САМООТРЕЧЕНИЕ, НЕПРИВЯЗАННОСТЬ, ПРАВИЛЬНЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ

Это сокровище Царства Божьего было скрыто за временем, множественностью и собственными заботами души, короче, за ее тварной природой. Но в той степени, в какой душа способна отделиться от этой множественности, она открывает внутри себя Царство Божье.

Экхарт

«ДА УЙДЁТ НАШЕ ЦАРСТВО», — необходимое и неизбежное следствие, если мы согласны со словами молитвы «Да придёт Царствие Твое», поскольку чем больше в человеке самости, тем меньше места для Бога, Божественная и вечная полнота жизни может быть достигнута только тем, кто сознательно оставил ограниченную и обособленную жизнь вожделений и эгоистических интересов, эгоцентрических помыслов, чувств, стремлений и действий. Во всех канонических Писаниях христианства, индуизма, буддизма, и большинства других больших и малых религий мира, каждым обращенным к Богу святам и духовным реформатором, когда-либо практиковавшим и прої юиедовавшим принципы Вечной Философии, с бескомпромиссной твердостью утверждается необходимость самоотречения (или осознанного умирания «я»). Но это «самоуничижение» никогда не рассма три- валосъ (по крайней мерс теми, кто понимал, о чем говорит) как самодостаточная цель, Его ценность исключительно инсгрумсн- тальна — как обязательного средства для достижения чего-то иного. По словам мыслителя, часто цитируемого в предыдущих разделах, каждому из нас необходимо «понять истинную природу и цену любого самоотрицания и самоотречения». Что касается внутренней природы самоотречения, то само по себе оно не имеет ни благости, ни святости, как и не является путем стяжания ее или пищей для пропитания божьей жизни в нашей душе; нет в нем и освяцдощей, или оживляющей силы. Единственная его ценность состоит в том, что оно устраняет препятствия для святости, убирает преграду, стоящую между Богом и нами, рас-чищает дорогу для освящающего и оживлякхцего излияния Божьего Духа в наши души, поскольку это воздействие Бога одно только может пробудить божествен-ную жизнь в душе, или помочь последней хоть чуточку продвинуться к реальной святости и духовной жизни...

Вильям Лс

Искоренение и уничтожение страстей хотя и благо, но высшее; раскрытие Мудрости - вот запредельное благо. Когда она будет найдена, все люди запоют.

Фиш

Если, живя религиозной жизнью (я могу говорить об этом по собственному опыту), не придерживаться правильной молитвы и других упражнений, обеспечи-вающих связь Бога и души, то естество такого человека может стать много хуже, чем если бы он жил в миру. Ибо гордость и себялюбие, греховно коренящиеся в душе, могут чрезвычайно усилиться в религиозном чувстве, если душа сбилась с пути, который на/мл бы и направил ее к истинному смирению. Исправляя свою волю и противодействуя ей (а этого невозможно избежать, находясь в любом религиозном сообществе), я закаляю свое сердце, делая его подобным камню, и ничто не могло бы его размягчить, если бы не погружение в молитву, в которой душа устремляется к Богу и учится у Него искусству истинной кротости.

Г-жа Гертруда Мор

Однажды, ворча по поводу необходимости есть мясо вместо іти, чіобь» подвергнуть себя епитимье, я услышала, как кто-то сказал, что в такой печали больше себялюбия, чем желания исполнить епитимью.

Св. Тереза То, что «отрекшиеся от себя» во многих отношениях часто бывают хуже не отрекшихся — известный факт истории, бел-летристики и описательной психологии.

Как известно, извращение наилучшего есть наихудшее. Разница между самоотрекшимся, но все еще гордым и эгоцен- трированным стоиком, и ни в чем себя не ограничивающим гедонистом такова, что если последний слабохарактерен, неприспособлен и в глубине души, скорее, стыдится себя — у него не хватает энергии и оснований, чтобы причинить вред кому-либо еще, кроме собственного тела, души и духа. Первый же — обладая всеми вторичными добродетелями и глядя сверху вниз на каждого, кто на него не похож, — морально готов, чтобы желать и реально причинять вред другим в значительно большем масштабе и с совершенно спокойной совестью. Все это очевидные факты, но, тем не менее, на современном клерикальном жаргоне слово «аморальный» предназначено исключительно для обозначения телесного потакания себе.

кто прикрывает свою жажду власти оболочкой подходящих к случаю идеалистических оентеииий, не только не порицаются, но даже преподносятся как образец добродетели и благочестия. Сначала представители официальной церкви выставляют чуть ли не святыми тех, кто прилагает все усилия к развязыванию войн и революций, а затем они же сокрушенно удивляются, почему мир пребывает в таком хаосе.

