ЗНАНИЕ В КОНТЕКСТЕ КОММУНИКАТИВНОГО ДЕЙСТВИЯ

Культура, и научное знание в частности, были поняты не столько в контексте бытия, не столько в контексте коммуникаций, сколько как совокупность определенных коммуникативных действий.

Характеристики знания «обросли» лингвистическими коннотациями, и освободить современную эпистемологию от языка «трансцендентальной прагматики», как называет свою философию Апель, от языка «коммуникативного действия и сообщества» (Хабермас) уже невозможно. На этом языке рассуждают многие зарубежные культурологи и науковеды. На этом языке переосмысливаются прежние концепции знания — трансценденталистская философия культуры, герменевтика и диалогическая философия культуры. Более того, сама концепция коммуникативного действия вырастает из анализа и обобщения достижений психологии и педагогики развивающейся личности — педагогики образования личности. Так, Хабермас, анализируя генезис морали как принципа универсализации этики дискурса, апеллирует к работам таких психологов и педагогов, как Пиаже, Э. Кольберг, Р. Селман и др., которые вычленили определенные этапы формирования морального сознания личности.

Необходимо отметить, что с самого начала теории коммуникативного действия и коммуникативного сообщества противостояли тем трактовкам знания и сознания, которые редуцировали их к феноменам «личного знания», апеллируя к умению, компетентности и мастерству и выделяя в нем, подобно тому, как это сделал Полани, такие слои, как явное, артикулируемое, центральное знание и неявное, неартикулируемое, скрытое знание.

В противовес «монологической» трактовке знания, при которой акцент делается на невыразимости в словах рассуждения, на необходимости вживания и веры в ту или иную теорию, важности страстности и самоотдачи в познании, на которых настаивал Полани, теоретики коммуникативного действия исходят из «социабельности» любого знания и действия и кладут в основание исследований когнитивных феноменов коммуникативные сообщества разного рода, прежде всего языковые (дискурсивные) коммуникативные сообщества.

а) Коммуникативное действие — исходный пункт анализа знания и культуры. Теория социального действия как целенаправленного и рационального действия служит одной из теоретических концепций при обосновании всех социальных, в том числе и моральных, норм. Это уже было характерно для Макса Вебера, который впервые провел различие между целе- и ценностно ориентированными действиями и связал их с различием формальной и материальной рациональности. Этот же ход мысли продемонстрировал и А. Гевирт, который исходил из того, что рационально действующий субъект рассматривает игровое пространство своих действий и их ресурсы как блага. Это означает, что у каждого действующего лица предполагается право на эти блага. Такого рода допущение помимо того, что оно вводит понятие права, требующее своего обоснования, предполагает тождественность выражений о том, что у меня есть право на какое-то действие или вещь, и выражений, свидетельствующих о том, что я чего-то хочу, или мне что-то нужно, т. е. от пресуппозиций субъекта действияНедостатки подобной трактовки социального действия связаны прежде всего с монологичностью обоснования и робинзонадой как исходной предпосылкой концепции. Поэтому в 70-80-е гг. XX в. развертываются концепции коммуникативного действия (Апель, Хабермас) — не просто более широкого понимания действия, но и кладущей в свое основание действие, ориентированное на взаимопонимание. С этим поворотом в социальной философии и в социологии науки коррелировали попытки перейти в структуралистской теории дискурса к осмыслению взаимопонимания различных акторов — от взаимодействия актеров и режиссера до трактовки аудитории как акторов, участвующих в действии, от анализа коммуникаций внутри научного сообщества (например, лаборатории) до осмысления методологии как правил дискурса и коммуникаций.

Для Хабермаса социальное действие имеет коммуникативный характер и предполагает признание со стороны «Другого».

Теория коммуникативного действия строится по образу и подобию теории речевых актов. Моделью коммуникативного действия для Хабермаса служит речевое взаимодействие, где существуют 1) акторы — субъекты речевого взаимодей-ствия, которые стремятся достичь согласия, 2) процесс речевого взаимодействия и 3) взаимное признание притязаний на истинность, на правильность и правдивость высказываний. Акторы могут принять в качестве основания своих притязаний совокупность либо обстояний вещей, либо межличностных отношений, регулируемых законом, либо субъективных переживаний. Коммуникативное действие в отличие от стратегического действия связано с тем, что его акторы ищут рациональные доводы для оправдания и признания своих притязаний. Иными словами, эти притязания на значимость для Хабермаса дискурсивно разрешимы. Это относится и к экспрессивным речевым актам, где также достигается скрепляющий эффект и обеспечивается присоединение слушателя к процессу взаимодействия. Фоном и ресурсом для коммуникативных действий служит жизненный мир.

