ФИЛОСОФИЯ В. Г. БЕЛИНСКОГО В КРИВОМ ЗЕРКАЛЕ БУРЖУАЗНЫХ КОММЕНТАТОРОВ

Влияние, оказанное на развитие русской общественной мысли и литературы Белинским, столь велико и столь очевидно, что ни один исследователь этого развития, даже враждебно относящийся к идеям Белинского, не в состоянии обойти его имя, исключить его из истории русской культуры.

Идейная борьба вокруг имени Белинского идет свыше столетия. Уже через несколько лет после смерти Белинского противники революционной демократии поспешили объявить «критику гоголевского периода» устаревшей, ее идеи — несостоятельными, суждения — ошибочными, а направление, данное ею литературной критике,— ложным и вредным. Такую попытку развенчать Белинского, парализовать его влияние на русскую литературу и общественную мысль предпринял А. В. Дружинин — один из видных представителей либеральной эстетики и литературной критики 60-х годов. Статья Дружинина «Критика гоголевского периода русской литературы и наши к ней отношения» (1856) тогда же получила резкую отповедь со стороны Чернышевского, блестяще защитившего Белинского в знаменитых «Очерках гоголевского периода русской литературы».

Спор демократа Чернышевского и либерала Дружинина об оценке исторической роли Белинского уже содержал в себе основные линии и тенденции дальнейшей борьбы либерального и демократического направлений в русской мысли вокруг имени великого критика. В нашу задачу не входит освещение всех этапов и перипетий этой борьбы. Отметим лишь, что чем реакционнее становилась русская буржуазия, чем яснее обрисовывался ее переход на сторону контрреволюции, тем ожесточеннее нападали ее идеологи на Белинского, тем большей злобой дышали их «труды», чернившие и искажавшие его светлый образ.

«Поток реакционных помоев», вылитых «Вехами» на демократию, не миновал и Белинского. «Вехи» пытались представить великого критика выразителем чуждых народу «интеллигентских» взглядов и настроений, «уничтожали» Белинского как публициста, объявляли вредным его влияние на последующую русскую публицистику и литературную критику.

Разоблачая клевету «Вех», Ленин раскрыл глубоко демократическое и прогрессивное содержание идей передовых русских мыслителей середины XIX в., в том числе Белинского. Ленин показал, что именно эти мыслители выражали-интересы, настроения и чаяния широких трудящихся масс России, в первую очередь—крепостного крестьянства. Приведя слова «Вех» о том, что письмо Белинского к Гоголю есть «пламенное и классическое выражение интеллигрнтского настроения» и что «история нашей публицистики, начиная после Белинского, в смысле жизненного разумения — сплошной кошмар», Ленин писал:

«Так, так. Настроение крепостных крестьян против крепостного права, очевидно, есть «интеллигентское» настроение. История протеста и борьбы самых широких масс населения с 1861 по 1905 год прохав остатков крепостничества во всем строе русской жизни есть, очевидно, «сплошной кошмар». Или, может быть, по мнению наших умных и образованных авторов, настроение Белинского в письме к Гоголю не зависело от настроения крепостных крестьян? История нашей публицистики не зависела от возмущения народных масс остатками крепостнического гнета?

«Московские Ведомости» всегда доказывали, что русская демократия, начиная хотя бы с Белинского, отнюдь не выражает интересов самых широких масс населения в борьбе за элементарнейшие права народа, нарушаемые крепостническими учреждениями, а выражает, только «интеллигентское настроение».

Программа «Вех» и «Московских Ведомостей» одинакова и в философии, и в публицистике»[122].

Великая Октябрьская социалистическая революция и победа социализма положили конец литературной «деятельности» идеологов контрреволюционной буржуазии внутри нашей страны. На клевете против великих русских мыслителей и общественных деятелей специализируются ныне жалкие отщепенцы, белоэмигранты, до сих пор претендующие на роль истинных представителей русского народа. В фальсификации истории русской общественной мысли активно участвует также ряд зарубежных буржуазных идеологов, считающихся на Западе «специалистами» по русской культуре. Главная цель, преследуемая ими, состоит в том, чтобы нанести удар по марксистско-ленинской идеологии, утвердившейся в Советском Союзе, по новой, советской социалистической культуре. Именно с этой целью стремятся они дискредитировать демократические и социалистические элементы русской национальной культуры.

Особенно ненавистны им то уважение и та любовь, которые народы многонационального советского государства питают к именам великих русских революционных демократов XIX в. Современные фальсификаторы истории русской мысли никак не могут примириться с тем, что советские ученые, следуя Ленину, рассматривают Белинского, Герцена, Чернышевского, Добролюбова как предшественников русской революционной социал-демо- кратии, что труды революционеров-демократов XIX в. широко издаются и изучаются в Советском Союзе и составляют предмет законной национальной гордости русского народа, важную часть того духовного наследия, на которое опирается советская многонациональная социалистическая культура. Вполне понятно поэтому, что главным объектом фальсификаторских операций является идейное наследство русских революционных демократов XIX в., в том числе Белинского.

