JI. Шестов: отвержение сверхчеловека

Экзистенциальная направленность философствования JI. Шестова была очевидной на всем протяжении его творчества, но разнообразием тематики и особой эволюцией оно не отличалось. JI.

"Восприятие Ницше J1. Шестовым ... заметно отличалось от господствовавшего в те годы подхода к пониманию германского мыслителя." Начало рецепции (1894-1895 гг.) с идеями немецкого мыслителя о сверхчеловеке и ressentiment было сопряжено для него с потрясением, и не только их жестокостью, но и тем, что до такого человек мог додуматься. Он писал: "я ... читал Ницше. Я чувствовал, что в нем мир совершенно опрокидывался"; не мог принять убеждения немецкого мыслителя, что нужно помогать природе в "естественном отборе" - также желать "убивать слабых, подталкивать их", и "искал аргументов, чтобы противостоять этой мысли, ужасной, безжалостной." Ответ пришел при анализе жизни Ф. Ницше: "я прочитал заметку о его биографии. Он также был из тех, с кем природа расправилась жестоко, неумолимо: она нашла слабым и толкнула его." Но это не могло примирить JI. Шестова, сторонника антропоцентризма, отстаивающего права и свободы человека , с ницшеанской идеей сверхчеловека, основанной на тезисе: "человек должен быть преодолен, и чем скорей, тем лучше".

Из творческого наследия немецкого мыслителя, пожалуй, единственная работа оказала на Л.

"Уже в первой своей крупной работе "Шекспир и его критик Брандес" (1898) Шестов формулирует ту основную дилемму, вокруг которой будут концентрироваться все последующие его размышления."

Она волновала его ещё при знакомстве с творчеством Ф. Ницше: поиск ответа на иррациональную жестокость "природы" по отношению к человеку, произвольно превращающего его "из существа, повелевающего стихиями, обратиться в бедное, голое, двуногое животное." Он задается вопросом: "можно ли считать закон падения камня более существенным и важным, чем жизнь человека?" Результат - свойственная ницшеанскому "Рождению трагедии..." "критика сциентизма, гносеологического рационализма и принципов автономной этики." Однако сила, на которую решает опираться российский мыслитель в этой борьбе, совершенно не свойственна философии Ф. Ницше. Уже в первой своей работе он, философ, по словам И.И. Евлампиева, стремится показать, как "Шекспир ... ставил себе целью ... изобразить живых людей, выразить тот загадочный смысл, который содержится в самой жизни, ещё не "разъятой" на части абстрактным рассуждением и анализом." JI. Шестов пишет: "Человека можно понять, лишь живя всей его жизнью, сходя с ним во все бездны его страданий - вплоть до ужаса отчаяния и восходя до высших восторгов творчества и любви." Вместе с тем мыслитель изначально исходит из того, что лишь с опоры на веру в Бога начинается борьба живого человека с господством безличного и безразличного ко всему Закона разума, требующего лишь послушания и благочестия.

Так, с позиций иррационализма JI. Шестов критикует кантовский категорический императив как опасное порождение культа разума. Он пишет: "Кант установил, что в нас есть "разум", который приказывает нам известным образом поступать, и "чувственность" - второй источник побуждений к поступкам. Мы свободны выбирать между повелениями разума и стремлениями чувственности. Признаем мы разум верховным своим повелителем - мы будем представителями добра. Признаем чувственность - мы будем представителями зла или в том случае, когда чувственные побуждения не будут противоречить велениям разума (сострадание, любовь к труду, к науке, дружба и т.д.) - представителями безразличного начала. Нравственный человек, по Канту, исполняет долг ради долга из уважения к закону... Такое понимание нравственности вполне удовлетворяло Канта; в независимости нравственных правил от всех прочих человеческих побуждений философ видел "чистоту" её. Он совершенно не подозревал, что, спасая чистоту нравственных побуждений, отделяя их от всех прочих стремлений, которые присущи человеку, он тем самым отрицает всю человеческую жизнь.

Любовь, дружба, жажда знания, восторг перед красотой и т.д. - все это относилось Кантом к области чувственности, которая ... оказывается недостаточно высоким и чистым импульсом к деятельности. Человеку нужен ещё какой-то трансцендентальный повелитель, категорический императив, который один оправдывает и санкционирует все человеческие поступки. Помогай ближнему не из любви к нему, не из сострадания, не затем, чтобы этому ближнему легче стало, а из сознания своих обязанностей. Такая идея о долге, как о понятии, совершенно независимом от всего, чем живет человек, могла прийти в голову только философу."

