Ансёльм

• Франко-английский философ италь-янского происхождения, христианский теолог (отец Ансельм)

1033 г. 21.04.1109 г.

Родился: Умер:

Прожил — 76 лет

«Не ищу разумения, дабы уве-ровать.

(Ансельм) ш «Так почему же сказал безумец в сердце своём: «Нет Бога», если для каждого разумного духа так самопонятно, что Бог сравнительно со всем в наибольшей степени обладает бытием? Почему, если не ПОТОМУ, ЧТО ОН ГЛУПЕЦ И БЕЗУМЕЦ?» (Ансельм)

[

: ЖИЗНіП • Родился в североитальянском городе Аоста.

. '. —' У • О его родителях известно только то, что мать его была

Добропорядочной женщиной, а отец был беспутен.

Недоброжелательство отца побудило юношу бежать из дому.

Жизнеописание Ансельма было составлено его верным другом монахом Эадмером.

В странствиях своих Ансельм перешел Альпы и оказался во Франции. Ндесь, в Нормандии, в Бекском аббатстве, он становится учеником незаурядного церковного деятеля и ученого Ланфранка (ок. 1005 — 1089). Линфранк был приором (лат. prior — первый, важнейший), т. е. настоятелем мужского монастыря. Для Ансельма из Аосты он становится духовным отцом и заменяет ему отца родного:

/ Ланфранк родился в Павии и происходил из семьи городских судей. В юности учился в Болонье и мог бы рассчитывать на хорошую должность, но предпочел уклониться от муниципальных забот. Он пригласил учеников, которым преподавал всё, что сам знал: предметы тривиума — риторику, грамматику, диалектику — и право. Он был прекрасным ритором и педагогом. По ходу дела он решил обновить и расширить свою аудиторию и отправился на север (в то время многие странствующие учителя были итальянцами). В конце концов он дошел до Нормандии и остановился в Авранше, куда к нему стекались ученики из всей просвещенной Европы.

монастыре ходила легенда, отражённая также и в монастырской хронике: будто он шел ночью по лесу и на него напали разбойники, отняли у него всё и привязали нагого к дереву. Ланфранк попытался, молиться, и здесь выяснилось, что он не знает на память ни одной молитвы. Подумав об этом, он ужаснулся и понял, что не так живет: знает массу ученых вещей, а в критический момент не может произнести всего лишь коротенькую молитву, которую наверняка знает любой темный крестьянин. Когда утром прохожие отвязали его, он спросил у них, какой здесь самый нищий и убогий монастырь в окрестности. Ему был указан Бек. // «Бек» — слово германского происхождения, во Францию его занесли норманны, и означает оно «ручей». Территория, где протекал этот ручей, принадлежала по тем временам не Франции, а Нормандии, герцогству, хотя и бывшему вассалом французской короны, но проводившему в духе времени вполне самостоятельную политику. В год рождения Ансельма нормандский герцог Роберт II Дьявол отправился в паломничество в Палестину (откуда ему не суждено было вернуться), оставив вместо себя, при регентстве своего сюзерена — французского короля, семилетнего незаконнорожденного сына Вильгельма с опекуном, своим родственником графом Жильбером.

Среди вассалов этого Жильбера был воин Эрлуин, смелый и великодушный рыцарь. В 1031 г., когда ему было около 37 лет, он по какому-то пустячковому поводу поссорился со своим хозяином, получил отпуск от дел и удалился в свою вотчину в долине реки Риель, вблизи Брионского леса, где протекал ручей, чтобы основать там монастырь св. Марии, Матери Божьей, получивший потом название «Бек» (правильно: Le Вес). //

Эрлуин принял Ланфранка радостно, ему очень не хватало толкового помощника. Ланфранк же, решив бороться с собственной гордыней, был образцом смирения и даже подчинялся полуграмотному кантору (лат. cantor — певец, певчий). Хроники тех лет сообщают, что он три года ничего не преподавал из тех же соображений. Но потом все-таки начал преподавать, и Бек стал потихоньку богатеть.

Школа Ланфранка приобрела известность. Это было настоящее «большое и славное училище словесности». Среди учеников были Гвитмунд из Аверсы, Иво Шартрский, Ансельм из Баджио, будущий папа Александр II. Ансельм из Аосты явился в Бек без определенного намерения сделаться клириком. Ученики монастырской школы не были монахами, и многие по завершении «либерального» курса покидали стены обители. / • Монастырь Бек стал для Ансельма пристанищем на долгие годы. Здесь он со временем становится приором, а затем и аббатом. По всей Нормандии распространяется слава об его учености и благочестии:

/ Ансельм, с большим рвением взявшийся за учебу, делал столь заметные и столь быстрые успехи, что со временем Ланфранк доверил

ему проводить некоторые занятия. В 1060 г. Ансельм стал монахом в Беке. Он был простым монахом лишь три года. В 1062 г. Вильгельм I (тот самый сын Роберта Дьявола, будущий Завоеватель; 1036 — 1087) основал монастырь св. Стефана в Кане на Орне, во искупление своего не совсем, с точки зрения церковно-административных учреждений, правильного брака с графиней Матильдой Фландрской, вроде бы приходившейся ему близкой родственницей. Аббатом в этот монастырь он пригласил Ланфранка, который помог ему устроить дело так, чтобы этот брак был признан Римом. Ансельма же Эрлуин сделал в Беке приором вместо Ланфранка.

Ансельм вёл все предметы тривиума, отдавая предпочтение диалектике: он не был «словесником», о чем сам свидетельствует в письме одному из своих учеников, говоря, что никогда не был слишком усерден по части Вергилия. От Ланфранка Ансельм усвоил вкус к принципу меры, но Ланфранк — и здесь вполне можно согласиться с И. В. Купреевой, написавшей подробный биографический очерк о жизненном пути Ансельма для книги «Ансельм Кентерберийский. Сочинения» (Москва: Канон, 1995), — «пожалуй, склонен был скорее применять этот принцип практически, диалектика была для него прежде всего орудием полемики (ведь он снискал славу еще и как «победитель» Беренгария Турского), а этика — орудием повседневной дипломатии (Ланфранк умел ладить и с Вильгельмом, и с «баронами», и с римскими реформаторами церкви)».