В идейной борьбе вокруг наследия Белинского всегда большое место занимал вопрос об общественно-политическом облике знаменитого критика, о политической направленности и политическом смысле его идейных исканий и его литературной деятельности.

Старую версию об «аполитичности» Белинского встречаем мы и в ряде книжек, выпущенных за последние годы реакционными буржуазными историками русской общественной мысли.

Эту версию пытается возродить, например, Р. Хэер в своей книге «Пионеры русской общественной мысли», изданной в 1951 г. [123]

Хэер утверждает, будто бы Белинский был человеком по существу своему аполитичным, редко думал и писал с политических позиций, ставил перед собой отнюдь не политические цели, бежал, как от чумы, от политических споров и боролся лишь против «духовного застоя» в русском обществе при режиме Николая I.

Доказательства? — Да никаких доказательств, одни лишь голословные утверждения, общие фразы. Хэер, очевидно, понимает, что трудно почерпнуть доказательства «аполитичности» Белинского в работах и письмах критика, и предпочитает не утруждать себя высасыванием таких «доказательств» из пальца. Место аргументов и фактов занимают в книге Хэера резкие выпады против советских ученых. Хэер заявляет, что, рассматривая Белинского как революционного демократа, советские исследователи ставят телегу перед лошадью, превращают Белинского из живой фигуры в «схему» и т.

177

12 Заказ № 524

Еще дальше, чем Хэер, идет в искажении политического облика Белинского немецкий «исследователь» русской общественной мысли — Петер Шайберт. В посвященной Белинскому главе своей книги «От Бакунина к Ленину. История русской революционной идеологии», том I (1956), Шайберт пытается доказать, что в конце своей жизни Белинский стал сторонником самодержа-

вия, защитником идеи «просвещенного абсолютизма» и поклонником буржуазии. Сторонником капиталистических порядков и американского образа жизни рисует Белинского и Ярмолинский в книге «Путь к революции. Век русского радикализма» (1957). Конечно, «доказывать» подобные утверждения можно лишь путем самого беззастенчивого обращения с источниками, путем прямого замалчивания или грубого искажения высказываний Белинского. Именно так и поступают П.. Шай- берт и А. Ярмолинский.

Весьма характерна в этом отношении та операция, которую проделывает Шайберт над знаменитым «Письмом к Гоголю».

Отводя несколько страниц специальному рассмотрению проблемы «Белинский и Гоголь», точнее—рассмотрению полемики Белинского с Гоголем по поводу «Выбранных мест из переписки с друзьями», Шайберт излагает некрторые мысли, высказанные Белинским в письме Гоголю из Зальцбрунна, цитирует некоторые его строки.

Мы не случайно дважды подчеркнули в предыдущей фразе слово «некоторые». Именно проследив, как излагает и как цитирует Шайберт «Письмо к Гоголю», можно раскрыть те приемы, при помощи которых он пытается сделать убедительной собственную интерпретацию этого письма.

Шайберт обращается исключительно к той части «Письма», которая посвящена критике православной церкви и духовенства и содержит замечательные мысли Белинского о русском народе как народе по натуре своей атеистическом.

Позвольте! — скажет читатель, которому известен полный текст знаменитого «Письма к Гоголю».— Да, Белинский действительно резко критиковал в своем письме похвалы, расточаемые Гоголем православной церкви. И действительно, Белинский, будучи убежденным атеистом, продолжал, однако, считать Христа реально суще- ствовавшей исторической личностью и склонен был видеть в раннем христианстве своеобразное учение «свободы, равенства и братства». Но ведь критика церкви с ее ортодоксией и иерархией — лишь одна из сторон богатейшего идейного содержания «Письма к Гоголю». Куда делись у Шайберта полные гневной иронии строки Белинского о гоголевском «дифирамбе любовной связи русского народа с его владыками»? 1 Где слова критика, обращенные к Гоголю: «...предоставляю Вашей совести упиваться созерцанием божественной красоты самодержавия (оно покойно, да, говорят, и выгодно для Вас); только продолжайте благоразумно созерцать ее из вашего прекрасного далека: вблизи-то она не так красива и не так безопасна»...[124] Почему исчезли из изложения и анализа «Письма» строки, в которых Белинский указывает на «самые живые, современные национальные вопросы в России», выдвигая на первое место «уничтожение крепостного права»? [125] И много подобных вопросов может задать читатель, встретившийся с шайбертовской интерпретацией одного из значительнейших памятников передовой русской мысли XIX в.

