3.3. Л. Шестов: Афины и Иерусалим в истории культуры
Основы философии культуры JI. Шестова, в том числе, его видения сущности кризиса европейской культуры, были заложены уже в его первой крупной работе - "Шекспир и его критик Брандес" (1898 г.).
В ней, исходя из принципиального иррационализма, философ указывает на то, что культ разума и научности убил в человеке веру в Бога, а затем - подорвал основы нравственности и, как следствие, уничтожил в культуре гуманистическое представление о человеке, как самоценной сущности. Исходное положение его таково: "Стремление к системе убивает свободное творчество, ставя ему заранее изготовленные тесные границы. Войти в мир человеческой души с тем, чтоб подчинить его законам, существующим для внешнего мира, - значит, заранее добровольно отказаться от права все видеть там и все принимать." Поэтому этот кризисный процесс в европейской культуре J1. Шестов описывает так: "до новейшего времени искусство шло своим путем, а наука - своим. Люди чувствовали, что нет возможности примирить явления внутреннего мира с явлениями внешнего, и довольствовались тем, что устанавливали поддающуюся наблюдениям видимую связь, не делая попытки решительно подчинить один мир - другому. Существовали, правда, философские системы, делавшие такого рода попытки..., но они имели узкое, специальное назначение и мирно дремали в библиотеках философов... Философы, вся задача которых сводилась, не столько к тому, чтобы обнять жизнь, сколько к тому, чтобы принять из неё лишь годные для того, что они называли "мышлением", элементы, т.е. именно те, в которых менее всего проявляется жизнь, - строили ... философские знания, а с их трудами знакомились другие философы... Жизнь шла своим чередом и не давала философии править собою. ... Но уже в XVIII в. произошло неслыханное. Философы ворвались в жизнь. Книжная мудрость ..., как нечто, чего не только в сущности, но и самого существования не мог постичь человек, вышла к людям и овладела их умами. То, что прежде было исключительно предназначено для ученых, по своему призванию долженствовавших не жить и потому требовавших для себя специальной духовной диеты, было провозглашено лучшей пищей для всех людей, философия - с одной стороны, нашла себе гениальных адвокатов с Вольтером во главе, а с другой стороны, пришлась по вкусу времени, искавшему всяких взрывчатых веществ, чтобы скорее освободиться от давно всех тяготивших общественных цепей. Произошло великое событие во Франции. Отрубили голову Богу, чтобы иметь право отрубить её королю. В то же время почти подобное же событие совершается в Германии... Кант "мыслил" до тех пор, пока, по пути, в свою очередь, не отрубил Богу голову. Он даже и догадался, что это было так важно. Ему Бог помешал, став на пути к системе и философ ... уничтожил его... Во Франции и в Германии на все лады стали возвещать эту истину, что "Бог умер", и это, как ни странно, стало источником надежд и упований человечества. Больше всех от этого, конечно, выгадала наука. Её дело было установить "закон причинности", а представление о Боге, как о высшем существе, сознательно правящем людьми, запрещающим зло и возносящим добро, вмешивающемся в человеческую жизнь, - не мирилось с основным принципом науки. Но наука, убившая Бога, чтоб основать свой закон, уже не захотела остановиться на этом. Ей мало было Бога, ей нужен был весь человек: иначе не было бы полной системы. Несомненно, что систематичность ума есть верный признак духовной ограниченности, ибо она обязательно предполагает способность многого не видеть и не чувствовать, и инстинктивное отвращение ко всему, нарушающему отвлеченный, т.е. мертвый порядок вещей. Но запросы на науку возрастали, и, соответственно с этим уже развивался многочисленный класс ученых с типическим душевным складом... Ученые, сознательно и бессознательно, убивали в себе все те свойства, которые мешали им в их деле, и вследствие этого наука процветала и завоевывала себе все новые области.Покончив с Богом, она принялась за нравственность.
