СМЕНА ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИХ ПРЕДПОЧТЕНИЙ В ИЗУЧЕНИИ ТВОРЧЕСТВА ГАЛИЛЕЯ
Интерпретация «Бесед и математических доказательств, касающихся двух новых отраслей науки, относящихся к механике и местному движению» Галилея стала одним из оснований и пробным камнем логико-эпистемологических и ме-тодологических программ.
Дискуссии среди историков и методологов науки раз-вернулись относительно того, каково взаимоотношение математики и эксперимента в творчестве Галилея: одни подчеркивали, что путь построения новой физики лежит в движении от геометрической теории к эксперименту, а другие настаивали на эмпирическом пути формирования механики. Итак, первой программой исторического описания прошлого науки была программа эмпиризма. В феноменализме Маха подчеркивалась роль экспериментальной проверки вы-двинутых Галилеем законов, например, закона инерции. К этой позиции был близок и Дюгем. Принципиально иную позицию занял Гуссерль в «Кризисе европейских наук». Обсуждая математизацию природы Галилеем, он впервые обратил внимание на разрыв у Галилея идеального мира геометрических структур и физического мира, преодолеваемый с помощью аппроксимации. Сохраняя античный идеал аксиоматико-дедуктивной геометрии, Галилей видел в эксперименте реализацию этих идеальных структур, а в измерении — аппроксимативную реализацию недостижимых идеальных возможностей.Итак, вторым этапом в интерпретации этого труда Галилея было феноменологическое выявление разрыва у него чистых математических (геометрических) структур и способов их сближения с физическим миром, усмотрение в отчуждении идеальных сущностей новоевропейской науки от «жизненного мира» истоков кризиса и рациональности, и европейского человечества. Эта же линия представлена и у Ортеги-и-Гассета, который в лекциях «Вокруг Галилея» отмечал, что «Галилей начинает с попытки конструировать реальность идеальным образом, с помощью разума. И только когда эта воображаемая реальность готова, он начинает исследовать факты — или лучше сказать, начинает исследовать, в каком отношении к воображаемой реальности стоят эти факты» .
В историко-научных исследованиях эту же позицию занял А.
Койре, для которого эксперимент лишь иллюстрирует, а не подтверждает теорию. Он исходил из того, что галилеевская мысль — это реванш рационализма Платона, механика для Галилея — ветвь математики, а все ссылки на эксперименты, якобы осуществленные на Пизанской башне — это миф, в описаниях опытов с наклонной плоскостью в «Беседах» много неточностей и погрешностей (в частности, хотя Галилей открыл законы колебания маятника, однако в его время отсутствовала точная мера времени — фундаментальная величина механики). Позднее Койре характеризует метод Галилея как гипотетико-дедуктивный, но все же проводит мысль о платонистском характере галилеевских идей. Эта линия в интерпретации Галилея нашла своих оппонентов (например, М. Льоцци), которые настаивают на эмпирическом характере физики Галилея, на достоверности проведенных на Пизанской башне экспериментов, подчеркивая, что реальность Галилея геометрична и поддается точному измерению.Разбирая конфликт между аристотелевским и галилеевским способами мышления в современной психологии, К. Левин настаивал на приоритете теории перед эмпирией. Для одних историков науки (У. Уоллес, Д. Роджерс, Э. Макмал- лин, У. Уайзен) Галилей продолжает античную, платоновско-архимедовскую интерпретацию научного знания как абсолютно достоверного и выдвигают ряд аргументов против отождествления его философии науки с гипотетико-дедуктивным методом: 1) принципы механики — не гипотезы, а аксиомы; 2) эксперимент необходим для показа очевидности этих принципов, а не для подтверждения их правдоподобия; 3) отличительной чертой истинного научного знания является необходимое доказательство; 4) аппроксимативная физика не доказательна и ее рассуждения строятся ex positione (как если бы).
Поппер также сделал труды Галилея объектом своего анализа. Он усматривал в мысленных экспериментах Галилея способ критической аргументации и обращается в книге «Предположения и опровержения» к наследию Галилея, в частности, к его «Беседам», при анализе эссенциализма как характеристике его философии науки.
Для ряда философов науки (Лаудан) методология Галилея соединяет в себе элементы как концепции доказательного, абсолютно достоверного знания, пред-ставленные, в частности, в его «Беседах», так и обращения к эмпирии в гипоте- тико-дедуктивном методе, например, при обсуждении движения планет, пятен на солнце, поведения атомов и других явлений.
