Артур Шопенгауэр

• Немецкий философ

Родился: 22.02.1788 г. Умер: 21.09.1860 г.

Прожил — 72 года

«Не удивление, а недоумение и печаль суть начало философии».

(Шопенгауэр)

«Чем более человек имеет в самом себе, тем менее для него могут значить другие». (Шопенгауэр)

«Ну, куда это годится? Гегелевская бе-

либерда выдерживает по нескольку изданий, а для меня проблема найти издателя.

(Шопенгауэр)

I 1 ЖИЗНЬ JJ " Р°дился в обеспеченной семье данцигского (ныне

Преподавательская карьера Шопенгауэра не заладилась. В 1820 г. он всего лишь один семестр читал свои лекции «Об основаниях философии, или О теории познания, включая логику». Следующая малоуспешная попытка была предпринята им в 1825 году. Лекторским стилем Шопенгауэра было то, что он уничижительно упоминал или совсем не упоминал других философов.

Оставив преподавание, Шопенгауэр большую часть жизни прожил во Франкфурте-на-Майне.

В совершенстве владел английским, французским, итальянским и испанским языками. Любимого своего Сенеку, особенно 105-е письмо, он читал в подлиннике.

В 30 лет написал свое главное произведение «Мир как воля и пред-ставление».

Многие афоризмы (и житейские, и научные) — вот ведь как бывает! — у Шопенгауэра родились вследствие бытового конфликта между ним и швеей Каролиной Маркет, знакомой его квартирной хозяйки г-жи Бек- кер. Маркет в августе 1821 г. подала на философа в суд за якобы оскорбление ее словом и делом — она бесцеремонно вторглась на метры, которые он снимал, за что, не подчинившись уйти, была вытолкана за дверь. При этом она вроде как упала и будто бы сильно побилась...

/ Шопенгауэр обвинение не признал, но суд (в 1826 г.) его всё же оштрафовал на 20 талеров и приговорил к ежегодной, в 60 талеров годовых, пожизненной пенсии потерпевшей.

Считается, что Шопенгауэр, наряду с английским поэтом Колриджем, стал автором термина «пессимизм» (от лат. pessimus, т. е. наихудший).

Впервые употребил выражение «духовное наслаждение» («geistige Gentisse») — «Наивысшее, разнообразнейшее, продолжительнейшее наслаждение — это наслаждение духовное...»

Пожалуй, первым всесторонне исследовал человеческий эгоизм и, стремясь выразить глубину этого людского порока, однажды придумал гиперболу: «Иные люди были бы в состоянии убить своего ближнего просто для того, чтобы смазать себе сапоги»; а потом — Шопенгауэр пишет об этом исповедально откровенно — сам же и усомнился: да точно ли это преувеличение?

Он был несколько ниже среднего роста, крепок телосложением, строй-ный, с громадной головой. Но на что обращали внимание все — так это на его светлые, блестящие, голубые глаза.

Вставал рано, между 7-ю и 8-ю часами утра, пил кофе, а потом начиналось мыслительство. Усидчивая работа длилась до 12.30, затем полчаса играл на флейте...

Большую часть дня проводил в кабинете своей двухкомнатной квар-тиры. Его окружали бюст Канта, портрет Гёте, бронзовая тибетская ста-туя Будды, шестнадцать гравюр на стенах с изображением собак. Любимое занятие — чтение. «Не будь на свете книг, я давно пришел бы в отчаяние...» — признавался Шопенгауэр. В библиотеке философа хра-нилось 1375 книг. Наибольшее удовольствие доставляло философу чте-ние упаншиад в переводе с персидского на латинский издания 1809 года.

Шопенгауэр придерживался строгого режима. Надев старомодный фрак и аккуратно повязав шею белым бантом, он в установленный час (13.00) шел обедать в ближайший ресторан. Совершал длительные прогулки, на ходу разговаривая с самим собой. Его сожителем и постоянным спутником был белый пудель Атма (брахманское: духовное первоначало, «самость»).

После смерти своей собаки Шопенгауэр установил у себя в комнате гипсовое изображение Атмы и завел себе новую собаку.

Отличался недоверием к людям и был крайне подозрителен.

Панически боялся умереть от заразной болезни, из-за чего, чуть прознав о возможной или начавшейся эпидемии (оспы или холеры — а эти болезни тогда действительно мириадами косили людей), тут же менял место жительства.

Сочинения Шопенгауэра:

«О четверояком корне закона достаточного основания» (1813):

/ Эту книгу Шопенгауэр издал за свой счет — сыграло свою роль наследство отца, позволявшее жить довольно безбедно. /; «О зрении и цветах» (1816); «Мир как воля и представление» (181 «О свободе воли»', «О воле в природе» (1836); «Об основе морали» (1841); «Две основные проблемы этики» (1841); «О религии» (1851); «Метафизика любви»;

«Парерга и Паралипомена» (1851) — в двух томах:

/ «Парерга» — по-греч. «дополнительное произведение». Именно здесь, помимо главного произведения «Мир как воля и представление», были опубликованы знаменитые «Афоризмы житейской мудрости». «Паралипомена» (греч. — выпущенное) — том «житейских» хроник из 31 главы. /

Только на закате жизни он ощутил подлинный вкус ее смысла:

¦ Если прежде я желал возможно долгих лет для победоносной борьбы с моими врагами, то теперь я охотно пожил бы еще для того, чтобы хоть под старость насладиться столь долго заставившим ждать себя, но зато доносящимся теперь до меня отовсюду признанием моих научных заслуг.

Когда — незадолго до смерти — друзья спросили угасавшего философа, где бы он желал покоиться после смерти, Шопенгауэр ответил: «Всё равно. Они уже сумеют отыскать меня».

Умер он спокойно, во время утреннего кофе, от паралича лёгких.

Как было установлено впоследствии, череп его отличался необыкно-венными размерами, превосходя черепа Канта, Шиллера, Наполеона, Талейрана...

На его могиле самая простая надпись: «Артур Шопенгауэр».

_ „„„^Jrnl Из 800 экземпляров изданной в 1818 г. книги Шопен- СУДЬЪА )) . ж

—у гауэра «Мир как воля и представление» з

гауэра «Мир как воля и представление» за полтора года было продано лишь 100 экземпляров.

Однажды Гёте записал в альбом Шопенгауэру: Чтоб быть достойным человеком, Признай достоинство других!