... Выходило, что каждый народ, каждая эпоха чтила свое, и новейшая наука, вместе с Пилатом, могла воскликнуть: "В чем истина?" - и ответить себе, что этой истины нет, что истина осталась вся целиком и химических приборах, ботанических коллекциях и микроскопах ученых людей. Естествоиспытатели же, вполне довольные той законченностью, которую они находили в своих уголках, оставляли человека с его душой в покое. ... Отлично можно жить и в том случае, если существование Бога и нравственности находится на подозрении. ... Ученые объяснили нравственность, и большего не желали. А вышло, что они отменили её. Объясненная нравственность вдруг потеряла всю свою волшебную власть свою над людьми. Тот долг, который вел людей на подвиги, пока он исходил от Бога и даже от такого удивительного повелителя, как категорический императив, вдруг, когда он оказался простым предрассудком, хотя и очень полезным для общественных целей, сразу стал скучным, ненужным, холодным, унылым. А зачем подчиняться такому странному начальству? И долг постигла участь Бога, только на несколько десятилетий позже." И как следствие, ученые пришли к вопросу: "не ложь ли и вся жизнь человека, ... не имеет ли "научное право" на существование только то в жизни человека, что в ней есть общего с существованием внешнего мира? И этот вопрос прошел, и на него ответили утвердительно. Всё, чем человек отличается от внешнего мира - всё это лишь надстройки, пристройки, обман, видимость, фантазия. От этого всего нужно освободиться. Страсть, волнения, несчастья, радости, любовь, печаль, вера - всё это придатки, наслоения, которые должны быть разрушены действием времени и его союзницы - науки.И точно, чем более прочно устанавливается закон причинности для мира внешнего, тем более отдается во власть случая внутренний мир человека. Более того, можно прямо сказать: все, что во внешнем мире представляется как связь причины и следствия, связь, самостоятельно, независимо существующая, - все это для роста, развития, для судьбы человека является случаем.
... Несомненно, падение кирпича лишь доказывает гармоничность явлений природы, торжествующий во всей вселенной гармоничный порядок. Но, падая, кирпич изуродовал человека. ... Пока камень падал и расшибал по пути и другие камни - всё было ясно. Пусть себе падает! Но сказать так: "Камень упал и при этом обстоятельстве уничтожен человек", сказать, что это явление состоит только из одной части, т.е. из столкновения камня с телом человека и что больше в этом явлении нет ничего - значит умышленно закрывать глаза. Ведь наоборот: погиб человек - это сущность, это главное, это требует объяснения, а то, что камень упал - есть добавочное обстоятельство. По объяснению же науки, всё, что произошло с человеком - есть лишь прибавка к внешнему явлению, нечто случайное, необъяснимое, не нуждающееся в объяснении. ... Отсюда - естественный вывод, что ... трусливый и храбрый, умный и глупый, даровитый и бездарный, подлый и благородный человек - ... равны между собой, и всякое качественное разделение людей противоречит здравому смыслу, как всякое качественное разделение объективных явлений." То есть культ разума привел к обесцениванию человеческой личности в европейской культуре.В полной мере культурфилософские взгляды JI. Шестова сложились к моменту создания работы "Достоевский и Ницше (Философия трагедии)" (1902 г.). Их можно рассмотреть с основных двух аспектов: анализа мировоззренческой эволюции Ф. Ницше как очень показательного явления для культуры Европы и сущности европейской гуманистической культуры.
Становление "философа трагедии" Л. Шестов рассматривает на примерах Ф.М. Достоевского, но это имеет силу и для Ф. Ницше, как для его духовного преемника. Духовная эволюция Достоевского идет от "философии надежды", способствующей сохранению в нем "гуманности", к "философии трагедии", к философии безнадежности, сменяющей гуманность. Переход между ними - это поистине ницшеанская ""переоценка всех ценностей: "добро, гуманность, идеи - весь этот сонм ангелов и святых, оберегающих невинную человеческую душу от нападений злых демонов скептицизма и пессимизма, бесследно исчезает в пространстве...