Впрочем, ответ на эти вопросы найти нетрудно. Ведь придерживаясь в изложении точного смысла «Письма» Белинского, добросовестно и всесторонне раскрывая его содержание, никак не докажешь того, что хочет доказать Шайберт,— что протест Белинского в этом письме будто бы не политико-революционный, что Белинский выдвигает на первый план не уничтожение угнетающих человека общественных порядков, а «внутреннюю свободу» человека и озабочен в первую очередь установлением различий между учением Христа и церковной ортодоксией. Ведь приведя слова Белинского о «робких и бесплодных полумерах» правительства в пользу «белых негров», не так-то просто заставить читателя поверить в то, что Белинский якобы высоко ценил заботу правительства Николая I о русском народе и все более готов был «предоставить себя в распоряжение самодержавия». Короче говоря — не скрыв и не

Исказив правду, не докажешь неправды. Этого «принципа» и придерживаются современные фальсификаторы русской общественной мысли, в том числе А. Ярмолинский, который пытается представить письмо Белинского к Гоголю как выражение умонастроений «либерального западничества».

Нельзя пройти мимо распространяемых фальсификаторами утверждений (их мы встречаем и у Шайберта, и у Хэера), будто бы в последние годы жизни Белинский был сторонником «просвещенного абсолютизма» и возлагал все надежды в деле освобождения крестьян на царское правительство. В качестве «доказательства» веры Белинского в «просвещенный абсолютизм» обычно приводятся слова критика из письма к Анненкову от 15 февраля 1848 г. о том, что «верующий друг» (т. е. Бакунин) и славянофилы «сильно помогли мне сбросить с себя мистическое верование в народ», что «всегда и все делалось через личности» и что для России «нужен новый Петр Великий» а также высказывания Белинского в письме к Анненкову в декабре 1847 г.

Советские исследователи отнюдь не замалчивают этих высказываний Белинского. Руководствуясь марксистским принципом конкретно-исторического подхода к анализу и оценке взглядов того или иного мыслителя, они учитывают, что Белинский жил в эпоху, когда в России не было еще революционной ситуации и антикрепостнические выступления народных масс еще не достигли той силы и того размаха, как в канун и в период проведения крестьянской реформы 1861 г. Естественно поэтому, что основоположник русской революционной демократии, действовавший в 40-х годах, еще не мог поставить вопрос о народной революции как единственном пути уничтожения самодержавно-крепостнических порядков с той ясностью и обоснованностью, с какой поставили его позднее Чернышевский и Добролюбов. Неудивительно также, что в мировоззрении Белинского отразилась сравнительная (относительно 60-х годов) слабость народного антикрепостнического движения (ибо он не мог еще видеть революционного народа в самой России в 40-х годах XIX в.). В советской науке призна- но также, что Белинский несколько переоценивал и идеализировал личность Петра I и ее роль в русской истории.

Но если не хвататься, как это делают Шайберт, Хэер, Ярмолинский и им подобные, за отдельные слова и фразы Белинского, а, суммируя и анализируя его высказывания последних лет жизни, устанавливать главную, решающую линию его политических убеждений, то нетрудно увидеть, что линию эту определяли вера в силы народа и надежда на освобождение народа от всякого гнета, от всякого деспотизма.

Что же касается «оптимизма» Белинского в вопросе об освобождении крестьян «сверху», его «надежд» в деле ликвидации крепостного права на царское правительство, то и здесь дело обстоит совсем не так, как пытаются изобразить Шайберт или Ярмолинский.

Белинский считал, что положение в стране может вынудить царское правительство пойти на отмену крепостного права. В «Письме к Н. В. Гоголю» он писал, что правительство «хорошо знает, что делают помещики со своими крестьянами и сколько последние ежегодно режут первых» Но не менее ясно видел он и то, что правительство отнюдь не руководствуется заботой о народе, а стоит на страже интересов дворян-помещиков. Поистине изумительна по своей проницательности характеристика Белинским позиции правительства в крестьянском вопросе: «правительство решительно не хочет дать свободу крестьянам без земли, боясь пролетариата, и в то же время не хочет, чтобы дворянство осталось без земли, хотя бы и при деньгах» 2. А пока правительство тянет и колеблется, народ просыпается. Если правительство не осмелится само пойти на освобождение крестьян — вопрос решится «сам собою, другим образом, в 1000 (раз) более неприятным для русского дворянства» [126]. Нужно ли говорить о том, что Белинский вовсе не был заинтересован в «приятном для русского дворянства» способе уничтожения крепостничества; напро- тив, всеми силами души он желал удовлетворения нужд и чаяний крестьянских масс.

Заметим, что две последние цитаты взяты нами из того самого письма к Анненкову в декабре 1847 г., на которое так усердно ссылаются защитники версии об оптимистической и безусловной вере Белинского в освободительные устремления правительства Николая I. Конечно, ни намека на приведенные нами высказывания Белинского не встретим мы у защитников этой версии. А в результате всякого рода «умолчаний» автор «Письма к Гоголю» превращен в поклонника Николая Пал- кина.