Можно провести различие между констативными и нормативными речевыми действиями в соответствии с употребляемыми ассерторическими и нормативными предложениями. Констативные речевые действия, выраженные в кон- стативных речевых высказываниях, притязают на истинность, и эту истинность они усматривают в обстояниях вещей (или в фактах). Регулятивные речевые действия, выражающиеся в нормативных высказываниях, притязают на интерсубъективное признание нормы, которая обеспечивает воспроизводство легитимно упорядоченных межличностных отношений, и предполагают акторов, соблюдающих и следующих этим нормам, и их действия, направленные на это признание и освоение.

Интериоризация норм осуществляется двояким образом: она может быть основана на убеждении или на санкциях, или на сложном соединении того и другого. Коммуникативное действие предполагает включение принципа универсализации, организации универсального дискурса. В зависимости от вида дискурса отличается и принцип универсализации. Практический дискурс предполагает связующий дискурс. В теоретическом дискурсе связь между эмпирическими наблюдениями и всеобщими гипотезами осуществляется, по Хабермасу, благодаря канонам индукции. Аналогичный принцип универсализации существует и в моральном дискурсе. Обычно полагают, что этот универсальный принцип морального дискурса должен иметь форму универсальных предложений долженствования, грамматическую форму нормативных предложений. Так, для Канта таким принципом универсализации этического дискурса является категорический императив и, в конечном счете, всеобщая воля, выраженная во всеобщем законе и в максимах действия. Этот же способ обоснования принципа универсализации этического дискурса принят и Тугендхатом, который полагает, что присущая нормам значимость долженствования принципиально отличается от истинностной значимости пропозиций, что рациональное согласие — не акт разума, а акт воли, акт коллективного выбора, связанного с соучастием во власти.

6) Трансцендентальные условия коммуникативного действия. Хабермас исходит из того, что принцип универсализации основан на том, что норма, претендующая на значимость, должна быть признана в качестве таковой всеми участниками дискурса. Он говорит об «идеальной языковой ситуации» и об этике дискурса, норма которой получает одобрение со стороны всех затрагиваемых ею лиц. К условиям процесса коммуникации он причисляет иммунитет против подавления и неравенства, симметричность коммуникации, руководство одним мотивом — мотивом совместного поиска истины и, наконец, допущение идеального «неограниченного коммуникативного сообщества». Хабермас соглашается с теми логико-семантическими правилами дискурса, которые были предложены Р. Алекси:

Ни один говорящий не должен противоречить себе.

Каждый говорящий, применяющий предикат F к предмету я, должен быть готов применить предикат F к любому другому предмету, который во всех релевантных отношениях равен а.

Разные говорящие не должны использовать одно и то же выражение, придавая ему различные значения.

Каждый говорящий может говорить только то, во что он сам верит.

Тот, кто прибегает к высказыванию или норме, не относящимся к предмету дискуссии, должен привести основание для этого.

Каждый владеющий языком и дееспособный субъект может принять участие в дискурсе.

Каждый может ставить под вопрос любое утверждение.

Каждый может вводить в дискурс любое утверждение.

Каждый может выражать свои установки, желания и потребности.

Никакое принуждение, господствующее вне или внутри дискурса, не должно мешать никому из говорящих реализовать свои права, определенные в пунктах б и 7

Таковы правила дискурса.

Апель усматривает в коммуникативном сообществе трансцендентальное условие социальных наук. Поворот к трансцендентализму отнюдь не означает для него возврат к кантовскому пониманию трансцендентального «сознания вообще» и его роли в возможности и значимости науки. Философия языка, развитая в XX в., по его словам, осознала трансцендентальное достоинство языка, а тем самым — языкового сообщества. Поэтому важно осмыслить трансцендентальные предпосылки знания и культуры как предпосылки языковой игры.