Самоотречение не сводится, как это думают многие, прежде всего к суровой физической аскезе. Возможно, при определенных обстоятельствах практика жесткого физического изнурения может оказаться для кого-то полезной в продвижении к конечной цели человеческого существования. Однако в боль-шинстве случаев, похоже, что подобные ограничения помога-ют достичь не освобождения, а определенных «психических» способностей. Умение получить требуемый результат от про-сительной молитвы, способность к целительсгву и иные чуде-са, искусство видеть будущее и внутренний мир другого чело-века — все это, пи-видимому, бывает часто связано с постом, ночным бдением, самоистязанием. Вместе с тем, большинство великих святых и духовных учителей, признавая существова-ние таких сверхъестественных способностей, полагали весьма прискорбным увлечение ими. Думать, что «сиддхи», как эти способности называют в Индии, имеет что-нибудь общее с ос-вобождением, говорят они, опасная иллюзия. Такие феноме-ны либо малосущественны для главного дела жизни, либо, когда их чрезмерно превозносят или уделяют им неоправдан-но много внимания, являются препятствиями на пути духов-ного продвижения. И это не единственное возражение против физической ас-кезы. За определенной гранью она может стать опасной дня здоровья, а без здоровья крайне затруднительно добиться ус-тойчивого усилия, требующегося для духовной жизни. Кроме того, будучи сложным, болезненным и обычно привлекающим внимание делом, физическая аскеза является постоянным ис-кушением для тщеславия и соревновательной установки на побитие рекордов.

Наш дорогой святой (Франциск Сальский) не одобрял неумеренный пост. Он часто говорил, что дух не переносит перекормленного тела, а недокормленное тело не переносит дух.

Жан Пьер Камю

Если воля в моменты, когда она испытывает наслаждение от чувственных вещей, поднимается в этой радости ввысь к Богу, осли чувственные вещи устремляют ее к молитве, то их надо не отвергать, а использовать дпя столь праведного занятия, потому что в этом случае чувственные вещи содействуют выполнению цели, для которой Бог создал их - быть средством, чтобы лучше узнать и крепче полюбить Его.

Сан Хуан де ла Крус.

Тот, кто не осознает свободы духа среди чувственных вещей и наслаждений - которые должны служить мотивом для молитвы, и тот, чья вопя останавливается среди этих вещей и питается ими, должен воздержаться от их использования, поскольку для него эти вещи - препятствие на пути к Богу.

Сан Хуан дела Крус

Допустим, один человек заявит, что не может поститься. Но сможет ли он провозгласить, что не способен любить Бога? Другой будет утверждать, что не в состоянии соблюсти целомудрие или продать вое свое добро, чтобы раздать нищим. Но сможет ли он сказать мне, что не в состоянии любить своих врагов? Все, что нужно - это вглядеться в собственную душу, поскольку то, что Бог просит от нас, можно найти, не отправляясь в дали дальние...

Св.

Каждый, кто желает пойти по пути самоотречения, может почерпнугь, что ему надо, и даже сверх того, в превратностях обычной, повседневной жизни, не прибегая к жесткому изнурению плоти. Вот правила, рекомендованные автором «Святой мудрости» госпоже Гертруде Мор.

Во-первых, ей следует делать все, что предписывает закон - божественный и человеческий. Во-вторых, ей следует воздерживаться от того, что запрещают божественный и человеческий законы, или божественное откровение. В-третьих, она должна с продельным терпением и покорностью переносить все испытания и тяготы, возникающие не по ее воле, а по воле Господа. Это, например, -лишения, искушения, страдания или телесная боль, болезни и немощи, утрата друзей, острая нехватка необходимого и приятного. Вое это должно терпеливо переноситься, приходит ли оно непосредственно от Бога, или же от Его созданий... Такого самоотречения будет вполне достаточно для госпожи Гертруды, как и для любой другой души, так «по нет нужды советовать или накладывать другие самоограничения.

Августин Бейкер

Итак, самым лучшим самоотречением оказывается то, которое приводит к устранению личной воли, личного интереса, эгоцентрического мышления, желания и воображения. Крайняя физическая аскеза вряд ли подходит для достижения подобного состояния. Но приятие всего, что случается с нами в повседневной жизни (разумеется, кроме грехов), вероятно, должно приводить к тому же результату. Если для самоотрицания применяются специальные упражнения, они не должны привлекать всеобщее внимание, носить соревновательный характер и вредить здоровью. Так, если взять диету, то для большинства людей будет вполне достаточным испытанием исключить из повседневного рациона ту пищу, которую спецналисты-диетоло- ги рассматривают как нездоровую. В области же сощіальньїх отношений самоотрицание должно принимать форму не по-казного смирения, а контроля за своим языком и эмоциями: воздержания от высказывания чего бы то ни было неблагоже-лательного или же просто легкомысленного (на практике из этого состоит почти половина обычных разговоров), а также спокойного, уравновешенного и доброжелательного поведе-ния, когда внешние обстоятельства или наше общее состояние располагают к беспокойству, замыканию в себе или чрезмер-ному ликованию.