И Шопенгауэр, как ни дулся он на Гёте, понял мудрость этих строчек. Он с такой благоговейной почтительностью относился к особе Гёте, что выдрал из своего альбома все листы, за исключением этого одного, и берег до самой своей смерти.

«По отношению к философии Шопенгауэра я ощущаю совершенно такую же победоносную уверенность, какая дается нам каким-нибудь глубокомысленным произведением искусства: вовсе не логическое убеждение в его неоспоримости, но уверенность, что оспаривать подобное произведение искусства было бы то же самое, как если бы я захотел разрезать ножом воду на куски. Сознание того, что еще многие другие произведения искусства, повествуя о сущности мира, могли бы быть истинными, и от этого данное произведение не становилось бы менее истинным. Словом, эта истина в основе отлична от всякой "научной истины"».

(Эрвин Роде)

Артур Шопенгауэр:

Д «Моя философия не дала мне совершенно никаких доходов, но зато избавила меня от очень многих трат».

Д «Вот меня пытаются критиковать, но разве брань и ругань, обрушившиеся на здорового человека, случайно оказавшегося в сумасшедшем доме, со стороны больных способны его огорчить или взволновать? Нет, конечно».

3. УЧЕНИЕJ • Основное

среди опасностей, которые каждую минуту грозят их существованию. Таким образом, природа, без всякого раздумья отдавая свои невыразимо искусные организмы не только в добычу более сильным существам, но и предоставляя их произволу слепого случая, капризу всякого дурака, ша-ловливости всякого ребенка, — природа говорит этим, что гибель индивидуумов для нее безразлична, ей не вредит, не имеет для нее никакого значения и что в указанных случаях беспомощности животных результат столь же ничтожен, как и его причина. Она весьма ясно выражает это, и она никогда не лжет, но только она не комментирует своих вещаний, а говорит скорее в лаконическом стиле оракула.

«Нет объекта без субъекта» — вот положение, которое навсегда делает невозможным всякий материализм. Солнца и планеты без глаза, который их видит, и рассудка, который их познаёт; их можно назвать словами, но эти слова для представления — кимвал звенящий. С другой стороны, однако, закон причинности и идущие по его следам наблюдение и изыскание природы неизбежно приводят нас к достоверной гипотезе, что каждое высокоорганизованное состояние материи следовало во времени лишь за более грубым, что животные были раньше людей, рыбы — раньше животных суши, растения — раньше последних, неорганическое существовало раньше всего органического; что, следовательно, первона-чальная масса должна была пройти длинный ряд изменений, прежде чем мог раскрыться первый глаз. И всё же от этого первого раскрывшегося глаза, хотя бы он принадлежал насекомому, зависит бытие всего мира, как от необходимого посредника знания — знания, для которого и в котором мир только и существует и без которого его нельзя даже мыс-лить, ибо он всецело — представление, и в качестве такого нуждается в познающем субъекте как носителе своего бытия.

Если каждому из нас воочию показать те ужасные страдания и муки, которым во всякое время подвержена вся наша жизнь, то нас объял бы трепет; -и если провести самого закоренелого оптимиста по больницам, лазаретам и камерам хирургических истязаний, по тюрьмам, застенкам, логовищам невольников, через поля битвы и места казни; если открыть перед ним все темные обители нищеты, в которых она прячется от взоров холодного любопытства, то в конце концов и он, наверное, понял бы, что это за meilleur des mondes possibles («наилучший из возможных

19 120 философов,2т.

миров» (фр.

¦ Кто боится смерти как абсолютного уничтожения, не должен пренебрегать безусловной уверенностью, что сокровеннейшее начало его жизни этому уничтожению не подлежит. И можно даже высказать парадокс, что и то второе начало, которое, подобно силам природы, остается чуждо вечной смене состояний, протекающей по нити причинного сцепления, то есть материя, сулит нам своей абсолютной устойчивостью такую неразрушимость, в силу которой человек, не способный понять никакой иной вечности, всё-таки может уповать на известного рода бессмертие. «Как? — возразят мне, — на устойчивость простого праха, грубой материи, надо смотреть как на продолжение нашего существа?» Ого! Разве вы знаете этот прах? Разве вы знаете, что он такое и к чему он способен? Узнайте его, прежде чем презирать его. Материя, которая лежит теперь перед вами как прах и пепел, сейчас, растворившись в воде, осядет кристаллом, засверкает в металле, рассыплет электрические искры, в своем гальваническом напряжении проявит силу, которая, разложив самые крепкие соединения, обратит земные массы в металл; и мало того: она сама собою воплотится в растение и животное и из своего таинственного лона породит ту самую жизнь, утраты которой вы так боитесь в своей ограниченности. Неужели продолжать свое существование .в виде такой материи совсем уже ничего не стоит? Нет, я серьезно утверждаю, что даже эта устойчивость материи свидетельствует о бессмертии нашего истинного существа. Чистая, бесформенная материя — это основа эмпирического мира, сама по себе никогда не восприемлемая, но всегда неизменно предполагаемая, — представляет собою непосредственное отражение, вообще — зримый образ вещи в себе, то есть воли; поэтому к ней, в условиях опыта, применимо всё то, что безусловно присуще самой воле, и в образе временной неразрушимости она, материя, воспроизводит истинную вечность воли. А ввиду того, что природа не лжет, ни одно наше воззрение, зародившееся из чисто объективного восприятия ее и прошедшее через правильное логическое мышление, не может быть совершенно ложно: нет, в худшем случае оно страдает большой односторонностью и неполнотой. Именно таким воззрением, бесспорно, и является последовательный материализм, например эпикуровский, как и противоположный ему абсолютный идеализм, например берклиевский, — как и вообще всякий философский принцип, зародившийся из верного понимания и добросовестно разработанный. Но.только всё это — в высшей степени односторонние миросозерцания, и поэтому, при всей их противоположности, все они одновременно истинны, — каждое со своей определенной точки зрения; а стоит лишь над этой точкой подняться, как истинность их сейчас же оказывается относительной и условной. Высшей же точкой, с которой можно бы обозреть их все, увидеть их истинными только относительно, понять их несостоятельность за данными пределами, — может быть точка абсолютной истины, насколько она вообще достижима. ¦ Как брызги и струи бушующего водопада сменяются с молниеносной быстротою, между тем как радуга, которая повисла на них, непоколебимая в своем покое, остается чужда этой беспрерывной смене, — так и всякая идея, то есть род живущих существ, остается совершенно недоступна для беспрестанной смены его индивидуумов. А именно в идее, или роде, и лежат настоящие корни воли к жизни; именно в ней она находит свое выражение, и поэтому воля действительно заинтересована только в сохранении идеи. Например, львы, которые рождаются и умирают, — это всё равно что брызги в струе водопада; львиность же, идея или форма льва, подобна непоколебимой радуге над ним. Вот почему Платон только идеям, то есть родам, приписывал настоящее бытие, индивидуумам же — лишь беспрестанное возникновение и уничтожение. Из глубоко сокровенного сознания собственной нетленности и вытекают те уверенность и душевный покой, с какими всякий животный, а равно и человеческий индивидуум беспечно проходит свой жизненный путь среди бесчисленных случайностей, всякое мгновение которых могут его уничтожить, и проходит, кроме того, по направлению к смерти, — а в глазах его между тем светится покой рода, которого это грядущее уничтожение не касается и не интересует. Да и человеку этого покоя не могли бы дать шаткие и изменчивые догмы. Но, как я уже сказал, вид всякого животного учит нас, что ядру жизни, воле в ее обнаружениях смерть не мешает. Какая непостижимая тайна кроется во всяком животном! Посмотрите на первое встречное из них, — посмотрите на вашу собаку: как спокойнр и благодушно стоит она перед вами! Многие тысячи собак должны бщи умереть, прежде чем для этой собаки настала очередь жить. Но гибель этих тысяч не нанесла урона идее собаки: ее нисколько не омрачила, дся эта полоса смертей. И оттого собака стоит перед нами такая свежая и стихийно могучая, как будто бы нынче ее первый день и никогда не может наступить для нее день последний, — и в глазах ее светится ее неразрушимое начало, архе. Что же умирало здесь в продолжение тысячелетий? Не собака — вот она стоит цела и невредима, а только ее тень, ее отражение в характере нашей познавательной способности, приуроченной ко времени. И как только можно думать, будто погибает то, что существует во веки веков и заполняет собою все времена? Конечно, эмпирически это понятно; именно, по мере того как смерть уничтожала одни индивидуумы, рождение создавало новые. Но это эмпирическое объяснение только кажется объяснением, на самом же деле оно вместо одной загадки ставит другую. Метафизическое понимание этого факта, хотя оно покупается и не столь дешевой ценою, всё-таки представляет собою единственно правильное и удовлетворительное.