Отечественный лингвист Прохоров выделил следующие типы языковых контактов: 1) соприкосновение, когда фиксируется несовпадение стереотипов общения при общении на одном языке общения; 2) приобщение, которое характеризуется определенным знанием стереотипов общения каждой из сторон, но в реальном общении одна из сторон пользуется двумя типами — своим и чужим, а вторая — только своим типом; 3) проникновение, где взаимно учитываются стереотипы общения, прежде всего той из сторон, которая использует новый язык общения; 4) взаимодействие, в котором любой участник общения исполь-зует стереотипы общения любой из двух культур

В современных теоретических исследованиях речевой коммуникации (Л. Гудков, В. В. Красных, И. В. Захаренко и др.) выделяются различные ареалы коммуникации — лингвокоммуникативное сообщество, его когнитивная база, культурное и когнитивное пространства, пресуппозиции, т. е. пересечение когнитивных пространств участников коммуникации, актуализируемых в акте коммуникации, и, наконец, прецедентные феномены, т. е. знаки и знаковые системы (коль скоро речь идет о речевой коммуникации), наделяемые участниками лингвокультур- ного сообщества высокой значимостью. Подчеркнем, что в концепциях речевой коммуникации речь идет не о предметах культуры, а о тех представлениях о них, которые существуют в сознании участников лингвокультурного сообщества. Культурное пространство — это «все существующие и потенциально возможные представления о феноменах культуры у членов некоторого лингвокультурного сообщества» .

Когнитивное пространство — это совокупность знаний и представлений, существующая у членов лингвокультурного сообщества. И культурное, и когнитивное пространства подразделяются на индивидуальные и коллективные. Когнитивной базой называется та совокупность знаний и представлений, которыми обладают все представители того или иного лингвокультурного сообщества . Аналогичным образом выделяются и типы пресуппозиций: макропресуппозиция, или фрагмент когнитивной базы, соответствующий определенному акту коммуникации, константная пресуппозиция, фрагмент коллективного когнитивного пространства, актуализирующийся в акте коммуникации, и микросуп- позиция, т. е. общий фонд знаний коммуникантов о конкретной ситуации, в которой осуществляется конкретный акт коммуникации.

В составе коммуникации выделяются прецедентные формы, т. е. формы, значимые для той или иной личности, имеющие сверхличностный характер и принимаемые участниками лингвокультурного сообщества в качестве базового стереотипного ядра знаний, повторяющегося в процессе социализации индивидов и стереотипного для данного лингвокультурного сообщества .

Прецедент — это «стереотипный образно-ассоциативный комплекс» \ значимый для определенного сообщества и актуализирующийся в актах коммуникации представителей этого сообщества (в случае лингвокультурного сообщества — в актах речевой коммуникации). В составе прецедентов, к которым относятся языковые клише, штампы, стереотипы, фрейм-структуры и т. п., особо выделяются прецедентные феномены, т. е. коллективные инвариантные представления конкретных «культурных предметов». К ним относятся прецедентные тексты, прецедентная ситуация, прецедентное высказывание, прецедентное имя, причем последние два имеют вербальную форму и получают в коммуникации характер неких символов, а первые два, выполняя функции инвариантов восприятия, могут получать вербализированную форму.

Когнитивная база участников коммуникации включает в себя определенный набор не только когнитивных представлений и знаний, но и определенных алгоритмов восприятия, схематизации, иерархизации и актуализации получаемой в ходе коммуникации информации. Эти алгоритмы имеют национально и социально детерминированный характер. Так, в книге Прохорова на основе данных «Ассоциативного тезауруса русского языка. Русский ассоциативный словарь» (кн. 1-4. М., 1994, 1996) осуществлено исследование тех ассоциаций, которые возникают у участников русского лингвокультурного сообщества в ответ на определенное слово-стимул (например, слово-стимул «памятник» — стереотипный ответ: «Пушкин», слово-стимул «поле» — ответ: «чудес» и др.).

Можно сказать, что когнитивная база участников коммуникации — это совокупность тех «коллективных представлений», которые выделены и описаны во французской школе социальной психологии (С. Московичи и др.). Среди компонентов когнитивной базы обычно выделяют слова (лексический состав языка), прецедентные имена и высказывания, наделяемые в коммуникации особой значимостью, становящиеся образцами понимания и выражающие модусы оценки того или иного человека и культурного объекта (например, мы говорим: «Это настоящий Моцарт!», или «Это — Плюшкин», или «Этот доктор — Айболит!» и т. д.)> концепты культуры, т. е. способы переживания и объективирования культуры в ментальном мире человека, фразеологизмы (образно мотивированные вторичные именования), репрезентирующие системы кодов культуры (зооморфного, соматического, мифопоэтического и др.) и ее аксиологию. Так, в зооморфном коде русской культуры эталонным носителем хитрости является лиса, в культуре ряда североиндейских племен — заяц и т. д.).

