Единство европейской культуры

I

Впервые приходится мне выступать перед аудиторией, говоря­щей на немецком языке, и, прежде чем начну говорить по за­явленной большой теме, целесообразно, вероятно, предста­виться.

Часто приходится слышать, что из всех языков современ­ной Европы английский язык самый богатый и приспособлен­ный ддя целей поэзии. Мне такие утверждения представляются обоснованными. Ho только заметьте, пожалуйста, что, говоря «самый богатый и приспособленный для целей поэзии», я очень осторожно подбираю слова: я не говорю, что Англия дала миру величайших поэтов или невероятное количество образчиков великой поэзии. Дело вовсе не в этом. Великие поэты писали и на других языках: Данте, конечно, более ве­лик, чем Мильтон, и в величии своем не уступает Шекспиру. И в том, что касается количественной стороны, не буду стре­миться отстаивать приоритет Англии в создании великой по­эзии. Скажу лишь, что английский язык — одно из самых за­мечательных средств в руках поэта. Словарь этого языка просто огромен: он настолько велик, что владение им, каждым отдельным поэтом, представляется скудным и убогим на фоне совокупного богатства языка. Ho это не единственная причи­на, по которой данный язык можно назвать поэтически самым богатым: это лишь следствие настоящей причины.

Я не стал бы заводить об этом речь лишь для того, чтобы воздать хвалу моему родному языку; заговорил же я об этом, так как мне представляется, что английский язык хорош для поэзии именно благодаря своему словарю, в котором просле­живаются влияния столь многих и различных европейских ис­точников. Как я уже отмечал, это вовсе не означает, что имен­но Англия произвела на свет величайших поэтов.

Я подхожу, говоря о поэзии в Европе, к другой важной ис­тине. A именно: ни одна нация, ни один язык не смогли бы достичь того, что имеют, если бы то же искусство не процве­тало в соседних странах и в других языках.

Есть один вопрос, который уместно сейчас задать и на ко­торый необходимо дать ответ. A что можно сказать о влияни­ях, помимо европейских, например, о влиянии великой лите­ратуры Азии?

B литературе Азии есть великая поэзия. Естъ в ней и глубокая мудрость, и сложно выраженная метафизика, но в данный мо­мент будем говорить только о поэзии. Я ни слова не знаю ни на арабском, ни на персидском, ни на китайском. Когда-то дав­но я изучал древние языки Индии и, хотя, в основном, инте­ресы мои в то время лежали в области философии, занимался немного и поэзией; и знаю, что собственная моя поэзия несет на себе отпечаток мыслей и чувств Индии. Ho, как правило, поэты — это совсем не то, что ученые-востоковеды — я тако­вым, во всяком случае, никогда не был; и влиянию восточной литературы поэты подвергаются, обычно, через перевод.

Думаю, что сказанное мною о поэзии справедливо также и для других искусств. У художника или композитора, вероятно, больше свободы, исходя из того, что их не ограничивает один какой-то язык, на котором говорят в одном из уголков Евро­пы; но в реальной практике каждого вида искусства можно увидеть, как мне кажется, три элемента: традицию отечествен­ную, традицию общеевропейскую и влияние искусства одной европейской страны на искусство другой. Это лишь мое пред­положение. Я вынужден говорить только о том искусстве, ко­торым лучше владею. По крайней мере, в поэзии ни одна стра­на не может в течение неопределенного периода времени удерживаться на пике творческой активности. У каждой стра­ны должны быть свои незаметные эпохи, когда в их развитии не случается ничего примечательного: и тогда центр активно­сти перемещается попеременно из одной страны в другую. Что же до поэзии, то она никогда не обладает некой абсолютной оригинальностью, которая бы ничем не была обязана прошло­му. Когда появляется на свет Вергилий, Данте, Шекспир или Гёте, он меняет все течение европейской поэзии после себя.

Я говорил о единстве европейской культуры на примере искусств и среди них — на примере единственного вида искус­ства, о котором имею право говорить квалифицированно. B следующий раз хочу побеседовать с вами о единстве европей­ской культуры на примере идей. B начале разговора я отметил, что в период между двумя войнами редактировал ежекварталь­ный журнал. Опыт, приобретенный мною в этом качестве, и некоторые мысли, связанные с той работой, послужат отправ­ной точкой моей следующей беседы.