19*

Кант, своим субъективным приемом, выяснил ту великую, хотя и от-рицательную истину, что «вещи в себе» не может быть присуще время, так как оно заложено априорной формой в нашем восприятии. А смерть — это временный конец временного явления; поэтому, стоит только отрешиться от формы времени, и сейчас же не окажется больше никакого конца, и даже слово это потеряет всякий смысл. Я же, здесь, на своем объективном пути, стараюсь теперь выяснить положительную сторону дела — именно то, что «вещь в себе» остается неприкосновенной для времени и того процесса, который возможен только в силу него, то есть для возникновения и исчезновения, и что явления, протекающие во времени, не могли бы иметь даже своего беспрерывно исчезающего, близкого к небытию существования, если бы в них не было зерна вечности. Конечно, вечность — это такое понятие, в основе которого не лежит никакой интуиции; поэтому и содержание его чисто отрицательно, — оно означает, именно, вневременное бытие. Время же всё-таки — это лишь образ вечности, как учил Плотин; оттого и наше временное бытие не что иное, как образ, или символ, нашей внутренней сущности. Последняя должна иметь свои корни в вечности, потому что время — это лишь форма нашего познания; между тем только в силу времени мы познаём, что наша сущность и сущность всех вещей преходяща, конечна и обречена на уничтожение.

• Нужное

Философия — это альпийская вершина, к которой ведёт лишь крутая тропинка, пролегающая по камням и терниям. Чем выше человек взбирается, тем становится пустыннее, и идти по этой тропинке может только человек вполне бесстрашный. Часто человек этот пробирается над пропастью, и он должен обладать здоровой головою, чтобы не подвергнуться головокружению.* Но зато мир, на который он взирает сверху, представляется ему гладким и ровным, пустыни и болота исчезают, неровности сглаживаются, диссонансы не доносятся до него, он окружён чистым воздухом и солнечным светом, между тем как у ног его расстилается глубокая мгла.

Если кто хочет исчерпывающее и всеобъемлющее воззрение на моё понимание «воли», то скажу: воля видится мною как энергия жизни мира.

Вне воли и разумения не только ничто нам не известно, но даже ничто не может быть мыслимо. Невозможно искать в чём-либо другом реальности для применения ее к телесному миру. Эту волю, это хотение нужно строго отличать от сопровождающего его сознания и от определяющего его мотива. Всё это — не сущность воли, а лишь проявление ее. Так, например, если я говорю, что сила, заставляющая камень тяготеть к земле, по существу своему, сама по себе и вне всякого представления есть воля, то это не значит, что камень движется в силу известного ему сознательного мотива, так как в этой последней форме воля проявляется только у человека.

Для меня вечным, неразрушимым в человеке является не душа, а, прибегая к химическому термину, — основание души, т. е. воля.

/¦¦ Лавуазье разложил воду (Н20) на водород (Н) и кислород (О) и тем создал новую ситуацию в физике и химии; я же разложил душу, или дух, на два, весьма различных, составных элемента: волю и пред-ставление. Все сущестовавшие до сих пор метафизические системы исходили или из материи или из духа, образуя лагеря материализма и спиритуализма, оба ведшие в выводах к нелепостям. Я же отвожу одной из составляющих души, или духа, — воле — первое место, тому же, что должно быть познаваемо, — второе место; а материя является неизбежным соотносительным понятием субъекта познава-емого, так как материя не мыслима без представления, но и послед-нее не мыслимо без неё: материя как таковая (als solche) существует лишь в представлении, способность же представления не мыслима иначе, как одно из свойств организма. ¦/

Единственная хорошая сторона жизни заключается в том, что рядом с волей существует и познавание; это обеспечивает воле конечное освобождение.

Разница между философами и историками заключается в том, что первые желают постигнуть, а последние желают перечислить.