Когда человек практикует милосердие для того, чтобы родиться на небесах или получить известность, ради награды или от страха, - плод такого милосердия не может быть чистым.

Сутра различения и охранения Дхармы

Когда правитель Вэнь Ван инспектировал провинцию Цзан, он увидал старика, удящего рыбу. Но старик рыбачил не «по-настоящему» - чтобы поймать что-то, а чтобы развлечь себя. Поэтому Вэнь решил предложить ему поработать советником правительства. Но он побоялся, как бы его собственные министры, дядюшки и братья но стали возражать. С другой стороны, если бы он позволил старику уйти, ему тягостно было бы думать о людях, лишенных такого управляющего.

ЧжуанЦзы

Господи, если я буду поклоняться Тебе из страха перед адом, сожги меня в аду; если я буду поклоняться Тебе в надведе попасть в рай, не пускай меня туда; если же я буду поклоняться Тебе ради Тебя Самого - не утаи Твоей неувядающей Красоты.

Ш;

Рабийя, суфийская святая, мыслит и чувствует категориями благочестивого теизма; буддийский богослов — в понятиях безличного морального Закона; китайский философ—с характерным юмором — в терминах политики. Но все трое настаивают на необходимости непривязанности к личному интересу, — и настаивают на этом с такой же энергией, как Христос, упрекающий фарисеев в эгоцентрической набожности, и как Кришна в Бхагавадгите, объясняющий Арджуне, что тот должен выполнять предначертанный свыше долг, не чая, но и не страшась плодов своих действий.

Святого Игнатия Лойолу спросили, как бы он стал себя чувствовать, если бы Папа запретил «Общество Иисуса». «Пятнадцать минут молитвы, и я бы перестал думать об этом», — ответил тот.

Возможно, наиболее сложное в самоотречении —достичь «святого безразличия» к временным успехам и неудачам дела, которому посвящаешь всю свою душу. Если это победа — хо-рошо, если поражение — хорошо тоже, только в нашем здесь и сейчас это совершенно непостижимо для разума, ограничен-ного рамками пространства и времени. Гкщ бесстрастным человеком я разумею того, кто не позволяет ни добру, ни злу нарушать свое внутреннее состояние, и просто уступает происходящему, не добавляя ни капли к сумме своей бренности.

НжуанЦзь,

Приуготоеление к слиянию с Богом состоит не в том, что душа должна понять, почувствовать, ощутить или представить что-либо, связанное с природой Бога или что-то иное, а в том, чтобы оставаться в той чистоте и любви, кои суть совершенная покорность и полная отрешенность от всех вещей, - для одного только Бога.

Сан Хуан дола Крус

Беспокойство всегда тщетно, поскольку не дает ничего хорошего.

Даже если весь мир погрузится в хаос и вое перепутается,

Беспокойство по этому поводу будет бессмысленно.

Сан Хуан де ла Крус

Таким образом, беспокойство — это зло, которому непод-властны ни время, ни расстояние. Возбуждение по поводу со-бытий, ход которых мы не в состоянии изменить, — то ли по-тому, что они еще не произошли, то ли потому, что находятся на недоступном для нас расстоянии, — бесплодно, оно лишь отравляет наше «здесь и сейчас» отдаленным или предвосхи-щаемым злом, вызывая страдания. Слушание четыре или пять раз в день сводок последних известий и комментариев к ним, чтение утренних газет, а также всех еженедельных и ежемесячных изданий называется в наши дни «проявлением разумного интереса к политике». Сан Хуан дс ла Крус назвал бы это потаканием праздному любопытству и культивированием беспокойства ради беспокойства2.

Я хочу очень малого, и едва желаю того, чего хочу. Вряд ли у меня есть какие-либо мечты, но если бы мне довелось родиться вновь, у меня бы не было их вовсе. Нам не следует ни о чем просить и ни от чего отказываться, а не тратя попусту время на какие-либо желания, кроме тех, которыми нас недоляот воля Божья, отдать себя в руки Божественного Провидения.

Св. Франциск Сальонт

Достаточно продвинься к Пустоте,

Достаточно укрепись в Безмолвии,

И среди десяти тысяч вещей не будет такой,

на которую ты не сможешь повлиять

Я же глядел, куда возвращаются вещи.

Смотри: как бы все они не расцветали,

Они возвращаются к основе, которая породила их.