II

Я упомянул в прошлый раз, что основал и редактировал, в пе­риод между двумя войнами, литературный журнал. Сказал я об этом сначала, представляясь перед разговором по заявленной теме. Ho, помимо прочего, история этого журнала поможет мне проиллюстрировать некоторые положения, на которых хотелось бы остановиться. Поэтому, надеюсь, после краткого рассказа о журнале станет ясна и его связь с предметом ваших бесед.

Первый выпуск упомянутого издан™ мы подготовили осе­нью 1922 г., а закрыть его решили после первого номера, вы­шедшего в 1939. Так что, как видите, он просуществовал почти столько же, сколько продолжались так называемые мирные годы. He считая шести месяцев, в течение которых я в качестве эксперимента пьггался выпускать журнал ежемесячно, он по­являлся четыре раза в год. Открывая журнал, я преследовал цель свести воедино лучшее из того нового, о чем говорили и писали в свое время во всех европейских странах, вносящих тот или иной вклад в общее дело культуры. Конечно, журнал предназначался, в основном, английским читателям, и, соот­ветственно, все зарубежные материалы появлялись в англий­ском переводе. Вполне, впрочем, возможен выпуск журналов, выходящих на двух или более языках и в двух или более стра­нах одновременно. Ho даже в таких изданиях, охватывающих материалы, собранные по всей Европе, должны появляться отдельные переводы, если рассчитывать на массового читате­ля. И издания эти не могут заменить ту периодику, которая выходит в той или иной стране и предназначается в основном для читателей этой страны. Так что мой журнал был обычным английским периодическим изданием, только с международ­ным охватом. Поэтому я стремился, во-первых, находить луч­ших авторов, неизвестных или мало известных за пределами их стран, работа которых заслуживала более широкого призна­ния. Во-вторых, я старался поддерживать контакты с теми лите­ратурными периодическими изданиями зарубежом, цели кото­рых почти совпадали с моими. Приведу в качестве примеров Nouvelle Revue Fran9aise (который в то время редактировал Жак Ривьер, а впоследствии Жан Полан), Neue Rundschau, Neue Schweizer Rundschau, La Revista de Occidente в Испании, Il Convegno3* и другие в Италии. Связи с этими изданиями раз­вивались весьма плодотворно, и нельзя винить кого-либо из их редакторов в том, что впоследствии они ослабли. Теперь, через 23 года после основания журнала и 7 лет спустя после его закрытия, я все еще думаю, что существование такой сети неза­висимых журналов, по крайней мере одного в каждой евро­пейской столице, необходимо для высказывания идей и для их распространения, пока они еще не устарели. Редакторы таких журналов и, по возможности, постоянные его авторы должны иметь возможность устанавливать личные контакты, встре­чаться, общаться, беседовать, обмениваться мыслями. B любом из подобных периодических изданий, естественно, должно бьггь в избьггке материала, интересного только читателям именно дан­ной страны и языка. Ho осуществляемое ими сотрудничество должно неуклонно стимулировать тот взаимообмен интеллек­туальными и эмоциональными ценностями между странами Европы, который обогащает и обновляет извне литературу каждой из них. И через такое сотрудничество, равно как и че­рез дружественные связи между литераторами, являющиеся следствием подобного общения, суду читающей публики дол­жны представляться произведения литературы, имеющие не только национальное, но и всеевропейское значение.