Ансельм был более созерцательным мыслителем и в теоретическом отношении всё же глубже Ланфранка.

В 1093 г. против своей воли Ансельм был принуждён заступить место умершего Ланфранка на архиепископской кафедре города Кентербери. Он становится духовным приматом53 Англии. Последующие 16 лет, вплоть до своей смерти, Ансельм отдавал все силы преобразованию английской церкви по принципам папы Григория VII. На этой почве у него даже было несколько конфликтов с королями — Вильгельмом Рыжим и Генрихом I.

Ансельм был непрестанно погружён в раздумия о Боге и о священных науках. Он достиг здесь таких высот, что сумел постичь и изъяснить са-мые темные и дотоле нерешенные вопросы.

Целого дня, рассказывают, недоставало Ансельму для бесед с теми, кто алкал его совета, и ко дню не единожды прибавлялась большая часть ночи.

Именно по ночам Ансельм работал с книгами, вчитываясь в них и исправляя то, что неумело и ошибочно привнесли переписчики.

Религиозный экстаз и чувствительность Ансельма были безмерны. В порывах экзальтации, думая о Боге, он изливал целые потоки слез, гор- чайше оплакивая бедствия жизни, грехи свои и чужие. Заснуть в дни таких душевных волнений он уже не мог и потому бодрствовал порой сутками напролет...

Ансельм прославился тем, что привнес в теологию чисто философским способом, т. е. опираясь на логику и метафизику, идею «окончательного» доказательства наличествующей действительности Бога, которое зафиксировано в умопостигаемых достижениях человечества как онтологическое доказательство бытия Бога (онтология: греч. ontos — сущее и logos — учение; слово «онтология» возникло в XVII в. [авторство принадлежит немецкому философу Гоклениусу; 1613 г.] и именует учение о бытии вообще, бытии как таковом):

Только лишь Бог один обладает бытием в истиннейшем смысле.

Вышесказанное справедливо в такой степени, что небытие этой сущности невозможно и помыслить. Ибо мыслимо нечто, о чем нельзя даже помыслить, что его нет, и это больше, чем если о чем-либо можно помыслить, что его нет. Ведь если то, более чего нельзя ничего помыслить, может быть помыслено как то, чего нет, из этого следует, будто бы то самое, более чего нельзя ничего помыслить, не есть то, более чего нельзя ничего помыслить; а это явное противоречие.

То, что нельзя помыслить небытие Бога, составляет одно из его свойств.

Всё можно представить несуществующим, за исключением высочайшего существа.

Существовать величественнее, чем не существовать.

• Сочинения Ансельма:

«О том, что есть грамматик

«Монолог» (1076): / В этой книжице Ансельм ведёт одинокое собеседование с самим собою. Совершенно оставив в стороне авторитет Священного Пи-сания, одним только разумом отыскивает и уясняет, что есть Бог. И цель его — непобедимым рассуждением доказать, что и на разу- моопределимой стезе дело обстоит не иначе, нежели исповедует о Боге истинная вера:

¦ Точно так же, как найдено, что нечто есть высшее благо, по-скольку все блага являются благими через нечто одно, что благо само через себя, — так же с необходимостью получается, что нечто есть высшая величина, потому что всё, что велико, велико через нечто одно, что велико само через себя. Я имею в виду не пространственно большое (spatio), как какое-нибудь тело, но то, что чем больше, тем лучше или достойнее, какова мудрость. И так как не может быть высшей величиной ничто, кроме высшего блага, то необходимо есть нечто наибольшее и наилучшее, т. е. высшее в отношении всего существующего.

Наконец, не только все блага благи через нечто одно и то же и все величины велики через нечто одно, но кажется, что всё су-ществующее существует через одно. Ибо всякое существующее существует либо через нечто, либо через ничто. Но ничто не существует через ничто. Ведь нельзя даже и представить себе, чтобы нечто существовало не через нечто. Ит *к, всё, что существует, существует не иначе как через нечто. Если это так, то то, через что существует всё существующее, есть одно или многое. Но если многое, то оно или относится к какому-то одному нечто, через которое существует, или из многого каждое существует через себя, или отдельные части множества существуют друг через друга.

Тогда, поскольку всё существующее существует через это одно, нет сомнения, что это одно само существует через себя. Таким образом, всё остальное существует через иное и только оно — через само себя. А всё, что существует через иное, меньше, чем то, через что существует всё иное, и что одно только существует через себя. Поэтому то, что существует через себя, является наибольшим из всего. Итак, есть нечто одно, что одно только больше и выше всего. Что же больше всего, и через что существует всё благое или великое, и вообще всё, что есть нечто, то с необходимостью есть в высшей степени благое, и в высшей степени великое, и высшее в отношении всего существующего. Потому есть нечто — назвать ли его сущностью (essentia), или субстанцией, или природой — наилучшее, и наибольшее, и высшее в отношении всего существующего.

¦ Всё, из чего возникает нечто, является причиной того, что оно, это второе нечто, возникает из него; а всякая причина необходимо доставляет некое вспомогательное приспособление для суще? ствования действия. Этого положения все, зная из опыта, держатся так крепко, что никому его ни в прямом споре не отнять, ни обманом незаметно не похитить. Тогда, если нечто было создано из ничего, это ничто было причиной того, что нечто из него было создано. Но каким образом то, что не имело никакого бытия, способствовало тому, чтобы нечто пришло к бытию? Если же от ничего для нечто не происходит никакого вспомогательного средства, тогда чем или как убедиться, что из ничто сделалось нечто?