К когнитивной базе коммуникации относятся и языковые афоризмы, т. е. фразы, которые известны всем и поэтому в речи не творятся заново, а извлекаются из памяти . К языковым афоризмам относятся пословицы и поговорки, крылатые слова, призывы, лозунги. По сути дела они являются прецедентными высказываниями, которые предстают как эталоны в прецедентных ситуациях. Это те «общие топосы», которые уже анализировал Аристотель в «Топике». К когнитивной базе коммуникации следует отнести и синтаксические фразеологизмы, выявление которых в составе языка позволяет осмыслить специфику национального восприятия и категоризации мира. Так, по интерпретации Веж- бицкой, огромная роль в русском языке безличных и бессубъектных предложений свидетельствует о своеобразии русской культуры: безличные конструкции «представляют людей не агентами, не активными действующими лицами, а пассивными и более или менее бессильными, не контролирующими события экспе- риенцерами». Безличные предложения «предполагают, что мир в конечном счете являет собой сущность непознаваемую и полную загадок, а истинные причины событий неясны и непостижимы» .

И такого рода безличные и бессубъектные предложения не умирают, будучи выражением отжившей мифопоэтической идеологии, как полагал В. В. Виноградов, а наращиваются в составе языка, приобретают новые формы (неполные страдательные обороты, предложения с неопределенным местоимением на месте подлежащего, предложений с дательным падежом субъекта, вытеснение личных предложений безличными, замещение личных глаголов безличными и т. д.), что свидетельствует о том, что «язык отражает и всячески поощряет преобладающую в русской культурной традиции тенденцию рассматривать мир как совокупность событий, не поддающихся ни человеческому контролю, ни человеческому уразу-мению, причем эти события <...> чаще всего бывают для него плохими, чем хо-рошими» .

Вместе с тем можно дать иную интерпретацию такого преобладания в русском языке безличных и бессубъектных предложений: оно свидетельствует о том, что участники русского языкового сообщества способны воспринимать действие вне его конкретного носителя (актора), избегать прямой оценки носителя действия, замещая его косвенными номинациями, неопределенностью, эллиптичностью.

Наконец, в составе когнитивной базы коммуникации играют большую роль прецедентные тексты, которые были выделены Ю. Н. Карауловым . Они «хранятся» в когнитивной базе участников лингво-культурного сообщества и выполняют функции алгоритмов восприятия и оценки остальных текстов. Прецедентные тексты (а к ним относятся не только художественные, но и музыкальные, научные и другие тексты в семиотическом смысле) оцениваются как классические в противовес иным — неклассическим текстам. Само выделение такого рода прецедентных текстов позволяет осмыслить ценностные предпочтения и ориентации, их изменения в истории культуры, границы и объекты художественного, литературоведческого, научного, историко-научного дискурсов, определяя конфигурацию культуры и ее парадигму. Одни прецедентные тексты включаются в состав когнитивной базы, другие — исключаются. В этом и заключаются динамика культуры и ее рецепции участниками коммуникации.

в) Понимание языковых выражений участниками языкового сообщества. До недавнего времени объяснение и понимание трактовались как две процедуры, относящиеся к разным наукам: первая — к естественным наукам, вторая — к герменевтике и гуманитарным наукам. Тем самым понимание отождествлялось с пониманием смысла текста, который имел в виду его автор. Расширение области применения семиотики и распространение ее на поведение человека повлекли за собой и расширение сферы действия понимания — оно стало относиться и к осознанию смысла человеческих поступков и поведения, которые становятся понятными, если соотносятся с какими-то образцами поведения.

Понимание всегда аксиологично. «Понимание и оценка. Безоценочное понимание невозможно. Нельзя разделить понимание и оценку: они одновременны и составляют единый, целостный акт. Понимающий подходит к произведению со своим, уже сложившимся мировоззрением, со своей точкой зрения, со своих позиций. Эти позиции в известной мере определяют его оценку, но сами они при этом не остаются неизменными: они подвергаются воздействию произведения, которое всегда вносит нечто новое. <...> Понимающий не должен исключать возможности изменения или даже отказа от своих уже готовых точек зрения и позиций. В акте понимания происходит борьба, в результате которой происходит взаимное изменение и обогащение» . Развитие герменевтики, понимающей социологии и методов гуманитарных наук выявило трансцендентальные предпосылки понимания и взаимопонимания. В общем виде процедура понимания предполагает некоторый образец, выдвигаемый в качестве нормы понимания. Сам этот образец формируется как универсализация прецедента, принимаемого тем или иным сообществом в качестве стандарта, правила, регулятива. К условиям понимания языковых выражений следует отнести такие характеристики речевой коммуникации, как ее осуществление на одном языке, придание словам одного и того же значения, дискурс об одном и том же предмете. Для уяснения процедуры понимания существенны не столько различение языковых выражений (репрезентаций) и сферы значений, формирующейся в контексте употребления языка, сколько поиск их единства. Понимание и есть акт отождествления значений и языковых репрезентаций. Этот акт отождествления осуществляется не в изолированном слове, а в предложении, в «языковой игре», в тексте и в дискурсе.