И, тем не менёе, надо отметить, что целей, ставившихся перед журналом, который уже 7 лет как перестал существовать, достичь так и не удалось. Неудачу журнала я приписываю, главным образом, тому, что интеллектуальные границы Евро­пы постепенно закрывались на замки. Своего рода культурная автаркия неизбежно следовала за автаркией политической и экономической. Связи, соответственно, не просто прерыва­лись: такой процесс, по моему мнению, буквально парализо- вывал творческую активность в каждой стране. Болезнь пора­зила сначала наших друзей в Италии. A после 1933 г. все труднее и труднее становилось получать материалы из Герма­нии. Некоторые наши друзья скончались, другие исчезли, тре­тьи просто замолчали. Кое-кто уехал за границу и оказался оторванным от собственных культурных корней. Одним из наших поздних приобретений и недавних утрат был великий критик и настоящий европеец Теодор Геккер4*, умерший не­сколько месяцев назад. Что же до большей части того, что я читал на немецком в ЗО-е годы, то по произведениям авторов, доселе мне известных, составил мнение: новым немецким пи­сателям ничего не осталось сказать Европе, они все чаще и чаще говорили о том, что было понятно, если это вообще мож­но понять, только в Германии, To, что произошло в Испании, запутанно еще больше; хаос гражданской войны вряд ли мог благотворно сказаться на мышлении и творческом процессе; и эта война, даже если не уничтожила, то разделила и разбросала многих самых талантливых писателей страны. Bo Франции все еще продолжалась свободная интеллектуальная деятельность, но все больше и больше мешали ей и ограничивали ее поли­тические страсти и предвестья будущих несчастий, а также внутренние расколы, порожденные политическими предубеж­дениями. Англию, хотя там и проявлялись некоторые симпто­мы той же болезни, это обошло стороной. Ho мне кажется, что наша литература того периода страдала от того, что во все большей степени ограничивала себя собственными ресурсами, а также откровенной страстью к политике.

Итак, первый комментарий, который я вынужден сделать к этой истории с литературным журналом, так и не сумевшим ре­шить поставленных перед ним задач еще до того, как он прекра­тил свое физическое существование, сводится к следующему. Всеобщая озабоченность политикой не объединяет, но разде­ляет. Объединяет она лишь тех политически ориентированных людей, которые выступают, не обращая внимания на нацио­нальные границы, против какой-нибудь другой международ­ной группы, придерживающейся противоположных взглядов. Ho это разрушает культурное единство Европы. «Критерион», а именно таково название журнала, который я редактировал, имел, как мне кажется, свое лицо и определенное направле­ние, хотя сотрудничавшие с журналом люди придерживались самьгх разньгх политических, социальных и религиозных взгля­дов. Думаю также, что у журнала бьшо определенное сходство с теми зарубежными периодическими изданиями, с которыми он был тесно связан. Вопрос о политических, социальных или религиозных воззрениях писателя просто не вставал ни перед нами, ни перед нашими иностранными коллегами. To, что нас объединяло, как в Англии, так и за рубежом, трудно опреде­лить одним словом. Да в те дни и не бьшо необходимости де­лать это, а в настоящее время дать какое-либо точное опреде-

• Л '

ление просто не представляется возможным. Могу лишь ска­зать, что у всех присутствовала общая озабоченность относи­тельно сохранности высших критериев как философской мысли, так и художественного выражения, общая заинтересованность и открытость по отношению к новым идеям. Идеи, с которыми вы не соглашались, мнения, которые вы отвергали, были так же важны, как и те, что вы сразу и безоговорочно принимали. Вы изучали их без предубеждения, веря, что почерпнете из них но­вые знания. Иначе говоря, мы считали само собой разумеющим­ся наличие интереса к идеям как таковым, чувство восторга пе­ред свободной игрой интеллекта. И еще, как мне кажется, основных наших авторов и коллег роднило нечто, что не назо­вешь вполне осознанным чувством веры, но, скорее, подсозна­тельным убеждением. Существовало нечто такое, что никем не ставилось под сомнение и, соответственно, не нуждалось в ка­ких-то специальных продуманных декларациях. Предполагалось, что в границах Европы существует некое международное брат­ство литераторов, единение, не заменяющее, но прекрасно уживающееся с верностью своей стране, своей конфессии и с различиями в политической философии. И дело, которым мы занимались, состояло не столько в том, чтобы, определенные идеи возобладали, сколько в том, чтобы интеллектуальная актив­ность поддерживалась на высочайшем уровне.