Кроме того, «ничто» или обозначает нечто, или не обозначает нечто. Но если «ничто» есть нечто, то всё, что было создано из ничего, было создано из чего-то. Если же «ничто» не есть нечто — поскольку нельзя помыслить, чтобы из того, чего вовсе нет, возникло нечто, — постольку из ничего возникает ничто; как говорится, «из ничего — ничего». Отсюда, как видно, следует, что всё возникает из чего-то. Потому что всё возникает или из чего-то или из ничего. Итак, всё равно — является ли ничто чем-то или не является — по-видимому, следует, что всё, что было создано, было создано из чего-то. Если это полагается как истинное, то это противополагается всему, что было изложено выше. Отсюда, поскольку то, что было ничем, становится чем-то, — то, что в высшей степени было чем-то, становится ничем. Ведь из того, что я нашел некую субстанцию, в наибольшей степени существующую, я пришел путем рассуждений к тому, что всё остальное таким образом создано ею, что нет ничего, откуда это-было бы создано. Поэтому если то, откуда всё создано, — то, что я считал за ничто, — есть нечто, то тогда всё, что я полагал найденным о высшей сущности, есть ничто.

Итак, что же следует думать о ничто? Ведь я уже принял решение в этом размышлении не пренебрегать ничем, что покажется затруднительным, пускай и чуть ли не глупым. Итак, я думаю, можно трояким образом изложить то, что достаточно для выясне-ния настоящего затруднения, если говорится, что какая-то суб-станция создана из ничего. И один способ состоит в том, чтобы трактовать то, что называется созданным из ничего, как вовсе не созданное. Подобно тому как на вопрос о молчащем: «О чем он говорит?» — отвечают: «Ни о чем», что значит: «Не говорит». Соответственно этому способу об этой высшей сущности и о том, чего вовсе не было и нет, спрашивающему, из чего оно создано, правильно будет ответить: «Из ничего». То есть: «Вовсе не было создано». Этот смысл нельзя подразумевать в отношении того, что было создано. Другое значение таково, что его можно высказать, но оно не может быть истинным в действительности: как если бы понимать высказывание «Нечто было создано из ничего» в том смысле, что нечто было создано из самого «ничего», т. е. из того, чего вовсе нет; как если бы это ничто было чем-то существующим, из которого может возникнуть нечто. Поскольку это всегда ложно, то всякий раз, когда это утверждается, следует невозможное противоречие. Третье толкование высказывания «Нечто было создано из ничего» состоит в том, чтобы помыслить, что нечто было создано, но не было ничего, из чего бы оно было создано. Видимо, в таком смысле говорится, когда человек, опечаленный без причины, называется опечаленным из-за ничего.

Таким образом, если толковать в этом смысле достигнутое выше заключение, что, кроме высшей сущности, всё существующее создано этой высшей сущностью из ничего, т. е. не из чего-то, — то и само это заключение правильно следует из предшествующих положений, и из него, в свою очередь, нет никаких непри-емлемых дальнейших следствий.

Тем не менее отнюдь не несуразно и без всякого противоречия можно сказать, что созданное творящей субстанцией возникло из ничего, так же, как обычно говорят, что некто стал богатым из бедного и получил здоровье из состояния болезни. Иначе говоря, кто раньше был бедный, теперь богач, чем он раньше не был; и кто раньше имел болезнь, теперь имеет здоровье, чего раньше не имел. Вот так можно уместным образом помыслить. /;

«Прибавление к рассуждению» [«Proslogium», т. е. «Пролог»] (1077 — 1078): / В этом сочинении Ансельм развил «онтологическое» доказательство бытия Бога. /;

«Против безумца»:

/ Произведение написано против автора трактата «В пользу безумца». Автор этот неизвестен. /;

«Об истине» |

«О свободе воли» (1080 - 1085);

«О грамотном» \

«О падении дьявола» (1085 - 1090);

«Почему Бог является человеком» (1094 — 1098);

«О происхождении Духа Святого»;

«О вере в Троицу и в воплощение Слова»;

«Книга размышлений и молитвословий»;

«О согласии провидения, предопределения и благодати Бога со свободной волей».

Ансельм ушел из жизни в среду 21 апреля 1109 г. перед днем вечери Господней. Умирая; он горько сожалел о том, что не имел достаточно досуга довести до конца свои размышления о природе души.

В 1163 г. Ансельм был канонизирован и причислен к лику святых.

Ансельм был человеком ровного и твердого характера, его поступки были взвешенными, он был (и главное, умел быть!) горд без гордыни. От своих намерений не отказывался, однако достигал их не пресмыкательством, а терпеливой настойчивостью.

2 СУЛЬБА jJ /^нсельм в бытность свою малым ребенком охотно L- д ^ прилежал душою, покуда то еще дозволял его возраст, к материнским беседам; и вот услыхав, что есть единый Бог горе в небесах, который всем правит и обладает, он представил, как отрок, выросший среди гор, что на них и покоятся небеса, так что к небесной обители Божией возможно подняться через горы. Когда он особенно часто обращал в душе эту мысль, ему случилось ночью увидеть в сновидении, что он должен взойти на вершину горы и поспешить к обители Бога, великого Царя. Притом еще прежде, чем начать восходить на гору, он узрел на равнине, простиравшейся до подножия горы, женщин, которые были служанки Царя; они жали ниву, но делали это весьма небрежно и леностно; отрок же, скорбя об их небрежении и негодуя на него, положил в душе своей обвинить их перед Господином и Царем. Пройдя засим гору, он вступил под кров Царя. Господина он застал с одним только хлебодаром, прочих же своих слуг, как представилось дитяти, он послал собирать урожай, ибо тогда стояла осень. Итак, отрок входит, слышит зов Господина, подходит к нему, садится у его ног, слышит обращенный к нему со сладостною приветностию вопрос, кто он, откуда, зачем пришел, и ответствует на вопрос сообразно своему разумению. Тогда властью Господина предлагается ему через хлебодара белейший хлебец, каковой он и вкушает пред лицом предложившего. Восстановляя поутру в памяти увиденное, он поверил, как отрок, простой и невинный, что и вправду был в небесах и вкушал от хлеба Господнего, и в присутствии других людей утверждал, что всё так и было.