Те же приемы умышленного замалчивания главного и произвольного толкования отдельных, выхваченных из общей связи, высказываний Белинского встречаем мы v современных реакционных буржуазных исследователей русской общественной мысли и в тех случаях, когда речь заходит об оценке Белинским буржуазии и ее исторической роли.

Шайберт, о котором мы уже много говорили, заканчивает главу о Белинском разделом «Встреча с Европой и возвращение в Россию (1847—1848)». Он утверждает здесь, что во время поездки в Западную Европу (в Германию и Францию) в 1847 г. Белинский будто бы не проявлял никакого интереса к западноевропейской жизни и что «во всяком случае» герценовское аристократически-эстетическое отрииание буржуазии «не произвело на него никакого впечатления». Для Белинского, видите ли, все дело по-прежнему лишь в «просвещении», а двигателями этого просвещения он готов признать и буржуазию и даже деспотическое правительство. И подобный вздор говорится о Белинском, который принимал самое активное участие в спорах вокруг герценовских «Писем из Avenue Marignv» и защищал Герцена от нападок Боткина, Корша, Грановского, о Белинском, который в известном письме к Боткину в декабре 1847 г. дал убийственную характеристику капиталистов: «горе государству, которое в руках капиталистов. Это люди без патриотизма, без всякой возвышенности в чувствах. Для них война или мир значат только возвышение или упадок фондов— далее этого они ничего не видят»[127].

Советские исследователи детально и всесторонне осветили взгляды Белинского на буржуазию и ее историческую роль. Они показали глубокий историзм Белинского в оценке буржуазии, справедливое различение Бс- линским буржуазии, борющейся против феодализма, и «буржуазии торжествующей», стремление учесть различия отдельных социальных групп и прослоек внутри буржуазии, наконец, проницательность мысли Белинского о том, что промышленность — источник не только великих зол, но и великих благ для общества. В отличие от мелкобуржуазных социалистов типа Луи Блана Белинский исторически подошел к оценке буржуазии; он прекрасно видел, что в сравнении с феодально-крепостным строем капитализм является прогрессивным шагом в общественном развитии. Однако критик не думал увековечивать царство капитала, считая, что рано или поздно капитализму придет на смену социализм. Но какое дело Шай- берту и Ярмолинскому до всей совокупности суждений Белинского о буржуазии и о капиталистических порядках в Западной Европе? Выхватывается одйа фраза из письма Белинского к Анненкову в феврале 1848 г.— и готово: Белинский подан в виде либерала, восторгающегося французской буржуазией!

Нельзя не отметить, что многим современным буржуазным историкам русской общественной мысли особенно не по душе пришлись революционный патриотизм Белинского и его горячая вера в великое будущее русского народа. Да и трудно было бы ожидать, чтобы эти стороны мировоззрения Белинского возбудили бы симпатию у людей, враждебно относящихся к Советскому Союзу, где ныне исполнились замечательные пророчества Белинского о светлом и великом будущем его отечества.

А для того чтобы дискредитировать и очернить патриотизм Белинского, вводится в действие простой и грубый прием: патриотизм этот лишается его революционного содержания и отождествляется с реакционнейшим национализмом царского правительства и его идейных прислужников. В результате у Шайберта, например, оказывается, что, поскольку Белинский решительно подчеркивал самобытность древней русской культуры и не был сторонником норманской теории, его исторические суждения лишь «по тону», а не по существу отли- чались от взглядов теоретиков «официальной народности». Остается только удивляться тому, что царское правительство готовило Белинскому «тепленький каземат* в Петропавловской крепости. Недогадливы, наверное, были Николай I с Шевыревым, не распознали в Белинском своего единомышленника. А вот Шайберт до этого додумался!

Старыми, затрепанными русским контрреволюционным либерализмом методами дискредитации Белинского пользуются современные буржуазные идеологи и при освещении философских и эстетических взглядов выдающегося русского мыслителя.

До сих пор в «трудах» реакционных историков русской общественной мысли всерьез обсуждается давно решенная самой жизнью «проблема»: имеет ли право Белинский на то, чтобы занять место в истории русской философии. И до сих пор находятся еще «ученые», которые отказывают ему в этом праве. Лосский, например, в своей «Истории русской философии» заявляет, что Белинский, хотя и имел философские взгляды, изменение которых отражалось на его произведениях, однако «ничего не сделал для дальнейшего развития философии как таковой. И я говорил о нем так пространно только потому, что он оказал большое влияние на русскую культуру как замечательный литературный критик, обладавший прекрасным эстетическим вкусом»

Некоторые «исследователи», в частности Зеньковский, вынуждены признать, что Белинского невозможно отделить от русской философии. Но включается в нее идейное наследие русского мыслителя со всякого рода оговорками, и роль Белинского в развитии русской философской мысли всячески преуменьшается.