Верно переданная жизнь отдельной личности изображает собою, в более суженной сфере, деятельность людей во всех оттенках и образах; к тому же, в смысле внутреннего значения случившегося, — что одно и имеет важность — совершенно безразлично, мелки или крупны события, происходят ли они в крестьянских избах или в королевских дворцах: всё это, само по себе, не имеет значения, а получает таковое лишь благодаря отношению своему к воле. Подобно тому как круг диаметром в дюйм и круг диаметром в 40 миллионов миль обладают одинаковыми геометрическими свойствами, так и события и дела какого-нибудь селения и об-ширного государства в сущности одинаковы, и человечество можно изучить и познать, как на первом, так и на последнем.

В то время как природа положила самое резкое различие между людьми и в умственном, и в нравственном отношении, общество, пренебрегая этим, ставит всех на одну доску или, и того более, ставит искусствен-ное различие по ступеням сословия и ранга, которое весьма часто диаметрально противоположно табели о рангах природы. При таком порядке вещей положение тех, кого природа поставила низко, очень хорошее; но те немногие, кого она поставила высоко, остаются внакладе, почему они обыкновенно и избегают общества. Да и в каждом обществе, коль скоро оно многолюдно, преобладает пошлость. Что особенно отваживает великие умы от общества, так это равенство прав, а стало быть, и претензий при неравенстве способностей.

Что касается великих умов, то вполне естественно, что эти истинные воспитатели всего человеческого рода имеют так же мало склонности сходиться с остальными, как педагоги вмешиваться в игры шумящих вокруг них детей. Ибо они, пришедшие в мир, чтобы в море заблуждений направлять его к истине и из мрачной грубости и пошлости вести его к свету, образованию и облагорожению, — хотя они и обречены жить среди всех прочих, но, однако, не принадлежать, к массе.

Что делает людей общительными, так это их неспособность переносить одиночество, а в одиночестве — самих себя. Внутренняя пустота и недовольство — вот что гонит их в общество, в странствие и на чужбину.

«Все наши беды проистекают от невозможности быть одинокими», — сказал Лабрюйер. Общительность принадлежит к опасным, даже пагубным, наклонностям, так как она приводит нас в соприкосновение с существами, большинство которых нравственно — скверно, а умственно — тупо и извращено. Иметь в себе самом столько содержания, чтобы не нуждаться в обществе, есть уже потому большое счастье, что почти все наши страдания проистекают из общества, и спокойствие духа, составляющее после здоровья самый существенный элемент нашего счастья, в каждом обществе подвергается опасности, а потому и невозможно без известной меры одиночества.

Обыкновенно общество можно сравнить с русским роговым оркестром, в котором каждый рог имел только один звук, и лишь через точное совпадение их получалась музыка. Чувства и дух большинства людей монотонны, как такой рог; ведь и смотрят из них многие так, будто они постоянно заняты одною и тою же мыслью, а какой-либо иной не способны и мыслить.

Однообразие своего собственного существа — вот что невыносимо для каждого: как говорили римляне, «всякая глупость страдает отвращением к себе»; только гуртом и сообща представляют они нечто, как тот роговой хор. Напротив, человек, одарённый умом и духом, подобен виртуозу, в одиночку исполняющему свой концерт или играющему на фортепьяно. Как последний сам по себе есть маленький оркестр, так и он представля-ет собою маленький мир.

Человек, прибегающий к самоубийству, доказывает только то, что он не понимает шутки, — что он, как плохой игрок, не умеет спокойно проигрывать и, когда к нему приходит дурная карта, предпочитает бросить игру и в досаде встать из-за стола.

Люди, которые, вместо того чтобы изучать мысли философа, стараются Ознакомиться с его биографией, походят на тех, которые, вместо того чтобы заниматься картиной, стали бы заниматься рамой картины, оценивая достоинства резьбы ее и стоимость позолоты. Но это еще полбеды; а вот беда, когда биографы начнут копаться в вашей частной жизни и вылавливать в ней разные мелочи, не имеющие ни малейшего отношения к научной деятельности человека.

Даже там, где причина очевидна, всё же существует таинственное нечто, какой-то «X», составляющий самую суть, мотив явления, которое тем не менее доступно нам, правда, лишь в виде представления. Этот-то «Икс» во всех замечаемых нами явлениях тождествен с тем, что при действиях нашего тела мы разумеем под словом «воля».

/€ Итак, наряду с апейроном и гомеомериями, водой, землёй, воздухом и огнём, враждой и любовью, материей и формой, Богом, атомом, монадой, энергией и силой, духом и сознанием, теперь вот еще и воля введена в ранг начал мира. В данном аспекте Шопенгауэр выступает чистым философом, поскольку безапелляционно говорит ¦ о том, о чём даже в гипотетическом плане можно говорить лишь гипотетически.

Любая попытка вложения сущности в объект называния офилософ- ствывает и самое дело и того, кто им занимается: | во-первых], неизвестному даётся объяснение, причём в двух порядках — «впервые» и «наконец-то тайна открыта»; |во-вторых], присутствует системный момент, ибо все пояснения опираются на «великие аксиомы» и «неопровержимые законы»; |в-третьих], наличествует неустранимый субъективный компонент: «я» того человека, кто любезно и великодушно открыл нам на всё глаза, вещательность и мессия.

Вот почему любомудрие — искусство. Оно индивидно и индивидуально; без своего носителя оно так же невозможно, как цвет без света или стук без соударения. Вот почему любомудрие — наука. Оно растолковывает и истолковывает. И потому наша попытка следующего шага в миродвижении получает еще одно подкрепление к уверенности.

Заметьте: здесь не говорится, куда мы ступим и как сильно надавим. Идущий может и оступиться и провалиться, он может и не туда, где есть «то, что надо», пойти. Философия всего лишь нейтрализует в нас пассивность и, может быть, чуть-чуть ослабляет страх и тревожные ожидания. Но скажите, разве, прыгая с вышки, так уж мало знать, что есть разумоприемлемый шанс не разбиться? В жизни важна вовсе не жизнь, мы ведь, хотим того или нет, осознаём, что она от нас не зависит. Главное — смотреть вперёд, тогда только включаются за-щитные и берегущие нас механизмы; это как шпага — она ведь тоже имеет смысл, когда прокалывает противника, а не когда вытаскива-ется. Проблема не в том, чтобы не оборачиваться — как без этого ?!, — проблема в том, чтобы не смотреть назад. Не станем подменять осмотрительность сворачиванием шеи! О/

• Важное

Гегель — человек с посредственным умом, он хотел всеми известными средствами прослыть великим философом и, действительно, успел сделаться идолом нескольких весьма молодых, но ограниченного ума людей. Но такие покушения против человеческого разума не остаются безнаказанными.