He думаю, что «Критерион», в последние годы своей жур­нальной жизни полностью отвечал такому идеалу. Полагаю, что ближе к завершению своего существования журнал имел тенденцию выражать скорее определенную точку зрения, не­жели иллюстрировать плюрализм мнений. Ho совсем не обя­зательно во всем здесь винить редактора: считаю, что отчасти это происходило под давлением обстоятельств, о которых я говорил. •

Я вовсе не хочу сказать, что политика и культура не связа­ны между собою никоим образом. Если бы можно было дер­жать их друг от друга на расстоянии, проблема решалась бы куда как проще. Политическая структура страны оказывает влияние на культуру, и, в свою очередь, культура влияет на нее. Ho в наши дни мы проявляем слишком большой интерес к внутриполитическим делам других и в то же время мало при­общаемся к культуре друг друга. Путая культуру с политикой, мы можем пойти двумя различными путями. Такая путаница может сделать нацию нетерпимой к любой культуре, кроме собственной, да так, что покажется абсолютно необходимым искоренить или переделать каждую соседствуюшую культуру. Ошибка Германии Гитлера заключалась в том, что любая дру­гая культура, кроме немецкой, считалась либо вырождающей­ся, либо варварской. Пора положить конец подобным сужде­ниям. Другой путь, на который может завести путаница с культурой и политикой, — это путь к идеалу единого мирово­го государства, где, в конце концов, появится единая мировая культура. Я не собираюсь здесь подвергать критике какие-либо планы всемирной организации. Планы эти находятся в плос­кости технической, в плоскости создания механизмов. Меха­низмы необходимы, и чем совершеннее машина, тем лучше. Ho культура — это то, что должно произрастать естественным образом; нельзя сконструировать дерево, можно только посадить его, ухаживать за ним, ждать, пока оно со временем не окрепнет; и уже когда оно вырастет, не следует жаловаться, что из желудя народился дуб, а не вяз. A политическая структура — это час­тично конструкция и частично нечто, что естественно произ­растает. Если рассматривать ее как механизм, то один и тот же механизм, в случае своей добротности, в равной степени хо­рош для всех народов; если же видеть в ней нечто органичес­кое, что развивается вместе с культурой нации и растет из нее, то этой своей частью она отличается от всего, имеющегося в других странах. Для здоровья европейской культуры требуют­ся два условия: во-первых, культура каждой страны должна быть уникальной, а во-вторых, различные культуры должны признавать свою взаимосвязанность, дабы каждая подверга­лась воздействию других. И это вполне реально, ибо европей­ская культура имеет общее первоначало, взаимопереплетаю- щуюся историю развития мысли, мироощущения и нравов, а также взаимообогащаемую сокровищницу искусств и идей.

B своей последней беседе я попытаюсь охарактеризовать этот общий элемент детальнее; и мне кажется, что потребует­ся остановиться несколько более подробно на том значении, какое вкладываю я в слово «культура», столь часто употребля­емое мною.

III

Я сказал в конце второй своей беседы, что должен прояснить, что имею в виду под понятием «культура». Как и слово «демок­ратия», термин этот нуждается не только в определении, HO И B иллюстрации каждый раз, как мы пускаем его в ход. И необхо­дима предельная ясность в том, что мы понимаем под «культу­рой», дабы стало совершенно очевидно различие между матери­альной организацией Европы и духовным организмом Европы. Если последний умрет, все организационные усилия окажутся тщетны, они не создадут Европы, останется лишь толпа пред­ставителей рода человеческого, говорящая на нескольких раз­ных языках. И не получится больше оправдывать то, что они продолжают говорить на разных языках, ибо нечего будет сказать им, что бы ни бьшо уже сказано точно так же на любом другом языке: короче говоря, им не останется, что выразить в поэзии. Я утверждал ранее: не может быть и речи о «европейской» культу­ре при изоляции различных стран друг от друга; добавлю теперь, что европейская культура равньш .образом перестанет существо­вать, если страны эти будут обречены на тождественность. B единстве нам необходимо разнообразие: это должно быть не единство организационное, но единство природное.