Что касается самих философских взглядов Белинского, то их анализ в большинстве случаев ограничивается лишь рассмотрением философской эволюции Белинского в 30-х и в начале 40-х годов. Последний же, наиболее зрелый, материалистический период развития философских взглядов критика почти полностью игнорируется и оценивается в высшей степени пренебрежительно. Нетрудно понять это: ведь именно прочная материалистическая традиция в русской философской

1 Лосский полагает, что уделить Белинскому три с половиной страницы значит говорить о нем «пространно».

мысли ненавистна Лосскому, Зеньковскому и им подобным фальсификаторам русской философии, именно роль и значение этой традиции стремятся они очернить и принизить.

В своем стремлении «изничтожить» материалистическую традицию в передозой русской философии Лосский доходит до того, что вопреки всем очевидным фактам утверждает, что Белинский будто бы никогда не был материалистом. Он не в состоянии, прлвда, обойти известные слова Белинского в статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года» о материальных основах психической жизни, но заявляет при этом, что слова эти «могут быть истолкованы по-разному» и что во всяком случае «они не имеют ничего общего с воззрениями материалистов».

О «доводах», при помощи которых Лосский пытается обосновать это по меньшей мере странное утверждение, стоит упомянуть лишь для того, чтобы наглядно показать, до какой степени грубо и неловко этот «специалист» по русской философии подтасовывает факты.

В статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года» Белинский писал:

«Что составляет в человеке его высшую, его благороднейшую действительность? — Конечно, то, что мы называем его духовностью, т. е. чувство, разум, воля, в которых выражается его вечная, непреходящая, необходимая сущность. А что считается в человеке низшим, случайным, относительным, преходящим? — Конечно, его тело. Известно, что наше тело мы сыздетства привыкли презирать, может быть, потому именно, что, вечно живя в логических фантазиях, мы мало его знаем». И далее Белинский продолжал: «Вы, конечно, очень цените в человеке чувство? — Прекрасно!—так цените же и этот кусок мяса, который бьется в его груди, который вы называете сердцем и которого замедленное или ускоренное биение верно соответствует каждому движению вашей души.— Вы, конечно, очень уважаете в человеке ум? — Прекрасно! — так останавливайтесь же в благоговейном изумлении и перед массою его мозга, где происходят все умственные отправления, откуда по всему организму распространяются, через позвоночный хребет, нити нерв, которые суть органы ощущений и чувств и которые исполнены каких-то до того тонких жидкостей, что они ускользают от материального наблюдения и не даются умозрению. Иначе вы будете удивляться в человеке следствию мимо причины или — что еще хуже — сочините свои небывалые в природе причины и удовлетворитесь ими» х.

Кажется, совершенно ясно, что эти горячие слова Белинского имеют своей целью показать, что духовная деятельность человека, обычно считаемая высшей и благороднейшей его стороной, обусловлена материальными, физиологическими процессами, происходящими в человеческом организме. Эту-то предельно ясную мысль Белинского пытается Лосский запутать и извратить. Но делает он это столь грубо, что сам попадает в неловкое и смешное положение. В самом деде, смешной и жалкой выглядит уловка Лосского, приписывающего Белинскому то самое мнение (о духовном как «высшем и благородном» и о физическом как низшем и случайном), которое Белинский опровергает. Видно, плохи дела Лосского и ему подобных идеалистов, если им приходится прибегать к столь низкопробным приемам «доказательства»,

В отличие от Лосского Зеньковский не отрицает того, что в 40-х годах Белинский стал материалистом. Но он даже не считает нужным рассматривать материалистические взгляды Белинского и смаху объявляет их «упрощенным материализмом», утверждает, что в последние годы публицист в Белинском окончательно отодвигает в нем запросы философского характера.

Что касается философских взглядов Белинского в 30-х и в начале 40-х годов, то их «анализ» в книжке Зеньков- ского целиком выдержан в духе той теологической концепции истории русской философии, которой придерживается сам Зеньковский. Белинский для него по существу своему религиозный мыслитель, хотя религиозность его, по мнению Зеньковского, не церковная и даже враждебная церкви. Считая движущей силой внецерковного направления в русской мысли мотивы «персонализма», интерес к личности, к ее свободе и утверждению, Зеньковский усматривает такой «персонализм» и у Белинского; находит он у критика также и «теургическое беспокойство», характерное, по его мнению, для движения русской секулярной мысли в XIX в.

Мы не видим смысла в том, чтобы подробно разбирать и опровергать здесь выдвинутую Зеньковским точку зрения на философское развитие Белинского. «Истолкование» Зеньковским идей Белинского рушится вместе со всей его глубоко ложной теологической концепцией развития русской мысли.

И у Лосского, и у Зеньковского, и у Хэера, и у Шайберта, и у Ярмолинского и других реакционных буржуазных авторов философская эволюция Белинского изображается как происходящая исключительно под влиянием его знакомства то с одной, то с другой немецкой философской системой (с Шеллингом, Фихте, Гегелем). Социальные же основы развития философской мысли Белинского и питавшие это развитие русские духовные традиции полностью игнорируются.

