КОММУНИКАТИВНЫЙ ПОВОРОТ В ФИЛОСОФИ
Существует один поворот, произошедший сначала в философии, а затем в историографии, который может привести к объединению «тотализирующих» и «индивидуализирующих» методов. Это поворот к анализу коммуникации, или коммуникативный поворот.
В гуманитарных науках — это поворот к анализу, например, искусства как сообщения, как коммуникации между автором и реци-пиентом. Так, Э. Г. Гомбрих писал: «В основе всякой культуры и всякой коммуни-кации лежит игра ожиданий и наблюдений, перепады между удовлетворением и фрустрацией, взаимосвязанное чередование верных предположений и ошибочных порывов: они все вместе и составляют нашу повседневную жизнь. <...> Восприятие искусства не является исключением из этого общего правила. Так же как и культура, так же как и общепринятый образ мыслей, стиль искусства задает собой определенный горизонт ожиданий, определенную установку сознания (mental set), которая с предельной чувствительностью регистрирует любые изме-нения, любые отклонения от нормы» Испытав влияние философии науки Поппера и его критики историцизма, с идеями которого он познакомился еще в Вене перед тем, как гитлеровские войска вошли в нее, Гомбрих включает в коммуникацию как отправителя, так и получателя информации, строя ее как цепочку requirements — function — form — mental set, от требований (эстетических, политических, религиозных и т. д.) до ментальных установок и ожиданий получателя, «которые будут влиять на наше восприятие и будут заставлять нас видеть или слышать одно, а не другое» . Теперь уже в историографию включаются те моменты, которые структуралистами были исключены из анализа произведений культуры — контекст их создания, авторство, реципиенты, контекст рецепции и распространения произведений культуры. Гомбрих мечтает о новых контактах между социологией и антропологией, считая, правда, это делом будущего. Такого рода подход в историографии искусства встретил своих оппонентов, в частности, со стороны ученицы Кассирера — С. Лангер, которая писала: «Представление об искусстве как о своего рода коммуникации чревато известными опасностями, поскольку, по аналогии с языком, мы естественным образом ждем, что речь будет идти о коммуникации между художником и его публикой; а такая концепция, по моему мнению, ошибочна. Но кое-что все же может быть названо — если не подходить к словам слишком буквально — коммуникацией через искусство: особенно это относится к информации об определенной эпохе или определенном народе, которую черпают из искусства люди другой эпохи. Даже тысяча страниц исторических трудов не сможет лучше показать нам древнеегипетское мышление, чем одно посещение музея или выставки древнеегипетского искусства» .193
Поворот к изучению коммуникаций радикально трансформировал историографию как гуманитарных, так и естественных наук. Если в классической науке общим местом было утверждение о том, что научная инновация достигается в уединенной работе, а споры лишь удаляют от истины, то уже в XX в. ситуация резко изменилась. В социологии «обмен дарами» был осознан, начиная с исследований Мосса, как важнейший социокультурный и коммуникативный акт, лежащий в основании всех обществ, а товарный обмен является вторичным процессом. Так, А. Я. Гуревич заметил, что «обмен подарками <...> не столько выполнял функцию накопления, сколько имел чисто коммуникативный характер. Движение даров из рук в руки вело к укреплению дружбы и побратимства и, следовательно, к обеспечению безопасности индивидов <...> перемещение сокровищ и иного имущества от одних обладателей к другим имело символическое значение и выражало особенности функционирования социума» .
В центре современной философии, социологии и социальной психологии — взаимоотношения между Я и Другим (Левинас, Гофман и др.), что привело к более широкой трактовке репрезентаций сознания, которые отныне включают в себя осмысление репрезентации меня в сознании Другого и репрезентаций Другого в моем сознании. Появилось множество исследований, описывающих, например, образы немца в русской культуре и русского в немецкой культуре, представлений арабов о евреях и евреев об арабах.