Под «культурой» в таком случае я подразумеваю, прежде всего, то, что имеют в виду антропологи: образ жизни опреде­ленной группы людей, совместно проживающих в одном ме­сте. Эта культура находит свое отражение в их искусстве, в социальной системе, в их нравах и обычаях, в религии. Ho все это, сложенное вместе, не представляет собой культуру, хотя мы часто считаем так для удобства. Bce эти понятия — лишь состав­ные части, из которых складывается анатомия культуры, как и в случае с телом человека. Ho подобно тому, как человек есть нечто большее, чем собрание различных частей его тела, так и культура не ограничивается лишь видами искусств, обычаями и религиозными верованиями. Bce перечисленные компонен­ты воздействуют друг на друга, и чтобы понять часть, вы дол­жны понимать целое. Конечно, при этом есть культуры более и менее развитые, и более развитые культуры в общем харак­теризуются дифференцированным функционированием, так что можно говорить о менее культурных и более культурных сло­ях общества и, наконец, — об отдельных индивидуумах, носите­лях исключительной культуры. Культура художника и филосо­фа отличается от культуры горняка или сельскохозяйственного рабочего, культура поэта не походит на культуру политическо­го деятеля; но в здоровом обществе все они суть части единой культуры; и художник, поэт, философ, политический деятель и рабочий владеют одной общей культурой, к которой не при- частнылюдитехжепрофессийвдругихстранах.

Становится очевидным, что один из видов единства культу­ры — это единство людей, живущих вместе и говорящих на од­ном языке: потому что говорить на одном языке означает и думать на нем, и чувствовать, и выражать себя иначе, нежели делают это люди, говорящие на другом языке. Ho культуры разных народов воздействуют друг на друга: в мире будущего, по всей видимости, каждая часть мира будет оказывать влия­ние на другую. Ранее я высказывал предположение, что куль­туры различных европейских стран, воздействуя одна на дру­гую, извлекали из этого в прошлом великую для себя пользу. Я позволил себе сказать, что та национальная культура, которая, добровольно самоизолируется, или та, что оказывается отреза­на от других культур обстоятельствами, выходящими за рамки ее контроля, страдает от подобной изоляции. Ko всему проче­му, и страна, только импортирующая культуру, не давая ниче­го взамен, и страна, стремящаяся навязать свою культуру другим, сама не воспринимая при этом ничего, — обе несут невосполни­мые потери от отсутствия взаимного влияния культур.

Речь, между прочим, идет о чем-то большем, нежели обмен культурными влияниями. Нельзя будет даже пытаться вести взаимовыгодную торговлю с другой страной; и это при том, что есть такие страны, кому производимые вами товары нуж­ны больше, чем другим, есть такие, кто производит продукты, необходимые вам самим, и такие, кто этого не делает. Таким образом, культуры народов, говорящих на разных языках, мо­гут быть связаны в большей или меньшей степени: иногда они связаны так тесно, что можно говорить о единой для них куль­туре. И когда мы касаемся «европейской культуры», то имеем в виду тождества, которые в состоянии найти в различных на­циональных культурах; и, конечно, даже в рамках Европы от­дельные культуры связаны более тесно, чем другие. Помимо этого, одна культура в группе культур может бьггь тесно связа­на по разным направлениям с двумя культурами, между собой достаточно удаленными. Ваши двоюродные братья и сестры друг другу таковыми иногда не приходятся, потому что одни проходят по отцовской линии, а другие — по материнской. Вот и получается, что по аналогии с тем, как я отказываюсь рас­сматривать европейскую культуру лишь в виде суммы определен­ного числа не связанных между собой культур одного региона, я также отказываюсь делить мир на абсолютно изолированные культурные группы; я отказываюсь проводить резкую границу между Востоком и Западом, между Европой и Азией. И все- таки, говоря о Европе, мы находим некоторые общие черты, позволяющие говорить о европейской культуре. Что же это за черты?