> С Как и все люди до него, снискавшие себе святость своей ученостью и смирением во славу Церкви, Ансельм испытал то, что и должен был испытать. Его долго настраивающаяся психика вошла в резонанс с предметом занятий, и произошло обращение: Ансельм заговорил в русле, в знакоподобии и языком своего Вседержательного Вдохновителя. Если для кого-то Бог может быть есть, то отныне для Ансельма он (Бог) только ЕСТЬ. Безусловно, всемилостиво, величественно. Обращение слилось с приобщением. В воды Церкви влился еще один бурлящий энерги-ей разлива поток. Богоизбранничество состоялось. Э Если кратко, то сам процесс выглядел так:

В некую ночь, бодрствуя на ложе своем, Ансельм размышлял сам с собою, силясь уяснить себе, как это пророки во время оно прозревали прошедшее и будущее, словно бы настоящее, и с твердой уверенностью возвещали, будь то в слове изустном или запи-санном. И вот, когда он весь погрузился в эти мысли и чрезвы-чайно желал уразумения, вперяя во тьму лучи глаз своих, узрел он сквозь толщу стен спального покоя и церковного покоя, как монахи, на обязанности которых это лежало, обходили алтарь и прочие части церкви, приготовляя всё к утреннему богослужению и возжигая лампады, и как наконец один из них взял в руки прут и для пробуждения братий ударил по билу, на каковой звон сонм братий начал вставать с лож своих. Ансельм же дивился случившемуся и через это уразумел в себе самом, что для Бога бесконечно легко в духе явить будущее пророкам, коль скоро и ему было

даровано узреть происходящее телесными очами сквозь столько препятствий.

В 1078 г., в конце августа, умер Эрлуин. Аббатом на его место избрали Ансельма. Он стал вторым аббатом Бекского монастыря. На плечи Ан-сельма легло бремя административных и хозяйственных забот. Он должен был теперь управлять жизнью в монастыре, а с другой стороны, представлять монастырь в суде графства. С этого времени у Ансельма устанавливаются более прочные связи с Англией. В первый год своего аббатства он посещает Ланфранка в Кентербери. В это время в английской церкви шел спор об Эльфеге, кентерберийском архиепископе в 1011 году. Во время набега датчан (так называли норманнов в Англии) он под угрозой смерти отказался отдать им казну и сокровища церкви, за что и был убит. Теперь шел спор, чтить ли его как мученика. Ланфранк сомневался, потому что, по правилам, мучеником считается тот, кто, как первые христиане, умер, свидетельствуя свое христианство, а Эльфег просто защищал казну. Ансельм же, узнав о споре, сказал, что, по справедливости, конечно, его надо чтить, потому что «дух животворит», да к тому же если придираться к букве, то ведь и Иоанн Креститель погиб, не то чтобы прямо свидетельствуя о Христе. С тех пор Эльфег причислен к числу мучеников, почитаемых английской церковью. Во второй свой приезд в Англию по делам монастыря Ансельм ближе познакомился с Завоевателем, который очень его полюбил. По общему мнению, Ансельм был вторым человеком, кроме Ланфранка, имевшим влияние на Вильгельма. В конце жизни Завоевателю пришлось возвратиться в Нормандию и подавлять восстание, поднятое там против него местными баронами. В июле 1087 г., проезжая по дымящимся развалинам жестоко наказанного им французского города Манта, Вильгельм неудачно упал с лошади, пропорол себе живот и через два месяца скончался в Руане. Чувствуя приближение смерти, он послал за Ан- сельмом в Бек, тот приехал, остановился недалеко от Руана, но, сам будучи болен, не смог сидеть у постели герцога, и они общались через гонцов.

События, последовавшие вслед за этим, стали как бы зловещими предзнаменованиями серьезных перемен. Как только стало ясно, что Вильгельм мертв, его свита, епископы и клирики, члены семейства и бароны спешно направились по своим поместьям охранять дома и имущество — ведь не стало главного гаранта общей безопасности. Слуги, видя такое дело, мигом очистили дом от всего, что плохо лежало, не пощадив даже и беззащитный труп грозного герцога, и тоже разлетелись кто куда, «как ястребы со своей добычей», — пишет Ордерик Виталий. В Руане весть о смерти Вильгельма подействовала на всех как удар грома, и три часа ни один человек не решался подойти к дому злосчастного покойника. Наконец, духовенство собралось с силами, но добродетельный архиепископ Вильгельм Добрая Душа не сумел найти транспорт, чтобы перевезти тело герцога в Кан. Его вёз в нанятых дрогах простой солдат по имени Эрлуин, тезка нашего бекского аббата; он же нанял судно до Кана, людей, чтобы обмыть и обрядить герцога, могильщиков. Над могилой, перед тем как опустить фоб, полагалось, по тогдашнему обычаю, спрашивать под присягой, не имеет ли кто претензий к покойному. Один дворянин вышел вперед и, присягнув, сказал, что обвиняет покойного в том, что он тогда-то и тогда-то без всякого на то права отнял у него эту землю, в которой выкопана могила, а земля эта по праву принадлежит ему. Присутствующим пришлось «скинуться» и выкупить этот клочок земли во избежание возможных недоразумений. Этой сделкой был завершен земной путь Завоевателя.

У Вильгельма было три сына. Старший, Роберт, получил в наследство Нор- мандию, родовое герцогство. Англию Вильгельм не рассматривал как свою вотчину и потому не мог — так он считал — передать по наследству английскую корону своему второму сыну, Вильгельму Рыжему (Руфу), но выразил завещательное пожелание, чтобы тот, если сможет, правил Англией, и дал ему письмо к Ланфранку, содержавшее просьбу помочь сыну стать королем. Вильгельма Рыжего признали в Англии без всяких затруднений, он был коронован и посвящен Ланфранком в Вестминстере спустя месяц по смерти отца. Младший сын, Генрих, должен был удовольствоваться пока значительной суммой денег.