Эти исследования основаны как на громадном историческом материале, так и на современной социальной психологии.Коммуникативный поворот коснулся и естественных наук. В середине 70-х гг. прошлого века вместе с развитием компьютерной информационной технологии возникло осознание того, что сноски в научных статьях, обзорах и монографиях свидетельствуют о коммуникациях между учеными. Возник Институт научной информации Гарфилда, обрабатывающий в Цитат-индексе большое число жур-нальных и книжных публикаций, выявляющих коррелятивные связи между раз-личными учеными и их различных групп на переднем крае научных исканий. Сноска оказалась весьма многозначительным свидетельством интенсивности научных коммуникаций и исследовательских «невидимых колледжей» '. Научный вклад, репрезентированный в журнальных статьях, обзорах и монографиях, не только сопровождается шлейфом сносок, но и сам обречен стать сноской, свиде-тельствующей о признании в научном сообществе.
В социологии науки и в науковедении возрос интерес к «зонам обмена» информацией, причем не только формального, но и неформального обмена, которые М. К. Петров назвал «коридорной ситуацией», а П. Галисон — обменом на языке, подобном пиджингу . После работ Хабермаса историография науки повернулась к осмыслению взаимоотношений естествознания со сферой публичности — средствами массовой информации, гражданским обществом, институтами государства и др. Кое-кто (например, Фуллер) полагает, что исследования науки должны исходить не из ее автономности, а из ее существования как элемента комплекса «наука — технология — общество» (STS). Радикально изменилась конфигурация научных исследований, их место в социальной и культурной жизни. Если раньше исторические исследования анализировали межкультурные переносы (transfert culturel), то теперь и научные трансферты (transfert scientific).
Внутри истории науки утвердилась программа социальной истории наук. Благодаря ей в историко-научных реконструкциях все больший вес приобретают исследования различных форм когнитивного обмена между учеными разных специальностей, между учеными и инженерами, между учеными и представителями других областей культуры.
Этот коммуникативный поворот в социологии науки и в историко-научных исследованиях ведет к осмыслению форм контакта между учеными.
Даже транс- ценденталистская программа в анализе науки, которая еще в начале XX в. подчеркивала выделенность научного знания и претендовала на философско-логическое его осмысление, объясняя генезис научного знания процедурами теоретического порождения и конструирования трансцендентальным субъектом идеальных объектов и категорий (Марбургская школа неокантианства), кардинально изменилась: трансцендентализм теперь состоит в исследовании условий и возможности коммуникативного сообщества, прежде всего языкового, в анализе коммуникаций и дискурса (Апель, Хабермас). Иными словами, трансцендентальный субъект распался на множество различных групп и микросообществ, коммуникация внутри них и между ними оказывается в центре внимания не только психолингвистики и когнитивной психологии, но и философии.И внутри «антропологии науки», направления, которое притязало на последнее слово в историографии науки в конце XX в. (Латур, Кнорр-Цетина и др.), возникают подходы, свидетельствующие о расширении исходной позиции (так, Кнорр-Цетина фиксировала существование «трансэпистемических арен исследований», в которые она включила прежде всего схемы трансдисциплинарного обмена, т. е. обмена между научными дисциплинами, между наукой и другими социальными областями).
Надо отметить еще одно изменение, важное для историографии науки. Классическая и неклассическая науки исходили из единой посылки — теория выполняет функцию репрезентации, она соотносится с чем-то данным (будь то ин- тенционально данным, будь то эмпирически данным). В последние десятилетия XX в. мы стали свидетелями проблематизации статуса теорий как репрезентаций. Прежде всего постструктурализм подверг сомнению статус языка как репрезентации мира: язык сам онтологичен и формирует нашу категоризацию мира. Более того, концепции лингвистической относительности (Сепир, Уорф) были восполнены концепцией онтологической относительности (Куайн). Эта онтологическая релятивизация языка своим следствием имела и релятивизацию теорий: теория мыслится как языковый конструкт, как символический проект, а серия теорий — как исследовательская программа, внутри которой формируется собственная действительность.
