно заключалось в уже раньше указанной мной поспешности его при каждом случае и всюду стремительно выдвигать не только главные, основные свои положения, но и конечные выводы, выступавшие, таким образом, без предварительной подготовки для нового слушателя или читателя, в догматической форме или же в столь сжатых фор-мулах заключений, что конденсированность их содержания казалась непривычному к такому способу изложения темнотою, а опрометчивому в суждении, пожалуй, даже сбивчивостью мысли. Если к этому прибавим, наконец, то, что я позволил бы себе назвать недостатком стилистической перспективы, то есть нередкое увлечение ценностью деталей в ущерб гармоническому развитию основных линий плана, то мы поймем, почему труд целой жизни, беспримерный по любви и добросовестности, в него вложенным, остался в необработанной и трудно усваиваемой форме. Подобно своему невзрачному по внешнему убранству автору, этот храм глубокой мудрости не пленяет сразу красотой фасада и пышностью украшений, но осмотревшемуся в нем он становится все дороже и милее по богатству внутреннего содержания и по величию духа, в нем обитающего.

Само собою понятно, что при таких обстоятельствах общедоступное и краткое изложение мыслей Николая Федоровича не может претендовать ни на полноту, ни на стройность. Для знакомого с содержательностью его речи сокращения кажутся чуть не преступными, и все же они неизбежны по вышеуказанным причинам. С другой стороны, обнаруживаются пробелы, мешающие составлению систематического абриса цельного учения. Оно прекрасно выясняет свое направление в противоположностях к другим доктринам, то есть критически-отрицательным мето-дом; но в развитии своих собственных положительных психологических оснований ему можно было бы пожелать более точной разработки и большей научной осмотрительности, хотя бы ради тех, кому убеждения, казавшиеся ему самому не требующими доказательств, могут представляться не столь очевидными. В значительной степени, впрочем, это обстоятельство объясняется тем, что для этого мыслителя всякая философия (не исключая и его собственной) была ценна не сама по себе, а лишь как средство к более важной цели, лишь как пособие к делу. Сообразно с этим, определение самого дела, выяснение его задач и условий интересовало его неизмеримо более, чем то учение, которое должно было приводить к делу. Он и сам сознавал, что в доктрине как таковой многое приходится принять на первых порах догматически, но это его нимало не смущало; он находил даже, что иначе в некоторых случаях и быть не может по свойствам самих положений, которые таковы, что их истина доказывается не априорными доводами и не диалектическими приемами, а жизненным опытом, тем самым делом, которое предстоит свершить чело-вечеству. Опровергнувши очень крепкой аргументацией правильность противоположных взглядов, он принимал без колебаний остающийся исход как единственный возможный, довольствуясь одной его возможностью до тех пор, пока он явит свою непреложность уже не рассуждением, а фактом. В какой степени останутся довольны таким приемом господа присяжные философы, его нимало не смущало; единственное, о чем он всегда старательно заботился в подобных случаях, было, чтобы его положения оказывались прочно обоснованными с нравственной стороны. Но в этом отношении даже малейшие из его мыслей были неприступны ни для каких нападений.

После всего сказанного вряд ли требуется предупреждать, что нижеследующий очерк учения Николая Федоровича представляет лишь неполный и неравномерно распределенный обзор частей величавого целого. Глубокое содержание не исчерпывается сразу, и не то зерно, что ложится на поверхности почвы и всходит быстро, дает наи-лучший урожай... Уму опытному в философском мышлении не трудно будет рассмотреть, что пробелы, остающиеся в этом самобытном учении, могут быть восполнены и что тогда части его, теперь разрозненные, сомкнутся в стройное, в высшей степени связное дело, а ростки многих мыслей, сейчас едва намеченных, получат развитие широкое и плодотворное. Наконец, излишним и неуместным представляется нам оправдывать необычность убеждений нашего мыслителя, их крайний радикализм и смелость, способную показаться некоторым переходящею, быть может, за границы дозволительного. Времена таких мудрых увещаний, как «а trita via recedere periculosum» или «philo- sophandum est, sed sobrie et submisse» , прошли беспово- ротно, а тем, кого, независимо от других свойств убеждений и мнений, страшит их смелость, тем лучше вовсе не переступать порога в святилище свободного философского мышления.