Два старших сына унаследовали от отца худшие норманнские качества: не-обузданность и грубость нрава. В Роберте эти свойства проявлялись в виде вспышек страсти, сменявшихся периодами апатии, а Вильгельм всегда был в «форме», имея сильный, как у отца, характер. Год спустя после смерти Вильгельма умер Ланфранк — Руф не спешил назначать нового архиепископа, преспокойно присваивая доходы церковных земель. Даже тот грубый век был этим шокирован. Эдмер пишет, что «король захватил церковь кентерберийскую, мать всей Англии, Шотландии и Ирландии и соседних островов; всё, принадлежавшее ей снаружи и внутри, подвергнул ревизии своих чиновников и, назначив для монахов жалованье, всё остальное велел посылать в качестве дохода ко двору... Итак, он вынес церковь Христову на продажу». Ожидалось, что следующим архиепископом кен- терберийским будет Ансельм: кто мог бы достойнее заменить Ланфранка? Но прошло уже четыре года, церковь вдовствовала, а Ансельм, зная о слухах, упорно не хотел ехать в Англию ни по какому делу.

Наконец в 1092 г. его старый друг, граф Хуго из Авранша, с третьей попытки (притворясь умирающим) сумел заманить Ансельма на остров, и когда тот, побыв по делам пять месяцев, собрался восвояси, король не дал ему «визу». Почему — из источников совершенно неясно. Ведь про замещение кентерберийской вакансии король и слышать не хотел, а в ответ на просьбы епископов и знати назначить архипастырем Ансельма начинал в своей излюбленной сардонической манере выяснять, кто же этот Ансельм, почему хочет быть архиепископом, так ли уж он бескорыстен и т. д. И вот вдруг в начале 1093 г. он сильно и опасно заболел. Дело было в Глостере. Вильгельм слег и вынужден был послать за Ансельмом. После беседы с Ансельмом король выпустил эдикт, объявляющий общую амнистию для всех узников всех тюрем, прощение всех долгов и забвение всех обид, нанесенных величеству. Кроме того, король обещал хорошие и божеские законы и назначил наконец Ансельма архиепископом. Эдмер подробно описывает, как Ансельм сопротивлялся этому назначению, говорил, что он уже стар и не справится, что его не отпустят из Нормандии, как Вильгельм плакал и просил принять должность ради любви к его отцу и матери, и Ансельм в ответ плакал, а его нормандский товарищ, Болдуин из Турне, «разрыдался так, что кровь потекла у него из ноздрей». И всё же Ансельм не соглашался. С одной стороны, так было положено: общие представления о скромности и приличиях требовали, чтобы избираемый или назначаемый на церковную должность изо всех сил отказывался (когда Ансельма выбирали аббатом, он тоже плакал и «падал на лицо», и все монахи «плакали и падали на лицо» — так было принято). Но вместе с тем нельзя исключать и того, что в данном случае перед нами больше искреннего чувства, нежели соблюдения обычая: Ансельм знал, что за человек этот Руф, и не мог не понимать, что им вряд ли удастся «сработаться». Наконец уже все приличия были соблю- дены, а Ансельм продолжал отказываться. Тогда епископы, потеряв тер-пение, схватили его под руки, силой подволокли к постели короля и вытянули его правую руку вперед — для посоха, но Ансельм так крепко сжал ее, что им не удалось разогнуть его пальцы, и они символически (но очень сильно — Ансельм закричал от боли) прижали посох к его кулаку. Здесь все возгласили «ура» епископу, спели «Те deum laudamus» и повели его в церковь, а он упирался и кричал, что дело было сделано неправильно (об этом он сообщает в письме К бекским монахам). После службы он сходил к королю и еще раз сказал ему, что не согласен с назначением, и епископам то же самое повторил. После чего ему стало дурно, он ушел к себе, а епископы побежали за святой водой для него. Всё это было в первую пятницу Великого поста, 6 марта 1093 года.

Формула «онтологического» доказательства бытия Бога, как оно было воспринято в последующие века:

I Что вытекает из идеи или определения известного предмета, то I ; может быть высказано о предмете. Бытие вытекает из идеи Бога \

(или совершеннейшего существа, выше которого ничего нельзя ¦

себе помыслить), ибо совершеннейшее существо содержит в себе •

полноту совершенств, к которым принадлежит и бытие; следова-

I тельно, существование может быть приписано Богу. *

Готфрид Лейбниц:

«На это я отвечаю: вывод правилен, если допустить, что совершеннейшее существо возможно. Доказательство это недостаточно убедительно и поэтому было отвергнуто уже Фомой Аквинским.

Определениями только тогда безопасно пользоваться для выводов, когда известно, что это реальные определения и что они не заключают в себе противоречия. Для пояснения этого я обычно беру в пример понятие быстрейшего движения, которое заключает в себе противоречие. Предположим в самом деле, что некое колесо вертится с самой какой угодно большой скоростью; если продолжить одну из спиц колеса, то конец этой последней будет двигаться быстрее, чем гвоздь на ободе колеса, и, следовательно, движение гвоздя, в противоречие с предположением, не быстрейшее»54.

V € Печально, что Г. В. Лейбниц, маститый немецкий философ, пытаясь опровергнуть Ансельма, сам впадает в противоречие и с философской точки зрения сильно «подставляется», учетверяя термины и предельно налегая на «софистику».

Если следовать его примеру с «быстрейшим движением», то получается, что путник, странствующий со скоростью пять километров в час, движется медленнее, чем его напарник, перемещающийся рядом с ним, но со скоростью пять тысяч метров в час.

Манипулируя разницей цифр, Лейбниц не заметил, что как бы ни интерпретировалось движение отдельных точек его (Лейбница) «колеса», но 1 оборот всегда равен одному обороту, а скорость вращения не равна скорости, учитываемой со стороны пройденного пути. Ибо ее- тественно, что чем больше диаметр колёс, тем быстрее двигается приводимое ими в движение устройство. Э Иммануил Кант (через 500 лет после Фомы Аквинского внес свою критическую лепту в опровержение Ансельма): «Существование не может быть предикатом понятия. Мысль о ста талерах не может наполнить мой действительно пустой кошелек».

V € Имея перед собой таких авторитетных ниспровергателей, как Лейбниц и Кант, казалось бы, только то и остаётся любому из нас, что пиететно внимать им. Но я всё же попробую не согласиться. И с ними, и с другими, рассуждающими так же, как они, или близко и похоже.