Одно искусство действительно понимал этот Гегель, именно искусство водить немцев за нос. Но это не великое искусство. На каждой странице, в каждой строчке сквозит старание обморочить и обмануть читателя.

Гегель не только не имеет никаких заслуг перед философией, но оказал на нее крайне пагубное, поистине отупляющее, можно сказать, тлетворное влияние. Кто может читать его наиболее прославленное произведе-ние, так называемую «Феноменологию духа», не испытывая в то же время такого чувства, как если бы он был в доме умалишенных, — того надо считать достойным этого местожительства.

Гегелевская философия состоит из 3/4 чистой бессмыслицы и 1/4 нелепых выдумок.

Из каждой страницы Давида Юма можно почерпнуть больше, чем из полного собрания философских сочинений Гегеля, Гербарта и Шлейер- махера, вместе взятых.

Величайшая заслуга Канта заключается в различении явления и «вещи в себе» на основании доказательства, что между нами и вешами стоит интеллект, вследствие чего их нельзя познать такими, как они существуют в себе.

Философ не должен преследовать «почему». Осмысленная им «вещь в себе» находится вне пределов закона основания и тем самым всякой закономерности. Заблуждение всех философов состояло в том, что они считали философию наукой и искали ее, руководствуясь законом основания.

Мир — это моё представление.

Величайшая нелепость материализма состоит в том, что он исходит из объективного, принимает за крайнюю основу объективное. Между тем в действительности всё объективное, как таковое, многоразлично обусловливается познающим субъектом с формами его познания и таковые предполагает, следовательно, с устранением субъекта тоже совершенно исчезает.

Я должен напомнить здесь доказательство недопустимости материализма, поскольку он является философией субъекта, который при своем счете забывает о самом себе. А все эти истины основываются на том, что всё объективное, всё внешнее, будучи постоянно только восприемлемым, познаваемым, всегда и остается только косвенным и производным и поэтому решительно никогда не может сделаться последним основанием для объяснения вещей, или исходным пунктом философии. Ибо последняя необходимо требует, чтобы ее исходным пунктом было нечто совершенно непосредственное, а таким непосредственным, очевидно, является только то, что дано самосознанию, внутреннее, субъективное.

Всякий объект, как вещь в себе, есть воля, а как явление — материя.

Полная идеальность телесного мира, существующего лишь в нашем представлении, — одно из основоположений моего учения.

Весь мир представлений есть только лишь объективация воли.

Под объективацией я понимаю воплощение в реальном физическом мире. Но; самый этот мир всецело обусловлен познающим субъектом, то есть интеллектом, и, следовательно, вне познания совершенно немыслим как таковой.

Каждый организм, в том числе и человеческий, жизнь, как таковая, представляет собой не что иное, как обнаружение воли. Что такое зубы, глотка, кишечный канал, как не «объективированный голод»? Что такое половые органы, как не «объективированное половое влечение»?

Воля, будучи рассматриваема сама в себе, бессознательна и есть лишь слепое, неудержимое стремление, каким она в наших глазах проявляется еще в неорганической и растительной природе и ее законах, равно как и в растительной части нашего собственного тела.

Все биологические понятия не более как понятийные объективации проявлений воли, непостижимого начала, которые обозначают именами: vitalitas (жизненность), архе, spiritus animalis (животный дух), жизненная сила, творческий инстинкт; и все эти имена говорят не более, чем Икс. Я принял одну составную часть psiches (духа), волю, как нечто первое и первичное, другую же, именно познающую, или субъект, как второе, вторичное, а материю — как необходимый коррелят этого вторичного.

Нервы, мозг, подобно другим частям органического существа, суть только выражения воли на этой ступени ее объективации.

Моя философия в первый раз полагает истинную сущность человека не в сознании, а в воле, которая не связана по существу с сознанием, а относится к сознанию, то есть к познанию, как субстанция к акциденции.

Всю мою* философию можно сформулировать в одном выражении: мир — это самопознание воли.

Подобно тому как желудок переваривает, печень выделяет желчь, почки — мочу, testiculi — семя, так и мозг представляет, выделяет представ-ления. Таким образом, весь интеллект, все представления, всё мышление являются физиологической функцией большого мозга.

Весь мир был бы уничтожен, если бы уничтожить интеллект или удалить мозг из всех черепов. Я прошу вас не думать, что это — шутка: я говорю совершенно серьезно, ибо мир существует лишь как наше (и всех животных) представление, и помимо этого представления мира нет.

Я держался истины, а не Господа Бога.

Кто любит истину, тот ненавидит богов, как в единственном, так и во множественном числе.

Религия в течение 1900 лет держала разум в наморднике.

Вера и знание — это две чаши весов: чем выше одна, тем ниже другая.

Как только распространяется свет астрономии, естествоиспытания, гео-логии, истории, географии и народоведения, а затем, наконец, возвышает голос и философия, всякая вера, основанная на чудесах и откровении, должна исчезнуть, уступив свое место философии.

Всё, что совершается от величайшего до последней мелочи, совершается необходимо.

Издревле говорили о человеке, как о микрокосме. Я перевернул это положение и выяснил, что мир — это макроантропос. ;<

Но не суть ли объекты, знакомые индивидууму лишь как представления, тем не менее, подобно его телу, проявления воли? Вот настоящий смысл вопроса о реальности внешнего мира.

Допускать существование вещей, как таковых, еще и вне нашего сознания и независимо от него — поистине нелепо.

«Почему» можно назвать матерью всех наук.

Философия до сих пор терпела неудачи главным образом потому, что ее искали по пути науки, а не искусства. Философ никогда не должен забывать, что философия есть искусство, а не наука.

Изучение упанишад было утешением моей жизни и будет утешением, когда я буду умирать.

Я никогда не претендовал, чтобы моя философия всё исчерпывала и не оставляла более вопросов. В этом смысле философия действительно невозможна, — это была бы наука всезнания.

Моя метафизика — это изложенное в отчетливых понятиях знание, почерпнутое из интуиции.