И не вполне ясно, как она соотносится с реальной действительностью — то ли как аппроксимация, то ли как симуляция, то ли как конструирование. Существенно и то, что в рамках трансценденталистского подхода к науке объектом внимания становятся не просто акты понимания, но и акты непонимания и взаимонепониманияу т. е. те лакуны, которые связаны с эпистемологическими и дисциплинарными разрывами, с возможным несогласованием и невозможностью согласия между различными научно-дисциплинарными дискурсами и между языком науки и языками общественности. Для смягчения такого взаимонепонимания между учеными разных специальностей возникает то, что вместе с Галисоном можно назвать языком научного «пид- жинга». С лингвистическим постструктурализмом, постпозитивизмом в философии науки и постмодернизмом связаны не только разрушение надежд на освоение наукой реальности и на изучение науки в этой перспективе, но и отказ от мета- исторических и транскультурных определений науки. Коммуникативный поворот в философии вообще и в философии науки в частности привел к поискам согласованного дисциплинарного поля на основе «фамильного сходства» дискурсов и различных дискурсивных практик; к замещению истины — правдоподобием; теоретического ядра исследовательских программ — убеждениями (belief), признанными научным сообществом; согласованных усилий научного сообщества — достижением консенсуса; логики научного исследования — ситуационными исследованиями. Научное знание предстает как разновидность убеждений, которые являются частью более широкого поля убеждений данного общества.Коммуникативный поворот в философии завершается обращением к средствам неориторики в анализе научного знания, причем она оказывается определенным видом аргументации своих убеждений и отстаивания их в научных дискуссиях и спорах, разновидностью или «языковых игр», или нарративов.
Поворот к исследованию наук как «дискурсивных практик», связанный с именем Фуко, означал, что в историко-научных реконструкциях все большую роль будут играть не история идей или история ее рефлексивных самоописаний, а то, как ученые осуществляют свое предназначение и как в их собственном профессиональном занятии они реализуют свою компетентность, свои задатки и свои установки.
Казалось бы, обращение в историографии к «дискурсивным практикам» означало поворот к интенциям авторов научных идей, гипотез и теорий. Но на деле такого поворота не произошло: в силу структуралистских убеждений Фуко провозгласил «смерть автора», отказавшись выявлять те интенции, которые нашли свое выражение в научных инновациях. Поэтому в центре его внимания — сначала «эпистема», характерная для того или иного периода в истории науки, затем «дискурсивная формация», образующая некую безличную структуру, которая актуализируется в совокупности научных инноваций и в каждой из них.Если историк науки, использующий метод герменевтики, обращается к критике и интерпретации исторических текстов, прежде всего к выявлению ошибок в понимании и к правильному прочтению текстов, а историк идей — к уяснению «чистого смысла», освобожденного от эмпирической оболочки (от языка, терминологических различий и др.), то структуралист в качестве предмета исследования берет новую совокупность — совокупность практик, лишенных автор-ства и отлагающихся в последовательности текстов. Благодаря герменевтическому методу были разведены авторские интенции и значимость научных инноваций, хотя интерпретатор стремился методом «вчувствования» и понимания проникнуть в авторские интенции, проследить динамику различных текстов от его «архетипа» до различных вариантов текста. В отличие от герменевтической программы структуралистская программа отдает приоритет не каким-либо базовым текстам, выражающим выдающиеся инновации, а всему массиву публикаций (или его большей части), сохранившихся в «архиве науки» . Именно в них, по мнению, структуралистов наиболее четко выражен «здравый смысл» науки. Стратегия легитимации науки — включение научных инноваций в безличную структуру науки, сохранение и упрочение некоторых стандартов и норм дискурсивных практик. Если вначале «автор» рассматривался Фуко как место пересечения дискурсивных практик, лишенных личностного начала, то позднее он стал трактоваться как неуничтожимый воспроизводитель «воли к власти».