Итак:

Бог — метафизический объект мысли, но не гипотетический. Ведь мы вводим понятие Бога в ткань обдумывания и рассуждения не художественно, скажем, как русалку, козлооленя или химеру. В нашем рационалистическом поле Бог связан со всеми предметами и процессами мира или как их причина, или как их творец, или как их вседержитель. Причем вполне серьезно, без всякого там временами угодливо подставляемого «якобы». Да и как по-другому? Может ли вообще ум человеческий предположить, что твердое и истинное существование обходится без приобщенности к хоть одной из этих ипостасей обусловливающего начала мира, или бытия?!!

Итак, мы мыслим не только всевысшее существо, но мы одновременно мыслим и то, что уж если мы это мыслим, то мы не можем не мыслить и атрибутики обязательных сущностносмысловых привязок надстоящего над миром объекта мысли и его обязательности в этом его надстоянии быть надстоящим. То есть все предметы мысли, мыслимые именно в силу реальной бытийности (даже основываясь на сен-суалистическом подходе: мол, нет ничего в разуме, чего бы не было исходно в чувстве), передают имманентно фактор своего существования объекту, рассматриваемому в ареале и апофеозе своих совершенств. А это значит, что всякое помышление сверхчувственного существа влечет законообразно и статус его действительности.

Это не Кантовы 100 талеров, которые будут отсутствовать, сколько ни мысли их наличие в пустом кошельке. Это, напротив, мокрость воды, сколько ни мысли сухим ее след. То есть действительность Бога не выводится из мысли, а извлекается из нее, поскольку она там уже есть.

Ансельму посчастливилось своим доказательством бытия Бога обнаружить новый взгляд и новый вход в проблему высших универсалий. Это не просто абстрактные обобщения типа: деревья — лес, капли — море, стебельки — поле. Когда суммируется в круговом охвате весь Универсум, тогда складываются не только элементы видового многообразия, но и родообразующие признаки. На вершине горы нет предметов. Понятно, в силу ее сужения и остроты. Но эта острота есть самый важный признак горы.

Когда мы квинтэссировали понятие Бога, мы отвлеклись от многих факторов, но зато выудили главный, основной, первостепенный момент: если для всех предметов существование их может быть пробле- мой (отсюда вопрос: быть или не быть?55), то для предмета всех предметов такая озабоченность отпадает. Отдельный человек может быть и без рук, и без глаз, и без ног, и без... и без... и без... Но «человек» в своем наипредельном обобщении — и красив, и не увечен, и здоров.

Ансельма его противники обвиняли в логической ошибке «предвосхищение основания». Мол, он-де опирается на то, что надо еще доказать. По их мысли, Бога сначала надо дедуцировать, а лишь потом говорить, что он есть.

Я бы здесь заметил, что с логикой следовало бы и возражателям обращаться повежливее и без «накручиваний». Разве, мысля розу, я должен доказывать ее наличие? Да и как я это сделаю??!! Разве миро- основа нуждается в обосновании, если любое обоснование есть ее, мироосновы, следствие?! Давайте не забывать, что не логика лежит в фундаменте бытия, а бытие — реальная подпорка всех каких угодно логик. А если это так, то представление о координатных (главенствующих) определителях мира столь же живо реально, как свет солнца, моя жизнь, ощущение границы перед чертой смерти.

В ситуации споров вокруг Ансельма выявилась новая, совершенно неизвестная ранее логическая ошибка. Ее-то и допустили, сами того не ведая, его критики. По сути дела, Ансельм своим доказательством спровоцировал и обстановку и тенденцию, при которых эта ошибка «засветилась», обнаружилась. Ее суть: мысля возможную мнимость, мы мнимо мыслим невозможность. Э В течение целого тысячелетия «объяснительный» героизм Ансельма в связи с его доказательством существования Бога не только в уме, но и вне ума подвергается нападкам. Грустно, что это продолжается и сегодня, причем людьми, авторитет которых от этого, мне кажется, совсем не выигрывает.

Как, к примеру, можно согласиться со следующим утверждением многославного учителя стольких поколений присоветских философов В. В. Соколова в его книге-учебнике «Средневековая философия» (М., 1979)?:

г ч

і «Некорректность и неправомерность отождествления поня- 1 1 тия о Боге с бытием его в дальнейшем была раскрыта доволь- I но поздно — это было сделано только Кантом, который и ,

і назвал его онтологическим доказательством». і

V € Понятие Бога не нуждается в доказательстве. В демонстрации — да! Разве надо кому-либо настойчиво внедрять изощренным способом, что зимой холодно и можно, если не беречься, заболеть? Нет, это и так понятно. Но прояснить это понимание будет вполне уместно. Скажем, все «научные» и вразумляющие, типа «от врача», кон-сультации по поводу гриппа и его профилактики будут и к месту, и ко времени. Напоминать — это значит подчеркивать, подчеркивание же косвенно обосновывает, а обоснование, которое по ясности и прямоте воздействия неопровержимо, есть не что иное, как синоним реальной фактичности.

Всё, что не не есть, — есть. Только фантастические навешивание могут овопросить степень реалитета. Бог только потому и не выводим из бытия, что он туда введен. Он — сущностное дополнение, подкрец* ление и завершение знания. Как же тогда можно вообще, будучи в тео« ретической здравости, предполагать что-либо иное, не говоря уже отличное?!! Э

3 УЧЕНИЕ Jj * ® человече! Войди в клеть ума твоего, изгони всё, кро- ' г ме Бога и тех вещей, что помогают тебе искать Его, и,

затворив дверь, взыскуй Его.

Господи, Боже мой! Где искать мне Тебя? Почему не могу я зреть Тебя? Где он этот свет, как приступить мне к свету, кто приведет меня к нему? Под какими знаками, под каким образом искать мне Тебя? Никогда не зрел я Тебя. Лика Твоего не ведаю. Что же делать? Доселе еще не познал я Тебя!

Ты, Господи, во мне и вокруг меня, а я Тебя не ощущаю.