Здесь-то и начинается философия трагедии."Именно философию трагедии он считает истинной, присоединяясь к Ф. Ницше в отвержении основ европейской гуманистической культуры. JI. Шестов оспаривает утверждение, что "гуманность лучше жестокости" . Мало того, так как "обыденная жизнь ... дает и философию обыденности", а "каторга не только не опровергает "убеждений", но оправдывает их", "настоящая, истинная философия есть философия каторги", то есть не гуманности, а жестокости.1 Мыслитель выступает и против европейской гуманистической культуры в целом. Он пишет: "История духовной жизни народов, история "культуры" говорит нам о таких проявлениях жестокости, сравнительно с которой готовность казнить на эшафоте десяток или несколько десятков своих ближних начинает казаться пустяками. ... Но ... не в именах дело, а в величайшем событии, происшедшем в нормальной жизни народов - развивавшемся незаметно, исподволь, ...» в нарождении идеализма. ... Идеализм существует уже давно, более двух тысячелетий, но до новейшего времени его роль была относительно незначительной. [Но] настоящий, чистый идеализм есть продукт последних двух веков. Он явился одновременно с упрочившейся в науке тенденцией к "монистическому" мировоззрению." Сущность ""чистого идеализма", этой квинтэссенции европейской гуманистической культуры, по J1. Шестову, состоит в следующем. "Современный ум не выносит философии, предлагающей ему несколько основных принципов. ... И он всячески ищет себе облегчения, он готов даже в случае нужды принять на веру какую-нибудь тонкую нелепость, лишь бы не считаться со сложностью. ... В этом смысле наиболее всего, конечно, удовлетворяла пантеистическая точка зрения, ... и ее популярная форма - материализм, обходящийся, как известно, минимумом иностранных слов и отвлеченных понятий. ... Мешать может только "принцип", вводящий за собой в философскую область множество новых, не приспособившихся к системе и дерзко требующих к себе внимания явлений.... Вот тут-то и нужна вся высота и непроницаемость идеалистических стен, надежно ограждающих науку от жизни." Неудивительно, что "ценность той, или иной философской концепции определялась Шестовым по наличию в ней мотивов ...
единоборства с культурой как роковым препятствием на пути к "истинным явлениям человеческого духа", а также по наличию в них интенций к отрицанию морали, выстроенной по законам самостоятельного разума, автономного по отношению к Богу." "Имморализм" и "переоценка всех ценностей" - одни из основных положений философии культуры Ф. Ницше - были для Л. Шестова очень ценными находками."Апофеоз беспочвенности (Опыт адогматического мышления)" (1905 г.) - вторая крупная работа российского мыслителя, в которой довольно обстоятельно рассматриваются вопросы борьбы против европейской гуманистической культуры, и, в частности, роль в ней Ф. Ницше. JI. Шестов считает, что эта борьба просто необходима. Во-первых, господство разума в культуре не оправдало себя. Мораль и наука - его основы, находятся в глубоком кризисе. "Снова спрашивают: в чем истина? Наука безмолвствует. Мораль ... выкрикивает старые, потерявшие смысл слова. Но им уже мало кто верит."1 Философ замечает: "Как и наши праотцы, так и мы, с испугом и недоумением останавливаемся при виде уродства, болезни, безумия, нищеты, старости, смерти. ... Мы, дети угасающей цивилизации, мы, старики от рождения, в этом смысле так же молоды, как и первый человек." Во-вторых, оно отравляет человека косностью. "Культурного, много учившегося человека мысль о возможности оторваться ... от земли приводит в ужас" . Мыслитель отмечает, что восстание против него уже началось: претензий рациональности на роль истины "уже кой-то не стерпел, но только кой- кто..." Этим кем-то, по его мнению, и стал Ф. Ницше. В связи с этим JI. Шестов стремится показать, "какое великое значение имел поход Ницше против морали": "когда в Германии напрягались все силы, чтобы поддержать падающий престиж закономерности, и бросали на карту последнюю и самую ценную ставку - мораль, ... Ницше высказал неожиданное суждение, ... что мораль сама требует оправдания, и, стало бьггь, не может отвечать за науку." Однако мыслитель основной упор делает не на критике морали, а на критике разума, вера в который, по его мнению, лишь одна из вер. Это он аргументирует с помощью своей концепции "философии трагедии": "есть неизвестное, которое никоим образом не может и должно быть сведено к известному. Что ... твердая почва рано или поздно уходит из-под ног человека, и что после того человек все-таки продолжает жить..., и что тогда он перестает считать аксиомы научного познания истинами, не требующими доказательств, что он ... их ... называет ложью." Но он находит и новый аргумент, вытекающий из его растущей религиозности: противопоставление рациональному "пониманию", которое второстепенно и ограничено в возможностях, иррационального "познания", веры в Бога, которая первостепенна и в своих возможностях безгранично.