Мой труд — «Мир как воля и представление» — представляет собою новую философскую систему, притом новую в полном смысле слова: не новое изложение уже существующего, а в высшей степени взаимосвязанный новый ряд мыслей, которые до сих пор еше никогда не приходили в голову ни одного человека. Работа эта в равной мере далека как от высокопарного, пустопорожнего и бессмысленного словоблудия новой философской школы, так и от многословной плоской болтовни докантовско- го периода.

Я шире распахнул завесу истины, чем кто-либо из смертных до меня. Но я хотел бы видеть того, кто мог бы похвалиться более ничтожными современниками, чем те, среди которых я жил.

Кто умеет мыслить, для того движение от толчка нисколько не понятнее, чем движение от притяжения: в основе того и другого явления лежат неведомые нам силы природы.

Свободное — значит ни в каком отношении не подлежащее необходимости, то есть независимое ни от какого основания.

Государство — это «намордник».

Чтобы основать совершенное государство, надо прежде всего создать такие существа, природа коих допускает, чтобы они всюду жертвовали собственным благом во имя общественного благополучия.

Государство — это всего лишь средство, с помощью коего вооруженный разумом эгоизм старается избежать своих же собственных, на него же обращенных дурных последствий, причем каждый споспешествует благополучию всех, потому что видит в нем залог своего собственного бла-годенствия.

Что до «принципа власти», то следует отрицать право какого-либо смертного властвовать над народом против его воли, однако народ, носитель власти, — это вечно несовершеннолетний державец, и ему нужна опека, и ему нельзя предоставить самостоятельное правление, так как он, подобно всем несовершеннолетним, легко становится игрушкой в руках ловких плутов, называемых демагогами.

Ты из себя должен понять природу, а не себя из природы. Это мой революционный принцип.

Каждый истинный мыслитель в известном смысле подобен монарху: он непосредствен и никого не признаёт над собой.

Мое время и я — не соответствуют друг другу; это ясно.

Из полемики с современниками:

О Ведь я же не профессор философии, которому необходимо расшаркиваться перед чужим бессмыслием. О Что ж, они правы: ведь они призваны к философии министерством, а я — только природой. О Мне предложили выбирать: факультет или моя философия. Я выбрал философию.

I 4 МЫСЛИ JJ Н ^аждое ограничение способствует счастью. Чем уже 1 ' —г круг нашего зрения, наших действий и сомнений, тем мы счастливее; чем шире он — тем чаще мы страдаем или тревожимся. Ведь вместе с ним растут и множатся заботы, желания и тревоги.

а Если подозреваешь кого-нибудь во лжи — притворись, что веришь ему; тогда он лжет грубее и попадается. Если же в его словах проскользнула истина, которую он хотел бы скрыть, — притворись неверящим; он выскажет и остальную часть истины, в В одиночестве каждый видит в себе то, что он есть на самом деле, в Истинная дружба — одна из тех вещей, о которых, как о гигантских морских змеях, неизвестно, являются ли они вымышленными или где- то существуют.

в Обыватель — это человек, постоянно и с большой серьезностью занятый реальностью, которая в самом деле не реальна, в То, что людьми принято называть судьбою, является, в сущности, лишь

совокупностью учинённых ими глупостей, в Нет лучшего утешения в старости, чем сознание того, что удалось всю

силу молодости воплотить в творения, которые не стареют, в С точки зрения молодости жизнь есть бесконечно долгое будущее; с

точки зрения старости — очень короткое прошлое, в Каждый человек имеет в другом человеке зеркало, в котором он может ясно разглядеть свои собственные пороки. Однако он большею частью поступает при этом как собака, которая лает на зеркало в том предположении, что видит там не себя, а другую собаку, и Ставить кому-либо памятник при жизни — значит объявить, что нет

надежды на то, что потомство его не забудет, в Глупец гоняется за наслаждениями и находит разочарование, мудрец

же только избегает горя, в Самоубийца именно потому и перестает жить, что не может перестать хотеть.

в Из личных качеств непосредственнее всего способствует нашему счастью веселый нрав, в То, что есть в человеке, несомненно важнее того, что есть у человека, в Объективно — честь есть мнение других о нашей ценности, а субъективно — наша боязнь перед этим мнением. в Жениться — это значит наполовину уменьшить свои права и вдвое

увеличить свои обязанности. .,<

в Истинный характер человека сказывается именно в мелочах, когда ©н - перестает следить за собою.

в Гордость есть внутреннее убеждение человека в своей высокой ценности, тогда как тщеславие есть желание вызвать это убеждение в других, с тайной надеждой усвоить его впоследствии самому, в Лучше обнаруживать свой ум в молчании, нежели в разговорах, в Великое стадо человеческого рода всегда и повсюду необходимо нуждается в вожде, руководителе и советнике, смотря по обстоятельствам, в той или иной форме. Таковы: судья, правитель, полководец, свя-щеннослужитель, чиновник, доктора, ученые, философы и так далее. , Весьма естественно, что такие вожди, по справедливости, должны быть освобождены как от телесной работы, так и от житейской нужды и неудобств, а также, по мере своих гораздо высших услуг, больше иметь и наслаждаться, чем обыкновенный, заурядный человек. К этому привилегированному классу вождей должны быть причислены даже опто- вые торговцы, поскольку они заблаговременно предусматривают народные потребности и способствуют их удовлетворению, и Мы знаем, что смерть неизбежна, и всё равно ставим перед собой какие-то цели, стараясь выдуть мыльный пузырь как можно больше, хотя отлично знаем, что он лопнет, и Есть ли счастье в мире? Нет. Если цель, которую ставит человек, не •достигнута, если желание не осуществлено, — человек несчастен. Но если достигнуты — человек пресыщен, наступает неизбежное разочарование и неумолимо возникает вопрос: а что же дальше? и Перо для мышления — всё равно что палка для ходьбы. Но как для самой легкой походки не требуется палки, так самое совершенное мышление происходит без пера. И только когда начинаешь стареть, охотно берешься и за палку, и за перо, и Нет лучшего средства для освежения ума, как чтение древних классиков; стоит взять какого-нибудь из них в руки, хотя б на полчаса, — сейчас же чувствуешь себя освежённым, облегчённым и очищенным, поднятым и укреплённым,— как будто бы освежился купанием в чистом источнике. и Большая часть человеческого знания во всех отраслях существует лишь на бумаге, в книгах, — этой бумажной памяти человечества. Поэтому лишь собрание книг, библиотека, является единственной надеждой и неуничтожаемой памятью человеческого рода, и Что нас так восхищает созерцание животных, это основывается на том, что нам приятно видеть, перед собой собственную сущность, доведенную до такого упрощения, и Аффектирование какого-либо качества, хвастовство им — это признание самому себе, что не обладаешь им. Хвастается ли человек храбростью, ученостью, умом, богатством, успехом у женщин, остроумием, знатностью рождения или еще чем-нибудь, — всё это свидетельствует, что именно этого-то ему и не хватает: кто действительно обладает ка-ким-либо достоинством, тому и в голову не придет выказывать его — он совершенно спокоен на этот счет. Именно таков смысл испанской пословицы: «Раз подкова бренчит, значит, в ней не хватает гвоздя», и Люди, одаренные великими и блестящими качествами, не особенно стесняются сознаться в своих недостатках и слабостях или обнаруживать их перед другими. Они смотрят на них, как на нечто, за что они заплатили, и даже думают, что скорее они делают честь этим слабостям, чем слабости — им бесчестие, и Люди, живущие стремлениями и надеждами, то есть будущим, смотрящие всегда вперед и с нетерпением спешащие всегда вперед, навстречу грядущим событиям, — будто эти события принесут им истинное счастье, — и пропускающие тем временем настоящее, не успев им насладиться, — эти люди, несмотря на написанную на их лицах серь- . езность, подобны тем ослам, которых в Италии заставляют идти быстрее, привешивая к концу палки, укрепленной на их голове, охапку сена, которую они видят близко перед собой и вот-вот надеются достать. Итак, вместо того чтобы исключительно и постоянно заниматься планами и заботами о будущем или предаваться сожалению о про- шлом, мы должны помнить, что лишь настоящее реально, лишь оно одно достоверно.