И это потому, что философы, как и ученые, не способны воспринять жизнь во всей её целостности. "Мыслитель..., прикасаясь к жизни, не умеет отделаться от инстинктивного стремления к упрощению" , всегда ведущей к умерщвлению всего живого.

Важно отметить, что уже в этой работе JI. Шестов выступает против рационалистического уравнения всех людей. Критерием их неравенства выступает как раз отношение к вопросу о смысле жизни. Философ пишет: "Кто испытал чувства Лира, кто вместе с Шекспиром умел войти в тот беспросветный мрак, ... для того этот великий вопрос "зачем" никогда не перестанет существовать. Слабые, маленькие люди убегут от него, постараются забыть его, закрыться от него повседневными заботами и радостями. Большие люди прямо глядят в глаза восставшему призраку и либо гибнут, либо уясняют себе жизнь." В то же время философ далек и от антропоцентризма: сам по себе человек - всего лишь "бедное, голое, двуногое животное." Здесь проявляются и такая характерная особенность видения Л. Шестовым проблемы человека, как напряженный интерес к преступной душе и допустимости сомнений в правомерности её осуждения моралистами. Он пишет: "психология преступного человека это то, что нам труднее всего понять." Одним из ярких примеров преступника видится философу шекспировский Яго. "Яго - сильный человек. В нем нет душевной лени, пассивности, зачастую являющихся основой человеческой добродетели." Подвергнув критике саму добродетель, Л. Шестов обвиняет моралистов в неискренности: "Злодей кажется нам героем, несмотря на то, что нас преследуют стоны и вопли его жертв. "Злая воля", то, что кажется нам самым ужасным и непонятным в жизни, для Шекспира была фикцией, той страшной маской, которую люди надевают на опасных ближних своих, чтоб иметь право травить их. И пока мы думаем о вреде, приносимым преступником, нам видна только эта маска, мы говорим лишь о злой воле. Шекспир думал о преступнике, и увидел под страшной внешностью такого же человека, как и все, и в преступлении не ... умышленно "злое" деяние, а лишь столкновение человеческих нужд и страстей."

В связи с этим Л. Шестов не мог не коснуться философии Ф. Ницше, с которой он недавно познакомился.

Однако уже в данной работе был поднят вопрос, решать который JI. Шестов будет на протяжении всего своего творческого пути, и который возник при осмыслении взаимосвязи философии и личной трагедии Ф. Ницше. Свой путь, как мыслителя, "Шестов начинает с "философии трагедии" ... как принятия всерьез "ужаса" и "абсурда" в качестве ... предпосылок человеческого существования." Но если в работе "Шекспир и его критик Брандес" этот лейтмотив его философствования лишь определяется , то уже в его следующих работах - "Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше (Философия и проповедь)" (1900 г.) и "Достоевский и Ницше (Философия трагедии)" (1902 г.) - формируются основы его экзистенциального философствования. И во многом благодаря влиянию Ф. Ницше, как одного из величайших преступников против моральных и религиозных ценностей: JI. Шестов, интересуясь глубинами преступной души человека, не мог не подпасть под влияние преступного, с точки зрения ревнителей традиционных ценностей, философа.

В первой из этих работ JI. Шестов уже отверг идею сверхчеловека, как уводящую от понимания сущности учения Ф. Ницше. Её мыслитель начал искать в драматической духовной эволюции немецкого мыслителя. "Подлинный Ницше открывался ему в свете страшной болезни, в том неожиданном повороте судьбы, который вывел "безумного мыслителя" за пределы морали и эстетики, индивидуализма, гражданского долга и культуры." Он отождествил Ф. Ницше с "подпольным человеком", который лишь "мог видеть мир и людей из своего подполья, и размышлениями о силе заменять настоящую силу." Однако концепция ressentiment J1. Шестову оказалась близка из-за утверждения, что проповедникам нравственности свойственна внутренняя ущербность - завистливость и мстительность. "Добру нужно зло как объект мщения, а добрым людям - злые люди, которых можно призвать к суду" , пусть лишь в воображении. И, как следствие, рецепция концепции ressentiment вместе с видением истоков идей Ф. Ницше в его личной трагедии ведет мыслителя к оправданию ницшеанского "имморализма", в том числе и идеи сверхчеловека: познание истоков отвращения, ужаса Ф. Ницше перед "добром" моралистов позволяет принять известные принципы его философии. Ведь "добро" моралистов", "толстовское" добро жестоко оттолкнуло его, когда он попал в беду, поэтому Ф. Ницше не виноват, когда его "совесть ... приводит его, наконец, к признанию, что все "хорошее" - "дурно", и наоборот." JI. Шестов утверждает, что немецкий философ, провозглашая формулу "по ту сторону добра и зла", понял, что зло не только столь же важно, как и добро, а иногда даже важнее, чем добро. JI. Шестов видит в Ф. Ницше не только единомышленника (как борца против безбожия, общепринятой морали, сциенцизма и антропоцентризма) , но и как духовного учителя: "Добро - братская любовь, - мы знаем теперь из опыта Ницше, - не есть Бог. ... Ницше открыл путь. ... Нужно искать Бога."