После создания "Апофеоза беспочвенности" эволюция философии культуры JI. Шестова малозначительна. Противопоставление разума и морали вере в Бога лишь принимает форму борьбы эллинской философии (Афин) библейской философии (Иерусалиму). В работе "Sola fide - только верою" (начало 1910-х гг.) оно трактуется как борьба двух основных направлений мировой философской мысли - "между Павлом и Сократом, между иудаизмом и эллинством."1 Ведь, с точки зрения философа, "начиная с Сократа..., разум ... преследовал все попытки свободного творчества перейти заранее установленные границы." И разум достиг многого, ведь Сократ тесно связал его с созданным им мерилом человеческих действий - добром. Конечно, в этом споре веры и разума JI. Шестов всецело стоит на стороне веры. Он пишет, что "истина, которая постигается через причастие к божественному, ... не может поддаться логической обработке, т.е. принять форму общеобязательных суждений." Вновь российский философ говорит о тесной связи морали и разума: "наука взяла свое начало от этики." А так как все порождения рационализма (и научности) - омертвляют жизнь и мешают прийти к Богу , то даже "добродетели христиан - суть только блестящие пороки. ... Чтоб соединиться с Богом ... необходимо одно: вера". И, естественно, отношение JI. Шестова к учению о морали Ф. Ницше в целом одобрительно, как к одному из самых могучих и убежденных борцов против рационалистичной морали во имя веры в Бога.
В книге "Potestas clavium (Власть ключей)" (к 1916 г.) мыслитель снова, рассматривает учение о морали и имморализме Ф. Ницше, как, выступление против рационализированной морали. Вновь основным в мировоззрении J1. Шестова является противопоставление разума и веры , но теперь оно представляется ему и как "борьба иудейского и эллинского гениев" в мировом масштабе. Философ дает такую её характеристику: "Очевидность, стоящая на стороне разума, вступает в борьбу со смутным чувством, которое не умеет найти себе никакого оправдания." Но это чувство, эта "невидимая звездочка сомнений ... есть та звезда из Вифлеема, которая ведет человека к последней истине" , несмотря на все уговоры разума и повеления морали.
У JI. Шестова разум и Сократ - создатель добра как категории морали - приобретают демонические черты. Философ отмечает, что разум стремится заставить "Бога подчиниться приписываемым ему ... основным "принципам"" и "больше всего в мире ненавидит жизнь, инстинктивно чуя в ней своего непримиримого врага."1 Кроме того, "Сократ ... утверждает, что ... все само по себе лишено цены, пока нет санкции разума. ... Разум - источник добра, а добром живы и смертные люди, и бессмертные боги."2
Поэтому Сократа JI. Шестов обвиняет в богоборчестве: "Сократ захотел уподобиться Богу, даже превзойти его. Бог создал вселенную, Сократ создал добро, нечто более ценное, чем весь мир, вся вселенная."
Соответственно, к учению о морали Ф. Ницше обращается еще более пристальное внимание, еще более жестко поставлен вопрос: "С кем ты?" И, на него Л. Шестов отвечает по-прежнему, для этого делая акцент на религиозных аспектах творчества немецкого мыслителя. "Ницше первый из философов ужаснулся, когда он вдруг ясно представил себе, что сделали люди, убив Бога"; он "заметил, что гегелевский бог ... есть только замаскированное безбожие." Но, немецкий философ не до конца понимал свою роль в этом противостоянии: при выступлении с формулой "по ту сторону добра и зла" "Ницше казалось, что ему пришлось отречься от христианства, но ... ему пришлось отречься от эллинских элементов в христианстве". Кроме того, он сам стал моралистом: не выдержав искушения поздней славой, забыв свою "пещеру в горах", "Ницше добивается высокой прерогативы объявлять хорошим то, что ему понравится, и дурным то, что ему не понравится" , не может "отказаться от права корить и исправлять ближних", хотя сам прекрасно видит, "как ... "праведность" ... ничтожна перед Богом." Так что и JI. Шестов в русле российской философской традиции, рассматривает Ф. Ницше как религиозного мыслителя. Поэтому неудивительно, что, отстаивая веру Бога перед притязаниями разума и морали, философ активно использует ницшеанское учение о морали. Так как "Богу ... все возможно" , то он находится "по ту сторону добра и зла", к тому же, само "познание добра и зла ... есть нечто ... отрицательное. [Оно] не божественное, а человеческое, слишком человеческое." Соответственно его, как "слишком человеческое", необходимо отвергнуть.