В дальнейшем по мере расширения использования методов структуралистской лингвистики произошел не просто отказ от отождествления интенций автора и интенций интерпретатора текстов, на котором базировалась герменевтическая критика текстов, но и размежевание различных слоев внутри структуры текста (интенций автора, интерпретатора, «акторов» и их функций, рассказчика и т. д.). Это прежде всего коснулось истолкования диалогов Античности и Возрождения (в частности, диалогов Галилея) и философских текстов (например, Кьеркегора). Иными словами, в ходе развертывания историографической программы, основанной на обращении к «дискурсивным практикам», произошел отказ от идеи «смерти автора», авторство было осмыслено как важнейший фактор научного роста, который невозможно редуцировать лишь к «эпонимике науки» в качестве механизма социального признания научного вклада (как считал Мертон), и внутри социокультурного феномена авторства были вычленены различные роли и функции (авторская маска, эксплицитный и имплицитный авторы, актор, ауктор, актант с различными функциями — от получателя до отправителя и др.) .
Критика Фейерабендом принудительной силы метода, т. е. совокупности правил, управляющих научной деятельностью и превращающих мнения и убеждения ученых в обоснованное и достоверное знание, была движима не его «анархистскими убеждениями», а обращением к риторике и к логике аргументации в качестве единственно значимой для историографии. В работе «Против метода» Фейерабенд представил свою позицию как защиту анархистской теории познания, для которой наука представляет собой анархистское предприятие, где не существует единообразных, стандартизированных действий, упорядоченных или согласно методу исследования, или согласно каким-либо гносеологическим приоритетам. На деле же Фейерабенд обратил внимание на значение риторики в росте науки. На громадном историко-научном материале (прежде всего работ
Галилея) он показал значение тех аргументов, которые использовал Галилей в защите гелиоцентрического учения Коперника и в собственном построении механики. Согласно интерпретации Фейерабенда, Галилей одержал победу благодаря своему стилю и блестящей технике убеждения, с помощью введения гипотез ad hoc и допущений, которые вели к парадоксальным утверждениям. Может быть, это относится только к Галилею и далеко от научной практики современности? Но обращение Фейерабенда к риторике далеко выходит за рамки историко-научной реконструкции идей Галилея. За ним скрывается иное видение научного знания и новый круг проблем философии науки: отказ от идеи истинности научного знания во имя утверждения его правдоподобности и ее различных степеней, отказ от прежнего, ставшего стандартным различения контекстов открытия и оправдания, осмысление процедур аргументирования, а не акта доказательства и др.
Иными словами, хотя методология науки сохраняет свой статус в философии науки, приобретая новый круг проблем, но центр внимания все более смещается к теории аргументации в истолковании научного знания, и складывается новый подход в философии науки — риторика науки, в центре которой не просто приложение логики аргументации к научному знанию, а изучение под этим углом зрения и научных текстов как нарративов (повествований), и процедур объяснения и понимания в аргументации, и уяснение корректных и некорректных форм аргументации, и выдвижение на первый план процедур аргументации, а не доказательства. Поэтому и проблемы метафизики в составе так понимаемого научного знания выглядят иначе, чем ранее. Логикой концептуализации предстает теперь логика аргументации, теорией текста — теория нарративов, концепцией научной коммуникации — риторика, основной единицей анализа — научный дискурс и дискурсивные практики. Таковы лишь некоторые следствия из той переориентации философии науки на логику аргументации и риторику, которая происходит на наших глазах. Знание оказывается суждением (judgement), которое использует ради своего общеобязательного статуса аргументацию из разных областей исследования. Так понимаемая философия науки восполняется исто- рико-научными реконструкциями «отдельных случаев» (case studies), не претендующих на универсальную методологическую значимость и выполняющих роль прецедентов, значимых и признанных в научном сообществе казусов из реальной дискурсивной практики науки. В современной историографии науки продолжаются исследования в рамках прежних исследовательских методологических программ. Назову несколько наи-более значительных книг': осмысление методологии исследовательских программ на материале истории математикианализ знания как практики продолжается Решером у предпринимаются попытки осмыслить логику истории идей . Аль-тернатива между различными философскими концепциями науки проходит ныне между эпистемологическим и культурно-историческим подходами к науке, между двумя образами науки или как системы понятий, или предложений с различными уровнями, или как культуры .