Свет, Господи, в котором Ты обитаешь, неприступен. Воистину нет ничего, что могло бы проникнуть в него и рассмотреть Тебя в нем. Воистину, его я не вижу, ибо слишком ярок он для меня; и всё же всё, что я вижу в нем, как слабое око видит всё им видимое в свете солнца, хотя взирать на само солнце и не может.

О, кто вкусит это блаженство Бога. Истинно, чего он только пожелает, то будет; чего он только не пожелает, того не будет. Там именно будут блага тела и души, каких не видал никакой глаз. Люби одно благо, в котором все блага, и ты имеешь довольно. Что же ты любишь, моя плоть, чего ты хочешь, моя душа? Там, там всё, что вы любите, чего желаете. Хотите вы красоты — там светят праведные, как солнце. Хотите быстроты, или крепости, или свободы тела, которому ничто не стоит на пути, — там будут они подобны ангелам Господним.

Ты, Господи, еще скрыт в Твоей ясности и блаженстве от души моей, и потому она странствует еще во тьме и нищете. Она смотрит вокруг себя и не видит Твоей красоты. Она прислушивается и не слышит Твоей гармонии. Она обоняет и не чувствует Твоего запаха. Она вкушает и не чувству-ет Твоего вкуса. Она осязает и не чувствует твоей гладкости. Ибо Ты — Господь Бог! Всё это Твоим неизъяснимым образом в Тебе, потому что Ты дал это созданным Тобою вещам чувственным способом.

То, что имело свое начало от небытия и может быть мыслимо как несуществующее, что без посторонней поддержки снова впадает в небытие, что имеет в прошлом бытие, уже не существующее больше, а в будущем — бытие, еще не наступившее, — такое бытие не есть бытие в собственном и абсолютном смысле. Но Ты, Боже, есть сущий. Только Ты существуешь воистину, ибо Ты не имеешь бытия в прошлом и в будущем, а только в настоящем, и не можешь быть мыслим когда-либо несуществовавшим.

Господи, Ты еси то именно, во что мы веруем. Веруем же мы, что [Ты нечто, более чего иельзя ничего помыслить.| Или, может быть, сущности такой нет, коль скоро сказал безумец в сердце своем: «нет Бога» (Пс. 13, 1)? Но даже и сам этот безумец разумеет, что я говорю, когда слышит: «нечто, более чего нельзя ничего помыслить»; и то, что он разумеет, есть в его разуме, хотя он и не разумеет, что оно есть. Ибо одно дело, если вещь есть в разуме, а другое, если разум мыслит ее как ту, которая есть. Так, когда живописец замышляет то, что ему предстоит лолать, он имеет в своем разуме нечто; однако он не мыслит того, что он «чиє не делал, как то, что есть. Когда же он всё написал, он и в разуме имеет уже им сделанное, и мыслит его как то, что есть. Итак, даже и (иначенный безумец принуждён признать, что хотя бы в разуме есть нечто, более чего нельзя ничего помыслить; ведь слыша эти слова, он их разумеет, а то, что разумеют, есть в разуме. Но то, более чего нельзя ничего помыслить, никак не может иметь бытие в одном только разуме. Ведь если оно имеет бытие в одном только разуме, можно помыслить, что оно имеет бытие также и на деле; а это уже больше, чем иметь бытие ¦ олько в разуме. Итак, если то, более чего нельзя ничего помыслить, имеет бытие в одном только разуме, значит, то самое, более чего нельзя ничего помыслить, есть одновременно то, более чего возможно нечто помыслить; чего явным образом быть не может. Следовательно, вне всякого сомнения, нечто, более чего нельзя ничего помыслить, существует кик в разуме, так и на деле.

Господи, Ты еси жизнь, и премудрость, и правда, и благость, и блаженство, и вечность, и всякое истинное благо. Блага эти множественны, и бедный ум мой бессилен узреть их все единым взглядом, дабы усладиться ими всеми одновременно. Как же, Господи, Ты еси всё это? Быть может, что части Твои? или, вернее, каждое из них есть Ты во всей Твоей цело- купности? Всё, что составлено из частей, не являет собою безусловного единства, но до некоторой степени множество, нетождественное самому себе и могущее быть разъятым либо в действии, либо в мысли; но Тебе, совершеннее которого нельзя ничего помыслить, это чуждо. Итак, нет в Тебе частей, Господи, нет в Тебе и множественности, но Ты столь цело- купен и самотождествен, что ни в чём не являешь неподобия самому себе; Ты — само Единство, не делимое ни для какой мысли. Следственно, и жизнь, и премудрость, и прочие совершенства — не части Твои, но все они суть едино, и каждое из них есть вся Твоя целокупность, объемлющая все остальные. Но коль скоро ни Ты не имеешь частей, ни вечность Твоя, которая есть Ты же сам, их не имеет, следственно, нигде в пространстве и никогда во времени ни Ты, ни вечность Твоя не даны как часть; но Ты целокупно присутствуешь во всяком месте, и вечность Твоя целокупно присутствует во всяком мгновении.

Внимай же с тщанием, что это означает: быть сотворенной по образу и подобию Божию. В этом тебе дан сладостный залог благочестивого размышления, дабы упражнять на нем свои мысли. Познай, что одно есть подобие, другое образ: примера ради, некое подобие человека может являть в себе конь и^и бык и другие подобные творения, между тем как образ человека не являет никто, кроме человека. Ест человек, ест и конь; вот некое подобие и общность между различными естествами. Образа же человеческого не воспроизведёт никто, кроме как другой человек той же природы, какую являет и образ. Потому образ выше, нежели подобие. Подобие Богу можем мы иметь в себе, если, усматривая, сколь Он добр, потщимся быть добрыми; если, познавая, сколь Он справедлив, усилимся быть справедливыми; если, созерцая, сколь Он милосерд, приложим силы наши к делам милосердия. Но как обстоит дело с образом Его? Поразмысли. Бог вечно памятует о Себе, разумеет Себя, любит Себя. Следовательно, и ты будешь причастен его образу, если по мере скудных сил твоих станешь неустанно памятовать о Боге, разуметь Бога, любить Бога.