Если в астрономии (в «Диалогах») он подчеркивает важность эмпирического подтверждения гипотез и полагается на эмпирические методы, в частности, в «Письмах о солнечных пятнах» (между 1610-1613 гг.) в качестве метода исследования выдвигается гипотетико- дедуктивный метод, то в механике, прежде всего в «Беседах», Галилей исходит из античного идеала дедуктивно построенной геометрии, из идеала математической модели демонстрации, строго выводя из очевидных, истинных и признанных принципов следствия-положения, не обращаясь в ходе дедукции к эмпирическому их подтверждению, не задаваясь вопросом о возможном опровержении принципов отдаленными следствиями и о выдвижении новых принциповНовый поворот в философских концепциях науки и в интерпретации творчества Галилея связан с Фейерабендом, который, выступив против метода и противопоставив ему суждение (judgement) как способность балансировать в исследовательской ситуации между различными познавательными актами, обратился не к методологии, а к учению об аргументации в качестве совокупности исследовательских процедур, используемых Галилеем. В его толковании, в своей аргументации он заменяет эмпирический опыт изобретенным опытом, содержащем метафизику, использует гипотезы ad hoc, допустил ряд мистификаций и пропагандистских махинаций . Такая интерпретация Галилея связана с поворотом к риторике, с анализом риторических оснований его исследований, конкретных риторических приемов в его трудах, не предполагающих какой-либо единой фи- лософско-методологической системы, с отказом от различения как контекста открытия от контекста обоснования, так и терминов наблюдения и теории
Развернулись споры и относительно отношения Галилея к своим предшественникам, прежде всего о доказательстве Галилеем положения о том, что скорость падения тела пропорциональна времени падения: одни историки науки (Дюгем, И. Б. Коэн) настаивали на том, что Галилей оперирует понятием средней скорости и использует при доказательстве не евдоксову теорию пропорций, а мертонское правило, применявшееся в Средние века в теории интенсивности движения, другие (С.
Дрейк, Зубов) обращали внимание на то, что Галилей применил мертонское правило к исследованию реального движения, т. е. дал физическую интерпретацию этого правила.Мышление Галилея, выраженное, в частности, в «Беседах», стало объектом психологических исследований. Так, гештальтпсихолог М. Вертгеймер противопоставил альтернативным интерпретациям мышления Галилея (дедуктивной и индуктивной) иную позицию — позицию целостного, структурного понимания на сложном и запутанном фоне и выявления динамической симметрии противоположных явлений.
Более сложную логико-эвристическую интерпретацию мышления Галилея предложил В. С. Библер , который рассмотрел мысленные эксперименты Галилея как странные эксперименты-курьезы, головоломки, парадоксы, неуклюжие фигуры-монстры, связанные с экстраполяцией конечного на бесконечность (например, доказательство Галилеем существования бесконечного множества пустот в конечной непрерывной величине). Их Библер считает не фигурами геометрического мира и аппроксимантами к физической природе, а парадоксальными схемами понимания, в которых представлены исходные определения природы — неопределимой в теоретико-математических понятиях. Итак, в интерпретации наследия прошлого науки мы столкнулись с движением от экстраполяции различных методологических схем к выдвижению в качестве философских ориентиров для изучения творчества Галилея риторики и теории аргументации. Движение историографии науки коррелирует с эволюцией философии науки — от методологических схем к нарративной и аргументативной интерпретации: на первом этапе использование логико-эмпиристских схем фило-софии науки, на втором этапе — идеи феноменологического усмотрения чистых математических структур и их проецирования на физический мир, на третьем этапе — универсализация гипотетико-дедуктивного метода, который якобы раз-ворачивается в «Беседах» Галилея, на четвертом этапе — критика универсализма научного метода вообще и обращение к наследию Галилея для доказательства важности логики аргументации в защите им своей теории, на пятом этапе — интерпретация Галилея в соответствии с аргументами и приемами риторики.
Историко-научные реконструкции оказываются как способом проверки и опро-вержения философских концепций науки, так и формой развертывания их эв-ристической мощи и демонстрации их слабости.Итак, конвергенция философии и историографии науки, присущая индукти- визму XIX в., сменилась дивергенцией философских концепций науки и историографии естествознания в первой половине XX в., когда возникновение специальной и общей теории относительности, квантовой механики, генетики требовали анализа теоретического разума и построения различных вариантов теорий и их взаимоотношений, а философия науки (в лице логического эмпиризма) сосредоточилась на проблеме эмпирического языка науки, понятого то ли как язык наблюдения, то ли как «физикалистский протокольный язык». Размежевание эмпирического и теоретического языков естественных наук, ориентация на методологию логико-дедуктивного вывода привели к осознанию кризиса науки и рационалистической философии. В послевоенный период усилилась дивергенция между методологией гуманитарных и естественных наук: первые, обратившись к методам лингвистики (структурной, дескриптивной, дискурс-анализа, порождающей грамматике и др.), существенно обогатили свой категориальный и методологический арсенал, а вторые, осознав границы логического эмпиризма, перешли к методам case studies и к моделям роста научного знания, в которых проводится программа «теоретической нагруженности» эмпирического знания. Дивергенция между философией науки и историографией естествознания усугубилась. Она дополнилась дивергенцией между историографией естественных и гуманитарных наук. Попытки «трансферта» методологии гуманитарных наук в историографическую методологию естествознания наталкивались на ее неприятие со стороны естественников, исходивших из наивно-реалистического понимания мира и не желавших допускать в своей методологии ни семиотического исследования знаковых систем, ни дискурс-анализа, ни пробабилизма. Лишь вместе с коммуникативным поворотом в философии начинается новый период в историографии науки — период конвергенции философских концепций науки и историографии естествознания, осознавшей научную работу не просто как всеобщие, универсальные усилия человеческого духа или трансцендентального субъекта, но и как совместный интеллектуальный труд сообщества ученых, осуществляющийся в постоянных коммуникациях и в коммуникативных формах.