Мы пропускаем с кислым лицом тысячи часов, не наслаждаясь ими, чтобы потом с тщетной грустью вздыхать по ним. Вместо этого следует по достоинству ценить сносное настоящее, хотя бы самое обыденное, которое обычно мы равнодушно пропускаем мимо себя. а Читать значит думать чужой головой вместо своей собственной, и Цитатами следует пользоваться только тогда, когда действительно не

обойтись без чужого авторитета, и Наш мир — худший из возможных миров. Если бы в подтверждение этого своего взгляда я захотел бы привести изречения великих умов всех времен в.о враждебном оптимизму духе, то цитатам не было бы конца, и Знамениты прекрасные стихи Феогнида: «Лучший жребий человека — это совсем не родиться, не видеть дня и солнечных лучей, а если уж родился человек, то лучше всего тотчас же низринуться ему в Аид и скрыть свое угнетенное тело во глубине земли». Да и Байрон, наконец, сказал так: «Сосчитай те часы радости, которые ты имел в жизни; сосчитай те дни, в которые ты был свободен от тревоги, и пойми, что какова бы ни была твоя жизнь, лучше было бы тебе не жить». 7 С Шопенгауэр дал толчок многим раздумьям в этом направлении, что и завершилось прекрасной формулировкой одного из героев Альбе- ра Камю: «Этот мир лишен смысла, и тот, .кто осознал это, обретает свободу», э

и Едва ли люди стали бы философствовать, если бы не было смерти. 7 С Именно «смерть», постигнутая как последняя мистерия природы и раскрытая нам как последнее благо и последнейшая надежда, становится Верховным Координатором всех поисков смысла и цели жизни: она из страха лепит нас, она нам дарит третий глаз, чтоб дальше видеть то сейчас, что, может, будет через час. И, конечно же, это глубоко справедливо, что человек,

Так Истину узнав, беседуя со Смертью И грезя без конца все ночи напролёт, Таинственную Смерть сестрою милосердья Всем существом своим впервые назовёт.

(Артюр Рембо. Сестры милосердия) Э

и Человеческую жизнь нельзя назвать ни долгой, ни краткой, так как, в сущности, она служит меркой, по которой мы оцениваем все остальные периоды времени. В ведических упанишадах естественной продолжительностью жизни признаётся 100 лет. Мне кажется, это верно, ибо мною замечено, что только те, кто переступил за 90-й год, получают себе в удел эвтаназию, то есть умирают без всяких болезней, а также без апоплексии, без судорог, без хрипения, иногда даже не побледнев, большей частью сидя, и притом после еды, — лучше сказать, они совсем ие умирают, а только перестают жить, и Упреждать время надлежит лишь теоретически, предвидя его действие, а не практически, то есть не следует торопить его, требуя раньше времени того, что может принести с собой лишь время. Ибо делаю- щий это узнаёт на опыте, что нет более жестокого, неумолимого ростовщика, чем время, и что оно, когда его вынуждают давать авансы, берет за это более тяжкие проценты, чем любой еврей, и Обозреть то, что может случиться, — для этого нужен ум, а для обзора

того, что уже случилось, требуются только внешние чувства, и В своих мероприятиях мы не должны забираться слишком далеко в будущее, а оставлять также кое-что на долю случая и смело смотреть навстречу многим опасностям в надежде, что они минуют нас, как это часто бывает с черными грозовыми тучами, и Молчаливость самым настоятельным образом и с помощью самых разнообразных аргументов рекомендовалась всеми наставниками житейской мудрости. Прибавлю только две-три арабские максимы, которые особенно удачны и малоизвестны: «Чего не должен знать твой враг, того не говори своему другу»; «Если я скрою свою тайну, она — моя пленница; если я ее выпущу, я — ее пленник»; «На древе молчания растет его плод — мир», и Не оспаривай ничьих мнений, помни, что если бы мы захотели разубедить кого-либо во всех нелепостях, в какие он верит, то можно было бы дожить до Мафусаиловых лет31, не покончив с этим, и Вежливость для человека то же, что для воска тепло. Как для воска, от природы твердого и упорного, достаточно немного теплоты, чтобы он стал мягок и принял какую угодно форму, так даже людей сварливых и злобных немного вежливости и дружелюбия способны сделать уступчивыми и услужливыми, и Нет такого характера, который мог бы обходиться собственными силами и быть всецело предоставлен самому себе: каждый нуждается в руководстве со стороны понятий и максим, и Чтобы пройти свой путь в мире, полезно взять с собой большой запас предусмотрительности и снисходительности: первая предохранит нас от убытков и потерь, вторая — от споров и ссор, и Относительно многих самое умное будет думать: «Изменить я его не

изменю, постараюсь поэтому его использовать», и Общественные связи каждого человека стоят как бы в обратном отношении к его интеллектуальной ценности, и слова «он очень необщителен» почти равносильны похвале: «это человек с большим достоинством», и Известно, что беды становятся легче, когда их переносят сообща; к ним люди причисляют, по-видимому, и скуку, — вот почему они устраивают собрания, чтобы скучать вместе, и Подобно тому как наше тело покрыто одеждой, так наш дух облечен в ложь. Наши слова, поступки, всё наше существо проникнуто ложью, и лишь сквозь эту оболочку можно иногда отгадать наш истинный образ мыслей, как одежда позволяет иной раз уловить формы тела, и С такой же неизменностью, как мурлычет кошка, если ее погладить, сладкое блаженство отражается на лице человека, которого хвалят, особенно за то, в чём он считает себя знатоком, хотя бы похвала эта была явной ложью.