История методологии может быть рассмотрена как эволюция различных этапов научной коммуникации: 1) выдвижение прецедентных текстов (например, Галилея) в качестве образца методологически проясненной работы, 2) универсализация этого прецедента и использованного метода; 3) превращение этого метода в методологическую исследовательскую программу и тем самым в методологию и в то, что можно назвать методологическим сознанием ученых того или иного времениТекст из прецедентного становится общепризнанным (для этого потребуется, правда, немалое время, а признание происходит в постоянном противоборстве с вненаучными и контрнаучными силами), а предложенный ученым метод становится благодаря признанию научным сообществом стандартным и нормальным.

г) Поиск универсальных медиаторов коммуникаций. В современной цивилизации все большее значение приобретают акты коммуникации, причем символической коммуникации. Акты символической коммуникации опосредствованы некими объективными или квазиобъективными структурами, которые имеют общеобязательный, облигативный характер. Посредником межличностных отношений, человеческих коммуникаций оказывается вещь. Из сферы коммуникаций выталкивается некий посредник, который, будучи вещью, точнее «квазивещью», реифицирует собой некие ментальные состояния, психологические, социально- психологические и социальные характеристики коммуникации. К таким посредникам коммуникаций относятся деньги как реификация социальных функций, символы как кристаллизация человеческих коммуникаций.

Универсальные медиаторы коммуникаций стали объектом изучения в структуральной антропологии (Леви-Строс), в социальной психологии (Московичи и др.), и в философии науки (Кун). Так, в социальной психологии наряду с процессами объективации, благодаря которым ментальные состояния получают характер вещей, вычленяется и процесс закрепления. Он состоит в том, что одна из форм коллективных репрезентаций превращается в образец, в эталон оценки остальных репрезентаций, сообщает им общеобязательное значение. С помощью этого посредника коммуникации закрепляется одна функция, одно значение среди всех значений остальных репрезентаций. Коммуникация переворачивается: из самоцели она становится инструментальной, вторичной, производной, а медиатор коммуникации превращается в самоцель.

Постпозитивистская философия науки также столкнулась с проблемой медиаторов коммуникаций. Правда, в весьма модифицированном виде. Тезис о несоизмеримости научных теорий, выдвинутый Куном, предполагал, что различия между соперничающими парадигмами настолько велико, что невозможно выдвинуть какую-либо совокупность стандартов для доказательства превосходства одной парадигмы над другой: они просто несоизмеримы. В социологии науки идея Куна о несоизмеримости нередко отождествлялась с несовместимостью и даже с несравнимостью различных парадигм. Тезис о несоизмеримости ориентировал историографию науки на контекстуальную интерпретацию научных теорий.

Историки науки столкнулись с дилеммой: либо допустить возможность рациональных дискуссий и доказательства между сторонниками конкурирующих парадигм, предполагающую существование универсальных посредников коммуникации и рациональных стандартов аргументации, либо исходить из актуальных исторических дискурсивных практик, не допуская при этом никаких стандартов рациональности. Эта дилемма была сформулирована Р. Бернстайном: «либо неизменные стандарты рациональности (объективизм), либо произвольное предпочтение одного множества стандартов или практик конкурирующим множествам (релятивизм)»Универсальным рациональным стандартом (или медиатором коммуникаций внутри научного сообщества), по интерпретации Бернстайна, является разум, запечатленный в социальных практиках и представляющий собой совокупность наилучших из возможных научных аргументов, которые только можно привести.