Отношение мыслителя к Ф. Ницше во второй из этих работ ознаменовано ещё и появлением концепции "философии трагедии". С точки зрения JT. Шестова, человек, который попал в "область трагедии", кардинально меняет свое мировоззрение и мировосприятие: "все, что дорого и близко всем людям, становится ... ненужным и чуждым." Он склонен к нигилизму. "Философы трагедии" - это "люди, которые отвергнуты наукой и моралью" , в том числе Ф. Ницше и Ф.М. Достоевский. Важно отметить, с этого момента JI. Шестов очень часто рассматривает философские взгляды и мировоззренческую эволюцию немецкого философа в их сравнительном анализе с миром творчества и духовных поисков Ф.М. Достоевского. По Л. Шестову, "что было темно в Достоевском, разъясняется сочинениями Ницше" ; в их настроениях и переживаниях много общего, в том числе и попытки реабилитации прав "подпольного человека." Однако разница между ними ощутима. Мировоззренческая эволюция Ф.М. Достоевского завершается на стремлении "вырвать у науки ... признание, что благополучное устройство общества, ... прогресс, идеи и т.д., словом, все то, чем до сих пор оправдывались гибель и позор отдельных людей, не может разрешить главного вопроса жизни." И философ приходит к выводу, что поднятие проблемы безжалостной жизни, не считающейся с "подпольными людьми", "переводит нас от философии Достоевского к философии его продолжателя Ницше, впервые открыто выставившей на своем знамени страшные слова: апофеоз жестокости."

По-прежнему пытаясь найти объяснение и оправдание жестокости творца идеи сверхчеловека, J1. Шестов пришел к выводу, что немецкий мыслитель зачастую в своих трудах и высказываниях был неискренен, и по двум основным причинам. С одной стороны, став "философом трагедии", он оказался вынужден постоянно лицемерить. Мыслитель в этой связи пишет о Ф. Ницше: "Он отклоняет все заключения, вырастающие на почве разочарования, страдания, одиночества, т.е. те заключения, которые единственно и могли явиться человеку в его обстоятельствах."3 Во-вторых, J1. Шестов считает, что Ф. Ницше, нападавший на декадентов, сам был одним из них. Вступив в "область трагедии", он предстал перед искушением "признать, что вся культура, весь мир ничего не стоят, если нельзя спасти одного Ницше"; он вступил в отчаянную борьбу с этим искушением, но она была безуспешной: "эгоизм не только не ослабевал, а усиливался." По JI. Шестову, "Ницше ... чувствовал, что все метафизические, нравственные идеи для него совершенно перестали существовать, между тем как оклеветанное "я" разрослось до неслыханных, колоссальных размеров, заслонило пред ним весь мир." И немецкий мыслитель, как настоящий декадент, "подвергал сомнению все великое, высокое и богатое, чтобы оправдать свою жалкую и бедную жизнь" . В нем говорил "эгоизм не аристократа, ... а эгоизм бедняка, ...

оскорбленного тем, что даже и его жертвами брезгают." А оскорбленная гордость мало кому позволяет сохранить духовное благородство. Исходя из этого, JI. Шестов резюмирует: "пусть весь мир погибнет, подпольный человек не откажется от своих прав, и не променяет их на "идеалы сострадания" ... Отсюда и вся жестокость Ницше."

Неудивительно, что немецкий мыслитель, чувствуя в себе столь ненавистного ему декадента, вел против этого начала непримиримую борьбу. JI. Шестов пишет: "в ненависти к "слабым" он повинен, они ему так же противны, как и их постоянные защитники, "добрые и справедливые". Не своей слабостью, не своими неудачами, а готовностью принять "сострадание", которое им предлагают в утешение. Они вошли в заговор против жизни, чтобы забыть о своих несчастьях - это Ницше считает страшнейшим из преступлений." То обстоятельство, что эта борьба велась постоянно, но неудачно, объясняет, почему же "в его "позитивистских "произведениях ... есть ... то, что впоследствии привело Ницше к формуле "по ту сторону добра и зла", к апофеозу жестокости, к прославлению эгоизма, к учению о вечном возвращении, ... и даже к идеалу сверхчеловека." В последних трудах "Ницше выступает ... имморалистом и безбожником, ... берет своим девизом страшные слова...: "нет ничего истинного, все дозволено"" , и это закономерно.