JI. Шестов в книге "На весах Иова (странствия по душам)" (первая половина 1920-х гг.) противостоянию разума и веры ещё одно название - борьба Афин и Иерусалима. Её сущность по-прежнему ему видится в том, что "человеческая мысль начала добиваться господства "знания" над жизнью."1 Мыслитель выступил против господствующей в мировой философии тенденции выступать на стороне разума, "не только мирить Афины с Иерусалимом, но и требовать от Иерусалима, чтобы он шел за оправданием и благословением в Афины." Мыслитель вновь говорит о борьбе разума, как творения человеческой гордыни, с верой , и считает разум врагом Бога: "логика - она же и разум - убивает Тайну и Истину." Он утверждает, что победа веры над разумом и моралью неизбежна: "вся наша моральная борьба, равно как и разумные искания - раз мы признаем, что Бог есть последняя цель наших стремлений, - приведут нас к свободе не только от моральных оценок, но и от истин разума."
Неудивительно, что учение о морали Ф. Ницше вновь
рассматривается им исключительно в религиозном аспекте, как новая проповедь веры. Л. Шестов считает, что учение о спасении верой апостола Павла было воскрешено Ф. Ницше посредством его формулы "по ту сторону добра и зла"." Мало того, философ видит сущность ницшеанской концепции "по ту сторону добра и зла" в интерпретации библейского сказания о грехопадении. По Л. Шестову, основой имморализма и нигилизма Ф. Ницше явилось именно то, что когда "ему удалось стряхнуть с себя ... "человек должен", он ... утратил доверие к разуму", увидев, что "наши синтетические суждения a priori ... есть наиболее ложные
суждения. И он бежал ... от даров разума. ... Бежал он даже от ... христианства, которое, чтобы жить в ладу с разумом, добровольно превратилось в мораль. Он добежал ... до своей "blonde Bestie"" ["белокурую бестию"]. Получается, что и даже эту позднюю ницшеанскую трактовку идеи сверхчеловека Л. Шестов рассматривает как результат отторжения немецким мыслителя культа разума и морали, даже
христианства, хотя и как явную крайность.
В работе "Киркегард и экзистенциальная философия (Глас вопиющего в пустыне)" (1936 г.), по-прежнему выступая на стороне веры против разума, Л. Шестов находит союзника в датском мыслителе Кьеркегоре (Киркегарде). "Киркегард ... противопоставляет греческому разуму свой библейский абсурд" . Л. Шестов противопоставляет Кьеркегора, как "философа трагедии", рационалистической философии Платона и Аристотеля, и встает на его сторону.1 Философ уже
отождествляет разум со злым началом, полностью опираясь на Св. Писание: ""знание" не равняет человека с Богом, а отрывает его от Бога, отдавая в распоряжение мертвой и мертвящей "истины"." "С того момента, как человек стал "знающим", вместе со знанием вошел в мир грех, а за грехом и зло." Критика разума тесно переплетается с выступлением против общепринятой морали: надо "отречься от разума и броситься без оглядки к Абсурду. Но ... путь к Абсурду оказывается загражденным "этикой": пришлось не только разум, но и этическое отстранить." При этом вновь JI. Шестов (опять же, не без влияния Ф. Ницше) ставит Бога "по ту сторону добра и зла": "Бог не считается ни с нашим разумом, ни с нашей моралью." И это полностью оправдано, так как разум и мораль являются смертельными врагами жизни и Бога: "Если разум есть высшее, если мораль есть высшее - все погибло: "неизменность", пропитавшая собой несотворенные истины, ... задушит в своих страшных объятьях все живое, даже самого Бога."