Идея «присутствующего разума», который избавляет философа науки от релятивизма, с одной стороны, и от догматизма, с другой, отстаивается и Дж. Алексан- дером. По его словам, «присутствующий разум» устанавливает рамки для понимания этого мира; обеспечивает наращивание корпуса утверждений наблюдения, имеющих статус беспристрастных и безличных; выявляет правила соответствия между концептуальными структурами, созданными им, и утверждениями наблюдения о мире; создает возможность достижения консенсуса; обеспечивает согласие относительно способов интерпретации наблюдений, их документации, моделирования, объяснения и публикации. Благодаря этим критериям научной объективности из консенсуса научного сообщества складывается безличный мир: «Чем больше индивиды разделяют концептуальные рамки своих безличных миров, тем больше индивидуальная практика может быть подвергнута сверхличному контролю, тем в большей мере она подчиняет себя универсальным критериям оценки. Чем больше разделяемая почва, тем более нейтральной эта почва не только выглядит, но и является»Среди многослойных безличных миров, создающих условия для согласия, Александер особо отмечает выдвинутые Мер- тоном четыре черты научного этоса (универсализм, коммунизм, бескорыстие и организованный скептицизм), которые являются не только одним из критериев научной объективности, но и позволяют преодолеть скатывание истории науки и философии науки в релятивистскую идиографию.

«Присутствующий разум» — это совокупность разделяемых и обязывающих норм, общих истин, на которых основывается понимание и взаимопонимание между людьми, тематизация норм и правил коммуникативного понимания, обретение контекстуальной интерпретацией универсального значения, осмысление коммуникативных правил в формах обобщенного знания (лингвистики, теории коммуникации и др.), ставших интеллектуальными традициями, превращение методологических правил и стандартов объяснения и согласования научных утверждений (и эмпирических, и теоретических) в исследовательские программы и дисциплинарные матрицы. «Присутствующий разум» обеспечивает существование дискурса, релевантного доказательству и критериям научности, признанными научным сообществом, и служит гарантом того, что научные коммуникации не выродятся в болтовню идеологически ангажированных приверженцев той или иной доктрины убеждений. Идея «присутствующего разума», по словам Александера, нацелена на то, чтобы построить теоретический дискурс «на основе универсального аргумента» .

Иными словами, коммуникативный поворот философии и истории науки привел к уяснению значимости логических правил аргументации для роста и функционирования науки, для многообразных форм коммуникаций внутри научного сообщества и между ними . Вместе с тем этот поворот привел к деконст- руктивистской историографии науки, к замыканию рациональных реконструкций истории науки лишь в пределах герменевтически истолковываемых коммуникаций между учеными, что нашло свое выражение в тезисе о «несоизмеримости парадигм».

В последние десятилетия уже ощущается неприятие этой деконструктивист- ской программы в историографии \ и начинается поиск универсальных и актуальных посредников коммуникации, универсальных норм и правил, создающих «безличный мир» рациональности (ее критериев, стандартов, регулятивов, методов, достигнутых истин). Философия науки и историография науки прошли свой круг от утверждения универсальных методологических правил до погружения научной рациональности в исторически изменчивые контексты научной коммуникации, герменевтически истолковываемые и лишенные каких-либо универ-сальных норм, от выступлений против метода до погружения рациональности в риторическую аргументацию, от отказа от критерия доказательности научного знания до принятия всех правил научного метода лишь в качестве методов аргу-ментации и риторических приемов. Теперь же начинается новый круг — возврата к идее универсальности, поиска универсальных норм и правил, в том числе и научных коммуникаций. Но этот новый круг уже обогащен осознанием того, что собой представляет научная практика, насколько дискурсивные практики «отягощены» процедурами аргументации и интерпретации и не могут быть целиком и полностью редуцированы к методам доказательного знания, сколь трудно достижение согласия в научном сообществе и тем более объективности знания.

Для осмысления тех тенденций, которые произошли в историографии науки, обратимся прежде всего к изучению прошлого науки — объекту весьма сложному, поскольку исторических свидетельств научных коммуникаций и документации риторических аргументов в деятельности ученых почти не осталось в архивах науки. Историография современной науки в гораздо большей степени поддается изучению с коммуникативной стороны. Формирование и развитие так называемой «устной истории», методов включенного наблюдения, интервьюирования ученых, контент-анализа публикаций, наукометрических методов (от анализа цитирования до коцитирования), возможности использования различных методов в исторических нарративах — все это, существенно расширив поле историко- научных реконструкций, позволяет осмыслить формы научной коммуникации в современной наукеСовременная наука предоставляет большие возможности для ее историграфического изучения, для использования различных методов анализа — от количественных до нарративных интерпретаций, от математических до герменевтических.