Общей тенденцией является технологизация научного мышления, его инст- рументализация . Это находит свое выражение в увеличении «веса» технологических разработок в составе науки, а в философии науки — в увеличении «веса» методологии, в домининировании ориентации на проблемы методологии. Анализ метода осуществляется в конкретно-историческом контексте и на конкретном материале. Инструментализация научного знания означает, что знание рассматривается как форма дискурсивной практики, и к ней прилагаются все характеристики практического отношения к действительности. На первый план выдвигается посылка, согласно которой теория выполняет функцию символической репрезентации. Иными словами, теория трактуется как символический проект, а совокупность такого рода символических проектов предстает как исследовательская программа со своим «ядром» репрезентации. Основная ориентация — деконструкция референциального отношения символических репрезентаций: знаковые системы не имеют никакого отношения к действительности. Символические репрезентации оказываются (и не только для постмодернистов) симулякрами, т. е. символическими системами, не имеющими отношения к реальности. В рамках конструктивистской программы символические репрезентации оцениваются лишь в перспективе согласованности, совместимости и эффективности .
Основная альтернатива между философскими концепциями науки — это альтернатива между структурализмом и лингвистическим анализом научного дискурса. Это две крайние точки на континууме философских концепций науки. Одна из этих концепций обращается к развитым формам научно-теоретическо- го знания, прежде всего к анализу математики и физики. Другая — к тем формам знания, которые не соответствуют идеалам точности и применения математики, не получили своей развитой теоретической формы. Эта альтернатива возникла в середине 1990-х гг. и начинает все более осознаваться в наши дни. Струк-туралистский подход к науке предполагает обращение к теоретическому знанию. Осуществляется моделирование структуры теоретического знания, а структурализм предстает как программа такого моделирования. Такова позиция С. И. Му- линза — автора предисловия к специальному номеру журнала «Синтез» (2002), посвященного структурализму в философии науки.
Другой подход связан с изучением науки как формы дискурсов. Научное знание предстает как взаимоотношение дискурсов. Новые понятия: историческое воображение, анализ различных концепций под углом зрения использования в них метонимии, метафор, иронии. Примером может служить книга Хейдена УайтаНаука обычно трактуется как нарратив, как повествовательный дискурс, и к нему прилагаются все средства, ранее использовавшиеся в риторике. Можно сказать, что исследование метафор, метонимий и вообще тропов , ранее оттесненных из поля метанаучного анализа как фигуры речи, теперь возвращаются в качестве средств анализа науки и становятся предметом анализа . Можно согласиться с редакторами сборника «Риторический поворот: изобретение и убеждение в управлении исследованием» (1991) — М. Пера и У. Ши о том, что ныне происходит риторический поворот в философии науки. Научное знание как таковое рассматривается под этим углом зрения, и вместе с тем под этим же углом зрения рассматривается дискурс относительно науки в общественном сознании . Риторический поворот в истории знания — это поворот к нарративным методам анализа дискурса (выявление тропов, разрыва означаемого и означающего, для того чтобы осмыслить как репрезентацию смысла, так и исторического поля, в котором и можно выявить различие между риторикой интерпретации и риторикой исторического нарратива). Этот поворот к имагинативной поэтике, примерами которой могут служить исследования Башляра, альтернативен анализу онтологических схем в истории науки, т. е. геометрической явленности когнитивных и концептуальных схем, характеризующих пространственно-временные модели исследования мира и ее различных субстанциально-содержательных определений.