Исходя из этого, Л. Шестов уже рассматривает и Ф. Ницше как падшего человека, чем объясняет противоречия его творческого наследия. Философ пишет: "Ницше не только угадал в Сократе декадента, т.е. падшего человека, но ... он поставил себе задачей на примере Сократа иллюстрировать библейское повествование, - умел понять, что падшему человеку не дано спастись своими силами от ожидающей его гибели." Однако Ф. Ницше, нападая на общепринятую мораль, сам не смог не стать моралистом: "ницшевская проповедь любви и дальнему и ницшевский
сверхчеловек" - просто одна из форм этики.
В "Афинах и Иерусалиме" (1938 г.), Л. Шестов вновь стремится, вопреки мировой философской традиции, "поставить дилемму: Афины либо Иерусалим, религия либо философия?". И для него это принципиальный вопрос. "В истории ... европейской философии Шестов видит ... стремление метаисторического разума "снять" непредсказуемую реальность исторического в единой, легко обозримой истине, подчинить все порядку безличной необходимости и отгородиться системой этических запретов от живого Бога. Таково ... доминирующее в истории европейской мысли эллинское начало. ... Этому стремлению противостоят ... дерзновенные прорывы к реальности, ... апеллирующее к вере, непосредственному живому опыту человека, его чутью, вкусу, даже здравому смыслу. Так складывается действие библейского начала."1
Мыслитель в связи с этим пишет: "противопоставим слова Сократа - "высшее благо для человека ... в беседах о добродетели" ... словам ап. Павла, что "все, что не от веры есть грех"." Да и в целом у Афин и Иерусалима отношение к этике противоположно: "В Писании сказано: "будет тебе по твоей вере". ... Такой истины Афины не выносили. ... Но Иерусалим только такой истины и держится."
Мыслитель с горечью пишет: "Великие философы в погоне за знанием утратили драгоценнейший дар Творца - свободу." Этого падения, не избежал и Ф. Ницше, мыслитель, который "один увидел в Сократе падшего человека." JI. Шестов анализирует и сам процесс духовного падения немецкого мыслителя, и отражение данного события в эволюции ницшеанских философских построений. "Провозгласив формулу "по ту сторону добра и зла", Ницше покинул сократовский мир, отрекся от него ..., сделал шаг к Богу." Но "перед ним ... сверкнула такая чуждая ... ему самому ... идея о вечном возвращении. ... Он вдруг заговорил о воли к власти, о морали господ... Законы разума и морали срослись со всем его духовным существом." И, как только что падший человек, немецкий философ, по Л. Шестову, начинает противоречит самому важному и истинного из того, что утверждал ранее. "Имморалист Ницше прославляет безудержную жестокость и дает рыцарский обет вечной верности фатуму со всеми его неумолимостями..., забыв свое "по ту сторону добра и зла" и все, что он говорил о падении Сократа" : теперь он пал сам.
Культурфилософия Л. Шестова на всем протяжении его творчества имела несомненные и постоянные экзистенциальные черты: основываясь на его учении о человеке, она так же все явления мира рассматривала с точки зрения интересов личности, носила религиозный характер, соответственно, ставила своей важнейшее целью её освобождение из-под власти объективирующей необходимости путем установления прочной коммуникативной связи с Богом. В качестве экзистенциальной, философия культуры Л. Шестова своей важнейшей проблемой считала выход европейской культуры из глубокого кризиса, вызванного победой рационалистического (сократического) начала (Афин) над религиозным началом (Иерусалимом). Выход из этого кризиса - возврат в те древние времена, когда разум в культуре не вытеснял веру (Афины), а имел подчиненное значение по отношению к ней (Иерусалим).
Рецепция философии культуры Ф. Ницше JI. Шестовым была избирательной: мыслитель воспринял лишь ницшеанскую идею о пагубности рационалистического (сократического) начала. Но эта переосмысленная ницшеанская идея легла в основу всей философии культуры Л. Шестова. Мыслитель непрерывно вел борьбу против всех проявлений рационализма в европейской гуманистической культуре, как последствий грехопадения человека. Только сначала он выступал на стороне веры против разума (и его порождений - науки и морали) говоря о противостоянии "философии трагедии" "философии обыденности", а затем - о борьбе в истории европейской культуры библейского (Иерусалима) и эллинского (Афин) начал в истории культуры.