4 МЫСЛИ Jj Н ® некое время один аббат, почитавшийся за мужа весь- ' У ма набожного, беседовал с Ансельмом о делах монас

тырского благочиния и в числе другого упомянул воспитывавшихся в обители школяров, присовокупив: «Что, вопрошаю, выйдет из оных? Злонравны они и неисправимы; днем и ночью мы непрестанно их бьем, а они по-прежнему делаются самих себя хуже». На это Ансельм с изумлением молвил: «Непрестанно их бьете? Каковы же они становятся с возрастом?» — «Тупы и звероподобны», — был ответ. Ансельм продолжал: «Что же побуждает вас устроять воспитание ваше так, что из человеков творите вы зверей?» — «А что, — вопросил аббат, — можем мы сделать? Всеми способами утесняем мы их, дабы они ис-правились; они же нисколько не исправляются». — «Утесняете? Скажи мне Бога ради, авва; если насадишь ты в саду твоем древо и тотчас отовсюду сдавишь его оградой, так что оно ни в одну сторону не сможет протянуть ветвей, а по прошествии нескольких лет уберешь ограду, какое вырастет дерево?» — «Совершенно негодное, с ветвями искривленными и спутанными». — «А кто будет в этом повинен, если не ты же сам, столь неистово его сдавивший? Воистину, так поступаете вы с вашими школярами! Они насаждены в саду церкви, да возрастут и принесут плод свой Богу; вы же отовсюду стесняете их угрозами, застращиваниями и ударами, ни в чём не давая воли. От такого неразумного стеснения в них умножаются, прививаются, разрастаются помыслы порочные и наподобие плевелов спутанные. Ваяя потребный образ, мастер то своим орудием легко сжимает и ударяет лист, то искусной лаской разглаживает и круглит его. Так должно поступать и вам, если вы хотите, чтобы школяры ваши просияли изяществом нравов; грозя им розгами, облегчайте им бремя лаской и подкреплением отеческой доброты и приветливости». На это аббат вскричал: «Какое облегчение? Какая ласка? Мы хотим строгостью приготовить их к приятию тяжкого и мужеского бремени». Ансельм же возразил: «Так, так. И хлеб, и всякая основательная пища хороша и здорова для того, кто может ее принимать. Дай, однако, загустевшее в творог молоко грудному младенцу, и ты увидишь, как он скорее давится им, нежели насыщается. Почему, объяснять излишне: дело ясно само собой. Так помните же, что как хрупкому и сильному телу определена разная пища в соответствии с силами их, так и хрупкой и сильной душе определено разное кормление по мере их. Сильная душа утешается и насыщается пищей основательной, сиречь тем, чтобы являть терпение в скорбях, не желать чужого, ударившему в одну ланиту подставлять другую, молиться за врагов, любить ненавидящих, и прочее в том же роде. Но душа хрупкая и только учащаяся служить Богу нуждается во млеке». В Ансельм в бытность свою аббатом Бека однажды сверх меры углубил свой ум в размышления и раздумия, и вид его являл, что помысление это его омрачает. И вот некто из его монахов, по случайности при этом присутствовавший, сказал ему: «Господине, отче, Богом вас заклинаю, скажите, чем вы себя иссушаете; ибо вижу, что душа ваша в волнении и в истязании беспокойством». — «Скажу, — отвечал тот. — Вот о чем я думал: положим, некий богатый человек имеет стадо овец, и призывает он отрока столь немощного и малолетнего, что волку легче его унести, нежели любую из овец, и поручает отроку пасти своих овец, но с условием, что за душу любой погибшей овцы отрок отдаёт свою душу; разве он не должен был бы весьма устрашиться? Или если бы хозяин поручил пасти стадо одной из тех же овец, быть может, слабейшей и неразумнейшей среди них, и сказал так: «Овца, пекись об этих овцах, и ведай, что если погубишь одну из них, кровь ее взыщу от руки твоей, и будет душа твоя платой за душу ее»; разве не страшно было бы овце той? Как обрести ей уверенность? Так обстоит дело со мною. Я, я есмь малый отрок, я есмь овца слабая и немощная, я доступен козням врага более, нежели любой другой; и мне Бог поручил заботу об овцах своих, дабы я их вел, хранил, питал, притом с условием, что, если по небрежности моей одна из них погибнет, душа моя будет платой за душу ее, и кровь ее от руки моей взыщет Бог. Потому страшусь, потому омрачаюсь, ведая, что страшно впасть в руки Бога живаго» (К евреям, 10,3 1). Брат же заботливо сказал: «Господине, Бог с вами, зачем вы такое думаете и говорите? Никто не думает о том, о чем вы думаете; посмотрите-ка, другие аббаты веселятся и горя не знают». Ансельм возразил: «Быть может, Бог дал им уверенность, и потому они радуются и благодушествуют; мне же не дал, и потому я не без причин страшусь, ведая, что он с лихвой взыскивает талант свой с того, кому доверил» (От Матфея, 25, 25). а Поразмысли с прилежанием, как усладительно то Благо, что содержит в себе приятность всех благ; однако не ту приятность, какую знаем по опыту из сотворенных вешей, но столь же отличную от нее, сколь Творец отличен от творения. Ибо коль скоро и жизнь сотворённая есть благо, то какое благо — жизнь творящая? Коль скоро зиждимое спасение сладостно, то как сладостно то Спасение, которым зиждимо всяческое спасение? Коль скоро мудрость, состоящая в познании вещей созданных, любезна, то сколь любезна Премудрость, создавшая из ничего все вещи? Наконец, коль скоро много великих услаждений обретается в вещах усладительных, то сколь дивное и сколь великое услаждение обретается в Том, кто сообщил им усладительность? а Кто презирает себя, тот в чести у Бога; кто себе не мил, тот мил Богу. Будь поэтому ничтожен в твоих собственных глазах, чтобы быть великим в глазах Господа; тем больше будет тебя ценить Бог, чем презреннее ты будешь во мнении людей.