Но, несмотря на неприятие ницшеанского воспевания жестокости, разоблачения немецкого философа как неудачно борющегося с самим собой декадента, "философия трагедии" JI. Шестову гораздо ближе, чем "добро" моралистов. Мыслитель повторяет, что итог философской эволюции гр. Толстого - "добро - братская любовь - есть Бог" - заблуждение. И в споре мировоззрений JI. Толстого, как моралиста, и Ф.М. Достоевского, как "философа трагедии", и, соответственно, Ф. Ницше, JI. Шестов встает на сторону "философии трагедии", иронично указывая на то, что "учение о преимуществе добра над злом ... нуждается в такой грубой, такой материальной вере, как вера в воздаяние." JI. Шестов солидарен с Ф. Ницше и в том, "что все пышные слова

о

самоотречения были притворством в устах моралистов и философов." Кроме того, "подпольному человеку", "всякого рода мораль ... была Ницше чужда. Его задача лежит "по ту сторону добра и зла"."

""Апофеоз беспочвенности (опыт адогматического мышления)" (1905 г.) ... сразу был воспринят современниками JI. Шестова как собственно философский манифест автора." И эта работа на самом деле внесла много нового, например, в его учение о человеке. Влияние на J1. Шестова идей Ф. Ницше ещё более ослабло из-за разочарования в нем. Мыслитель горестно пишет: "Ницше ли не боролся, ни искал, Ницше ли ни страдал, и вот, под конец жизни, когда, казалось бы, все мирские блага должны были бы представляться ему ничтожными и призрачными, он, совсем как юноша, жадно набрасывается на вести о первой славе... Забыты одиночество, оставленность... - все помыслы устремились к обыкновенному, понятному, доступному благу. Таков удел смертного" .

В результате увеличивается расхождение между учениями о человеке JI. Шестова, ориентирующегося на веру в Бога, и Ф. Ницше, провозглашающего скорое наступление эпохи сверхчеловека. С одной стороны, философ по-прежнему стремится убедить себя в том, что Ф. Ницше ему духовно близок, даже путем искажения ницшеанских мыслей. Так, он пишет: "инстинкт не обманул Ницше: корень нашего

мировоззрения не в объективных наблюдениях, а в запросах нашего сердца, в субъективных моральных требованиях, а поэтому победить науку можно не иначе, как уничтожив предварительно мораль."

С другой стороны, в этой работе впервые делается главный акцент на свободу и творческие способности человека, основы его экзистенции, как основы его спасительной веры в Бога, столь чуждой немецкому противнику христианства. JI. Шестов противопоставляет друг другу два мира: мир, в котором временно живет человек в рабстве, и мир, в котором он должен вечно пребывать в свободе. Мыслитель пишет, что человек, свободно выбирая разум, а не веру в Бога, попадает в рабство. "За все услуги, предлагаемые разумом, рано или поздно придется платить дорогой ценой самоотречения." "Закономерность, неизменная закономерность явлений полагает предел нашим стремлениям, загоняет на узкий, избитый путь обыденности. Но даже и этот путь не дано нам исходить вдоль и поперек. ... Но ведь мыслима и другая жизнь. Жизнь, в которой слово "гибель" не существует, где ответственность за поступки, если и не отменена совсем, то не имеет столь рокового и случайного характера, как у нас, и где, с другой стороны, нет "закономерности", стало быть, есть бесконечное количество возможностей. Там чувство страха - позорнейшее чувство - исчезает. Там, стало быть, и добродетели ... не те, как здесь." И "если есть Бог, если все люди - дети Бога, то ... можно ничего не бояться, и ничего не жалеть." Конечно, "на земле ... лишь пробуждаются мечты и надежды, исполняются же они не здесь."

Все сказанное о двух возможных путях использования человеком своей свободы применимо и к отношению JI. Шестова к творческим способностям человека. С одной стороны, на земле творчество отнюдь не украшает жизнь человека: оно "есть непрерывный переход от одной неудачи в другой [и] ... требует слишком большого напряжения сил, новых мук, сомнений, неизвестности - кто однажды пережил "восторги творчества", другой раз добровольно ими не соблазнится." С другой стороны, творчество неотделимо от самой жизни: "первое и существенное условие жизни - это беззаконие. ... Беззаконие - творческая деятельность." К тому же, основой творчества, является сомнение, укрепляющее его дух и открывающее ему путь к Богу.