Весьма показательно, что, обращаясь к философским взглядам Белинского, названные авторы совершенно обходят вопрос о диалектике в трудах русского мыслителя, точнее — не признают этой диалектики.

Хэер, например, утверждает, что в 1841 г. Белинский «формально отрекся» от гегелевской диалектики; Шайберт идет еще дальше, прямо обвиняя Белинского в не- диалектичности мышления.

Вряд ли нужно сейчас доказывать полную несостоятельность подобных утверждений и разъяснять, что в 1841 г. Белинский «отрекался» не от диалектического метода немецкого мыслителя, а от консервативной системы Гегеля, находившейся в резком противоречии с его методом. Это давно уже было доказано Чернышевским и Плехановым. Сошлемся лишь на слова самого Белинского. В 1843 г., т. е. тогда, когда критик уже полностью порвал с гегелевской идеей «примирения с действительностью», он писал, что величайшая заслуга Гегеля «состоит в его методе спекулятивного мышления, до того верном и крепком, что только на его же основании и можно опровергнуть те из результатов его философии, которые теперь недостаточны или неверны: Гегель тогда только ошибался в приложениях, когда изменял собственному методу» К

Кажется, ясно: Белинский отнюдь не «отрекается» от. гегелевской диалектики, а, напротив, признает ее огром- ное значение в развитии философской мысли. Почему же Хэер игнорирует столь очевидные факты и грубо искажает действительное отношение Белинского к диалектическому методу Гегеля? Причина очень проста: Хэер пытается обойти одно из самых ярких свидетельств силы и самостоятельности передовой русской мысли 40-х годов, пытается скрыть от своих читателей, что лучшие представители этой мысли — Белинский и Герцен — сумели не только усвоить гегелевскую диалектику, но и увидеть ее ограниченность, и, решительно отбросив консервативные устремления Гегеля, дать диалектическому методу мышления революционное истолкование и применение.

Не было, пожалуй, в России в 40-х годах более убежденного, страстного и последовательного защитника идеи прогресса, чем Белинский. В истории природы, общества, человеческого познания, искусства — всюду он видел процесс развития, движения вперед, каждое явление стремился оценить по его месту и роли в этом движении. И самыми злейшими врагами разума и человечества были в его глазах люди, которым «хотелось бы уверить и себя и других, что застой лучше движения, старое всегда лучше нового и жизнь задним числом есть настоящая, истинная жизнь, исполненная счастия и нравственности» К Трудно найти хотя бы одну сколько-нибудь значительную статью или рецензию Белинского, в которых он не давал бы бой этим врагам прогресса, не доказывал бы, что «для кого настоящее не есть выше прошедшего, а будущее выше настоящего, тому во всем будет казаться застой, гниение и смерть»[128].

Белинский не остановился лишь на признании закономерности и положительного значения прогресса. Как известно, диалектический метод мышления требует, чтобы развитие рассматривалось как «самодвижение», «саморазвитие», т. е. как процесс, движимый внутренними импульсами, имеющий внутренние причины. Именно такой диалектический взгляд на прогресс был свойственен Белинскому. По убеждению критика, новое, обнаруживающееся в том или ином развивающемся явлении, возникает не случайно, а как необходимый результат предшествующего состояния данного явления; источник раз- вития следует искать не вне, а внутри явлений. «Прогресс,— утверждал Белинский,— относится только к тому, что развивается само из себя»

Смотреть на прогресс как на саморазвитие явлений значит видеть в нем постоянное отрицание старого, отживающего, новым, возникающим и растущим в жизни. И здесь-то с наибольшей силой сказалась диалектика мышления Белинского и проявилась революционная направленность этой диалектики. «Идея отрицания» была поистине стержневой идеей всего мировоззрения Белинского в 40-х годах. Перед революционной силой этой идеи отступил Гегель, признав разумным современное общественное устройство, примирившись с ним и изменив тем самым требованиям своего собственного метода. Напротив, все помыслы Белинского в 40-х годах были устремлены на борьбу против современной ему «гнусной действительности». Убеждение в том, что «все общественные основания нашего времени требуют строжайшего пересмотра и коренной перестройки»[129], было главным и решающим в его общественно-политических взглядах. Именно поэтому так бесстрашно и последовательно развивал он «идею отрицания», доказывая, что прогресс человечества не имеет предела, что борьба нового со старым в общественной жизни естественна и закономерна не только в прошлом, но и в настоящем, и что победа в этой борьбе необходимо будет в конце концов на стороне нового. «Этот род прогресса,— писал Белинский,— самый прочный и несокрушимый и неодолимый: против него нет никаких мер» [130].