Доминирующей силой, создающей общую культуру наро­дов, каждый из которых имеет свою отличную от других куль­туру, является религия. Ho, пожалуйста, при этих моих словах не впадайте в ошибку, поймите их значение правильно. Это не религиозная проповедь, и я никого не собираюсь обращать в свою веру. Просто я констатирую факт. И вовсе не потому, что пекусь сегодня об общине верующих христиан; я говорю об общей традиции христианства, которая сформировала Европу в нынешнем ее виде, я говорю об общих началах культуры, которые принесло с собой это разделяемое нами всеми хрис­тианство. Если завтра вся Азия обратится в христианство, она все равно не станет частью Европы. Именно в христианстве получили свое развитие все наши искусства, именно в христи­анстве — по крайней мере до недавнего времени — заложены корни европейских законов. Именно на фоне христианства приобрела свое значение наша философия. Какой-нибудь от­дельный европеец может не верить в истинность христианской веры, и все-таки то, что он говорит, делает, то, как ведет себя, — все идет от наследия христианской культуры и по смыслу свое­му зависит от этой культуры. Только христианская культура мог­ла датъ Вольтера и Ницше. Я не верю, что европейская культура может выжить в случае полного исчезновения Христианской Веры. И уверен я в этом не потому только, что сам христиа­нин, но потому, что так учит социальная биология. C исчезно­вением христианства исчезнет вся культура. И придется, как это ни больно, начинать все сначала, а ведь новую культуру не накинешь, как новую одежду. Нужно ждать, пока вырастет трава на корм овцам, дающим шерсть, из которой сделают вам новую накидку. Придется пройти через многие века варварства. Мы не доживем до наступления дней новой культуры, не уви­дят ее и наши пра-пра-правнуки; а если чудо вдруг произойдет, то ни один из нас не будет с новой культурой счастлив.

Нашему христианскому наследию обязаны мы большим, нежели только религиозной верой. Через него прослеживаем мы эволюцию наших искусств, через него приобщаемся к рим­скому праву, благодаря которому, в основном, и сформировал­ся Западный мир, через это наследие приходим мы к понима­нию личной и общественной морали. И через него овладеваем общими литературными нормами, данными литературами

Греции и Рима. B этом наследии заключено единство Западно­го мира, — в христианстве и в древних цивилизациях Греции, Рима и Израиля, ведь именно в них, следуя по пути христианства длиною в две тысячи лет, видим мы свои истоки. Пожалуй, и хва­тит об этом. Сказать же хочу следующее: такое единство общих элементов культуры на протяжении многих веков и есть нераз­рывная связь между всеми нами. Ни одна политическая или экономическая организация, какой бы доброй волей она ни руководствовалась, не может дать того, что приносит подобная культура. Если мы откажемся от нашего общего культурного наследия или растеряем его, тогда все организации и прожек­ты наиболее гениальных умов не помогут, не соединят нас.

Единство культуры, в отличие от единства политической организации, не требует от нас верности лишь одному идеалу: оно как раз предполагает плюрализм идеалов. Неверно, что един­ственным моральным обязательством личности является долг перед государством; и странно полагать, что высший долг — это долг каждого перед супергосударством. Приведу пример того, что я имею в виду под плюрализмом идеалов. Ни один университет не должен быть лишь национальным институтом, даже если нация его поддерживает. У университетов Европы должны быть свои общие идеалы и свои обязательства перед друг другом. Они должны быть независимы от правительства стран, в которых расположены. Они не должны быть учебны­ми заведениями для натаскивания квалифицированных бю­рократов или для подготовки ученых, стремящихся превзойти своих иностранных коллег; они должны стоять на страже со­хранения знаний, поиска истины и, насколько это по-челове­чески возможно, достижения мудрости.

Многое, помимо сказанного, хотел бы я поведать в ходе на­шей последней беседы, но пора заканчивать. Moe заключи­тельное слово обращено к европейским литераторам, несущим особую ответственность за сохранение и распространение нашей общей культуры. Мы можем придерживаться самьгх различных политических взглядов, но наша взаимная обязанность предох­ранить нашу общую культуру от загрязнения политическими ве­яниями. И это вопрос далекий от личных симпатий: не важно, в конце концов, нравимся ли мы друг другу или превозносим со­чинения один другого. Важно то, что мы должны признавать наше родство и общую взаимозависимость. Важно, что друг без друга мы не способны создавать те прекрасные произведе­ния, которые олицетворяют высшую цивилизацию. Мы не

ji

можем в настоящее время поддерживать между собой тесные связи. Мы не можем посещать друг друга как частные лица; если мы вообще едем куда-то, то только по линии правительственных учреждений и находясьпри исполнении служебных обязаннос­тей. Ho мы в состоянии, по крайней мере, спасти то общее дос­тояние/хранителями которого являемся: наследие Греции, Рима, Израиля и достояние Европы, создававшееся на протяжении последних двух тысяч лет. B мире, ставшем свидетелем такого материального опустошения, как то, которому мы подверглись, этим духовным богатствам также грозит явная опасность.