а Каждый имеет для другого лишь то значение, какое тот имеет для него, и Каждый усматривает в другом лишь то, что содержится в нем самом,

ибо он может постичь его и понимать его лишь в меру своего собственного интеллекта.

С Можно и проще: «Каждый понимает другого в меру своего ума». О И Если же кто-то действительно для нас очень дорог, мы должны скрывать это от него, как будто бы это было преступление. Такой совет не особенно-то отраден, зато он верен. Даже собакам трудно не испортиться от больших ласк, не говоря уже о людях, и Если бы нам захотелось узнать, как поступит человек в положении, в какое мы собираемся его поставить, мы не должны в таком случае основываться на его обещаниях и уверениях. Ибо допустим даже, он говорит искренно, тогда он говорит о том, чего не знает. Нам надлежит, стало быть, определять его поведение, опираясь исключительно на разбор обстоятельств, в какие ему придется попасть, и столкновения их с его характером, и И вместе с Петраркой давайте же неутомимо повторять: тот, кто ищет спокойствия, должен избегать женщин — этого вечного источника споров и треволнений, и Когда люди вступают в тесное общение между собой, то их поведение напоминает дикобразов, пытающихся согреться в холодную зимнюю ночь. Им холодно, они прижимаются друг к другу, но чем сильнее они это делают, тем больнее они колют друг друга своими длинными иглами. Вынужденные из-за боли уколов разойтись, они вновь сближаются из-за холода, и так — все ночи напролёт, и Тысячи наслаждений не окупают одного страдания, и Иной бы удивился, увидев, из чего, собственно, слагается его совесть, которая кажется ему вполне благоразумной: приблизительно — 1/5 страха перед людьми, 1/5 дезидемонии (страха перед верховными силами), 1/5 предрассудка, 1/5 тщеславия и 1/5 привычки, так что он в основе не лучше того англичанина, который прямо заявил: «Мне не по средствам содержать совесть», и Сострадание есть вполне единственная и действительная основа всякой свободной справедливости и всякого истинного человеколюбия, и лишь, — поскольку деяние истекает из него, — имеет оно нравственную ценность.

и Каждое деяние человека есть необходимое произведение его характера

и наступающего мотива, и Характер — неизменен.

и Если всё читать и читать без конца, не обдумывая затем прочитанного,

то оно не пускает корней и по большей части гибнет, и Честь — это внешняя совесть, а совесть — это внутренняя честь, и Тщеславие делает человека болтливым, и 9/10 нашего счастья зависят от здоровья.

и Средний человек озабочен тем, как бы ему убить время, человек же

талантливый стремится его использовать, и Как лекарство не достигает своей цели, если доза слишком велика, так и порицание и критика — когда они переходят меру справедливости, а Отдельный человек слаб, как покинутый Робинзон; лишь в сообществе с другими он может сделать многое.

я Жизнь — коротка, а правда действует далеко и живет долго; будем же говорить правду!

и Мое отечество обширнее, чем Германия, и я призван служить человечеству не кулаком, а головою.

/ Шопенгауэр здесь обосновывает свое неучастие в революции 1848 г. в Германии. / и Уединение избавляет нас от необходимости жить постоянно на глазах

у других и, следовательно, считаться с их мнениями, я Ценить высоко мнение людей будет для них слишком много чести, я Довольствоваться самим собою, быть для себя всем и иметь право сказать: «Omnia теа тесит porto» («Всё свое ношу с собой»32) — это, бесспорно, важнейшее данное для счастья, я Философские системы такой же неуживчивой натуры, как пауки или хищные животные, истребляющие друг друга. Борьба эта длится более двух тысячелетий.

я Прогресс — это сновидение -XIX века, подобно тому, как воскресение

из мертвых было сновидением X века; у каждого времени свои сны. я Какой прок от просветителей, реформаторов, гуманистов? Чего добились на самом деле Вольтер, Юм, Кант? Все их старания — тщетные и бесплодные усилия, ибо мир — это госпиталь неизлечимых, я Всякое страдание есть не что иное, как неисполненное и пресечённое хотение.

Я Для меня оптимизм, если он только не бессмысленные речи тех, под плоскими лбами которых ничего не гостит, исключая слов, является не только нелепым, но также и истинно безнравственным образом мыслей, как горькая насмешка над несказанными страданиями человечества, я Люди подобны часовым механизмам, которые заводятся и идут, не зная зачем.

я Кто не любит одиночества — тот не любит свободы, ибо лишь в одиночестве можно быть свободным, я Философия далеко не то, что алгебраическая задача, и Вовенарг безусловно прав, утверждая, что великие мысли исходят из сердца, я Ручательством прочности и верности моей философии для меня служит то, что я вовсе не создал ее, а она сама себя создала. Я просто в качестве зрителя и очевидца записал то, что представлялось мне пониманием, чуждым всякого участия воли, я Если кто с предубеждением относится к парадоксальности какого-либо труда, то это происходит, очевидно, вследствие убеждения, что в обращении находится уже достаточное количество истины, что человечество вообще достигло уже очень многого и что ему разве только остаётся исправлять и дополнять частности. Но тот, кто, подобно Платону и Гёте, убеждён в том, что мир преисполнен нелепостей, всегда увидит в парадоксальности какого-либо произведения симптом благоприятный, хотя, впрочем, и не решающий. Мир, конечно, был бы прекрасен, если бы истина в нём могла быть не парадоксальна, если бы доб-родетели в нём не приходилось страдать, если бы всё прекрасное заслуживало всеобщее одобрение. Но где его возьмёшь — такой мир!