Но борьба новых начал со старыми основаниями общественной жизни — это борьба, которую ведут люди. Живя в мире, законом которого является изменение, развитие, человек, по убеждению Белинского, не имеет права жить «сложа руки, ничего не делая, питаясь высокими мыслями и благородными чувствованиями» [131]. Его назначение — действовать «во имя возможного развития будущего из настоящего» [132], бороться за утверждение нового. «Благо тому,— писал Белинский,— кто, не доволь- ствуясь настоящею действительностию, носил в душе своей идеал лучшего существования, жил и дышал одною мыслию — споспешествовать, по мере данных ему природою средств, осуществлению на земле идеала,— рано поутру выходил на общую работу и с мечом, и с словом, и с заступом, и с метлою, смотря по тому, что было ему по силам...» [133]

Нельзя отрицать, конечно, того, что Белинский не смог научно определить перспективы и пути «возможного развития будущего из настоящего» и открыть те законы общественного развития, которые с необходимостью ведут к «отрицанию» эксплуататорского общества и утверждению социализма. Но то, что он сумел понять революционную силу диалектики и использовать эту силу для обоснования правомерности и необходимости борьбы против современного ему общественного устройства, говорит о глубине его теоретической мысли, о верности направления, в котором развивалась эта мысль.

В статье «Белинский и разумная действительность» Плеханов утверждал, что чем внимательнее изучаем мы историю умственного развития и литературной деятельности Белинского, «тем глубже проникаемся убеждением, что Белинский был самой замечательной философской организацией, когда-либо выступавшей в нашей литературе»[134]. «И плохи,— писал Плеханов,— те «философские организации», которые не понимают его до сих пор. Они заслуживают уже не «снисходительной», а самой что ни на есть презрительной улыбки»[135].

Эти слова Плеханова невольно вспоминаются, когда в наши дни «философские организации» вроде Шайбер- та и Хэера вновь пытаются третировать Белинского как мыслителя. В их оценках великого русского философа и критика ненависть контрреволюционеров к демократии сочетается с высокомерием гелертеров. Страницы их книг пестрят презрительными отзывами о прогрессивной русской интеллигенции, якобы полуобразованной и отличающейся поверхностностью научного мышления. На свет вытаскивается вновь старое оружие, которое еще сто лет назад пускалось в ход против Белинского: снова ведутся разговоры о Белинском как «недоучке», о несамостоятельности, неоригинальности и неустойчивости его мышления. Очернить прогрессивную русскую интеллигенцию XIX в. и ее выдающегося представителя — Белинского необходимо современным буржуазным идеологам для того, чтобы нанести удар по советской интеллигенции, по советской социалистической культуре.

Для буржуазных историков русской философии характерна также попытка дискредитировать и фальсифицировать эстетические взгляды Белинского, те передовые традиции в русской эстетике и литературно-художественной критике, которые были утверждены русским мыслителем и которые бережно хранит и развивает советское искусство.

Интересно отметить, что хотя резко враждебное отношение к этим традициям и объединяет различных реакционных авторов книг и статей о Белинском, однако в конкретных оценках эстетических взглядов Белинского они порой расходятся. Так, Лосский, как уже отмечалось, признает, скрепя сердце, что Белинский обладал прекрасным эстетическим вкусом. Хэер снисходительно замечает, что у Белинского «были более здравые литературные вкусы, чем это можно было бы предполагать по его многословным, наспех написанным статьям». Шайберт же усиленно подчеркивает ограниченность, узость эстетического восприятия, будто бы характерные для Белинского в 40-х годах. Хэер, беззастенчиво игнорируя факты, заявляет, что «утомительный, опошленный и в основе своей бессмысленный спор об «искусстве для искусства», о «башне из слоновой кости» и т. п. просто не существовал для него» (т. е. для Белинского). Шайберт же со злобой утверждает, что в последние годы жизни Белинского его глаза «полностью закрылись для всех эстетических моментов» и он требовал от искусства лишь чистой «актуальности». Даже одну и ту же цитату из Белинского (известное место в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» о сходстве и различиях между писателем и ученым) Хэер и Шайберт приводят для подтверждения противоположных мыслей: один, для того чтобы доказать враждебность Белинского сухому рационализму в искусстве, а другой — для доказательства того, будто бы критик подходил к искусству так же, как к науке.

Конечно, главная причина такой «разноголосицы» заключается просто-напросто в том, что разные авторы избирают различные тактические приемы в борьбе против принципов советского искусства и литературно-художе- ственной критики, их преемственности с идеями русских революционных демократов. Одни, как, например, Хэер, сгремятся доказать, будто бы советское искусство и литературная критика отошли от установок Белинского в эстетике, другие же (Шайберт) утверждают, что советские писатели и критики прямо следуют этим установкам. Мы потому именно и обратили внимание на «разноголосицу» в этом вопросе, что она очень ясно обнажает подоплеку претендующих на «научную объективность» рассуждений об эстетике Белинского (а также, конечно, и о его общественно-политических и философских взглядах) в «трудах» современных фальсификаторов идейного наследства русских революционеров-демократов.