В дальнейших работах JI. Шестова его учение о человеке в целом, и отношение к идее сверхчеловека Ф. Ницше заметно не менялось. Во- первых, им, как и раньше, утверждается, что исток идеи сверхчеловека - в личной трагедии его автора: "не он выбрал жестокость; жестокость выбрала его." Во-вторых, J1. Шестов по-прежнему видел в нем декадента, и поэтому не идея сверхчеловека, а "проблема грехопадения является осью ... его философской проблематики." В-третьих, логическим завершением представлений мыслителя о неподвластности Бога морали, как творения разума, коренящихся в рецепции и последующем переосмыслении философских концептов Ф. Ницше является применение к Богу формулы "по ту сторону добра и зла", применявшейся немецким философом к идеальному образу сверхчеловека. Так, JT. Шестов в работе "Potestas clavium" пишет: "Если Бог обманывает людей, то это ещё отнюдь не значит, что Бог виноват. Виноваты люди, ... виноваты в том, что ограничили Творца своего, полагая ему пределы в проявлении его воли. ... Богу же вообще все можно. Можно и обманывать." И, в-четвертых, что наиболее важно, Л. Шестов продолжает отстаивать свое видение свободы и творчества, как основ экзистенции человека, расходящееся с идеей сверхчеловека. Он вновь утверждает: свобода человека противоположна убеждению в том, "что ... разум превыше всего на свете. Мыслитель вновь указывает на то, что разум бессилен привести человека к истине , что его власть смертоносна и лишь исходящая из свободы вера в Бога

л

может спасти и облагородить человека. Л. Шестов верит, что "по слову Всевышнего ... бывшее становится небывшим, человек возвращается к состоянию невинности и ... свободы к добру, пред которой ...наша свобода выбора между добром и злом ... обнаруживается как ... позорное рабство." Он восклицает: "Веру, определяющую собой отношение твари к Творцу и знаменовавшую собой ничем не ограниченную свободу..., мы променяли на знание, на рабскую зависимость от мертвых ... вечных принципов. Можно ли придумать более страшное ... падение?"

Поэтому и отношение к человеческому творчеству же у JI. Шестова по-прежнему является двойственным. С одной стороны, он, как и раньше, весьма невысокого мнения об его проявлениях: "самого гениального творчества хватает только для того, чтоб ослепить других." С другой стороны, философ продолжает призывать к творчеству, как к свободному исполнению призвания человека: "ни вражда, ни другие несовершенства видимого мира не должны так уже устрашать нас, чтоб, из желания забыть все ужасы действительности, отказываться от новых попыток искания."

Важной особенностью последних работ JT. Шестова являются усиление библейских мотивов грехопадения». Теперь вере противостоит не столько рабство у разума, сколько неразрывно связанная с ним греховность человека, хотя и по-прежнему протестует против видения греха как нарушения морали. Наоборот, морализм - это форма греха гордыни: "Сократ захотел уподобиться Богу, даже превзойти его. Бог создал вселенную, Сократ создал добро, нечто более ценное, чем весь мир, вся вселенная." А это для JI. Шестова, конечно, недопустимо.

JI. Шестов на протяжении своего творчества был экзистенциальным философом, но узконаправленным: он стремился спасти человека от рабства у законов разумной необходимости и через веру в Бога освободить и спасти его. Антропология у него своеобразна - в центре её не сама человеческая личность, а её коммуникативные связи - негативная, реальная - с миром необходимости, и позитивная - желаемая - с Богом, свободным от пут предписаний разума и норм морали.

Взгляд JI. Шестова на антропологические положения философии Ф. Ницше (идеи сверхчеловека и концепции ressentiment) особых изменений на протяжении его творческого пути не претерпел. Отвергнув идею сверхчеловека за её жестокость и одобрив концепцию resseniment - за проницательность характеристики лицемерия и мстительности проповедников морали добра (в связи с этим пригодился и ницшеанский концепт "по ту сторону добра и зла"), философ впоследствии этим оценкам не изменял. Другое дело, что, уделяя огромное внимание трагической судьбе создателя идеи сверхчеловека, J1. Шестов пытался через её осмысление оправдать и его жестокость, и эволюцию его учения о человеке в целом. 1.