Нам кажется вместе с тем, что указанная «разноголосица» имеет и другую причину. Слишком трудно начисто зачеркнуть многие оценки произведений искусства и творчества художников, данные Белинским, слишком трудно отрицать наличие у него прекрасного эстетического вкуса, тонкого эстетического чувства — перед такой задачей отступают даже некоторые завзятые враги русской революционной демократии.

В центре идейной борьбы вокруг эстетики Белинского по-прежнему остается то понимание связи искусства с общественной жизнью, к которому пришел Белинский в 40-х годах и которое было унаследовано в дальнейшем передовой русской критикой.

Взгляды Белинского на общественную роль искусства не раз излагались и анализировались в работах советских исследователей. Мы остановимся здесь лишь на некоторых важных идеях Белинского, свидетельствующих о глубоко прогрессивном и плодотворном направлении его эстетической мысли.

Одной из характернейших особенностей мировоззрения Белинского в 40-х годах была глубокая враждебность индивидуализму, попыткам отделить интересы личности от интересов общества. Эта черта во многом объясняет позицию критика в это время в вопросе об отношении искусства к обществу.

«Социальность, социальность —или смерть! Вот девиз мой- Что мне в том, что живет общее, когда страдает личность? Что мне в том, что гений на земле живет в небе, когда толпа валяется в грязи?.. Что мне в том, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и не подозревает его возможности? Прочь же от меня блаженство, если оно достояние мне одному из тысяч! Не хочу я его, если оно у меня не общее с меньшими братиями моими!»[136] Эти страстные, вылившиеся из самой глубины души слова — не только свидетельство благородного революционного гуманизма самого Белинского. Они убедительно говорят также о том, что настоящим человеком мог быть в глазах Белинского только тот, кто не замыкался в скорлупе узколичных переживаний и устремлений, а рассматривал себя как часть «общего», связывал свою жизнь, свои интересы с жизнью и интересами «меньших братий». И не о пассивных сочувствиях и платонических воздыханиях о судьбе этих «меньших братий» шла речь у Белинского. Истинное призвание человека Белинский видел в активной обще- ственно-прес^разующей деятельности, способствующей достижению общественного идеала.

Если таково призвание человека вообще, то с тем большим основанием может и должно оно быть призванием и назначением художника, по природе своей обладающего огромными возможностями для воздействия на людей, возможностями воспитать их чувство и мысль, развить их сознание, воодушевить их передовыми идеалами. Эта идея и легла в 40-х годах в основание борьбы Белинского против «чистого» искусства, за искусство, активно служащее общественным интересам.

193

13 Заказ № 52 4

Враги Белинского и революционно-демократической эстетики вообще исписали немало страниц, пытаясь доказать, будто бы Белинский и его последователи унижали и профанировали искусство. В действительности было обратное: утверждая и защищая идею служения искусства интересам общества, выступая против «чистого» искусства, революционные демократы боролись не только за интересы общества, но и за интересы развития самого искусства, указывали искусству тот путь, на котором оно только и может найти неиссякаемый источник для

своей силы. Глубоко прав был Белинский, когда утверждал, что «отнимать у искусства право служить существенным интересам — значит не возвышать, а унижать его, потому что это значит — лишать его самой живой силы, т. е. мысли, делать его предметом какого-то сибаритского наслаждения, игрушкою праздных ленивцев*1.

Вопреки утверждениям идейных противников Белинского, в том числе и нынешних его «низвергателей» из лагеря буржуазных идеологов, Белинский отнюдь не приносил в жертву на алтарь «просвещения» и «общественного прогресса» ни интересы искусства, ни свободу художника. Тем-то и замечательны взгляды Белинского и его последователей на общественную роль искусства, что взгляды эти были плодотворной попыткой слить воедино интересы художника как личности, интересы искусства и интересы общества. Можно, конечно, как это делают «исследователи» типа Шайберта и Хэера, отмахнуться от сколько-нибудь серьезного разбора взглядов Белинского на отношение искусства к общественной жизни и, преподнеся читателям до крайности вульгаризированные обрывки мнений и высказываний іфитика, объявить его идеи несостоятельными и вредными. Но сколь- ко-нибудь объективный, сколько-нибудь беспристрастный анализ работ Белинского неизбежно покажет, с какой убедительностью сумел Белинский доказать, что именно связь художника с коренными устремлениями, чаяниями, думами и волнениями современного ему общества дает общественную значимость его произведениям, что великий художник потому и велик, что корни его чувств, мыслей, радостей и страданий глубоко вросли в историческую почву современной ему действительности, что он сумел стать выразителем передовых стремлений своего времени. И, значит, интересы самого художника, самого искусства глубоко враждебны индивидуализму, замыканию в тесный мир «опоэтизированного эгоизма», отгораживанию от насущных общественных вопросов. Все написанное Белинским в 40-х годах развенчивает и разрушает те обветшалые идеи буржуазного индивидуализма, за которые пытаются и в наши дни уцепиться враги общественного прогресса, противники демократии и социализма.