Это возвращение к Основе называется Безмолвием;

Безмолвие называется подчинением Судьбе;

То, что подчинено Судьбе, становится частью всегдашнего.

Знать всегдашнее значит быть просветленным;

Не знать - означает идти в темноте к несчастью.

Люфы'

Мне бы хотелось примкнуть к обществу «Одиноких» (на острове Кедли) вместо того, чтобы оставаться Преподобием и писать книги. Но я, конечно, не хочу обрести то, что хочу.

Аббат Джон Чапмен

Мы не должны желать ничего иного, чем то, что происходит с нами время от времени, при этом, конечно, не переставая практиковать добро.

Св. Катерина Генуэзская

В практике самоотречения, как и в большинстве других областей, продвижение вперед подобно путешествию по острию ножа. С одной стороны подстерегает Сцилла эгоцентрического аскетизма, с другой — Харибда беспечного квиетизма. Святое же безразличие, проповедуемое представителями Вечной Философии,—это ни стоицизм, ни чистая пассивность. Скорее, это активная отрешенность. Воля эго устраняется не для того, чтобы быть свободным от воли вообще, а чтобы божественная воля могла использовать освобожденные тело и ум как свое орудие добра. Так что вместе с Кабиром мы можем сказать, что «преданным искателем является то г, кто смешивает в своем сердце два потока — любви и отрешенности, подобно тому как смешиваются течения Ганга и Джамны». Пока мы не положим конец частным привязанностям, до тех пор будут невозможны как любовь к Богу всем сердцем и душой, так и всеобъемлющее милосердие ко всем живым существам во имя Господа. Отсюда и жесткое утверждение Евангелий о необходимости устранения семейных уз. И если у Сына Человеческого не было домашнего очага, если Татхагата и Бодхисаттвы «размышляют, созерцая природу Реальности, не позволяя мысли отвлекаться на что-то еще», это происходит оттого, что истинная Богоподобная любовь, которая, словно солнце равно светит правому и виноватому, недоступна уму, находящемуся в плену частных пристрастий и антипатий.

Душа, привязанная к чему-либо, пусть сколь угодно доброму, не сможет достичь свободы слияния с Богом. Ведь безразлично, удерживает ли гттицу толстый канат или тонкая шелковая нить, если они держат прочно - водь до тех пор, пока привязь не разорвана, птица не сможет улететь. Так и душа: удерживаемая узами добрых чувств к людям, сколь бы утонченны они ни были, - пока они существуют, она не может продолжать свой пуіь к Боїу.

Сан Хуан де ла Крус

Возьмем тех, сто недавно освободился от грехов. Хотя они полны решимости любить Бога, они все еще новички и подмастерья, мягкие и слабые... Они любят Нашего Господа, но в то же время любят и кое-какие излишние и бесполезные веши. И хотя они любят Бога превыше всего, они, тем не менее, продолжают получать удовольствие от многого, что любят не сообразно Богу, а помимо Его: от небольших излишеств в речи, жестах, одежде, приятного времяпрепровождения и легкомысленных поступков.

Св. Франциск Салъскт

Есть души, достигшие определенного продвижения в божественной любви, отрешившиеся от своей любви к вещам опасным. И все-таки у них встречается еще опасный избыток любви, поскольку, хотя они и любят го, на что указывает воля Божья, но любят с чрезмерной силою, нежностью и страстью... Любовь к нашим родственникам, друзьям и благодетелям сама по собе угодна Богу, но она бывает чрезмерной. То же касаеіси и наших призваний, сколь бы духовны они ни были, и наших упражнений в благочестии (а их следует крепко любить). Если мы отводим всему этому большее место, чем долготерпению или общему благу, или же относимся к ним как к цели, тогда как они всего лишь средства, значит, наша любовь к ним чрезмерна.

Св. Франциск Сальскин

Блага Господни, кои неизмеримы суть, могут находиться лишь в пустом и одиноком сердце.

Сан Хуан де па Крус Представьте себе лодку, пересекающую реку, и другую, пустую лодку, которая вот-вот столкнется с первой. Ррхв неуравновешенный человек сохранит спо-койствие в этом случае. Но представьте, что во второй лодке кто-то есть. Тогда тот, кто сидит в первой, обязательно что-нибудь закричит второму, и если тот не услышит с первого и даже с третьего раза, то за этим неизбежно последует брань. В первом слрве гнева не было, во втором был, потому что в первом случае ледка была пуста, а во втором занята. Так и человек: если бы он мог пройти по жизни пустым, кю мог бы причинить ему вред?

Чжуан Цзь

Когда оерцде рыдает о потерянном, дух радуется обретенному.

Суфийский афоризм неизвестного автера Оставляя эгоцентрическую жизнь, мы сохраняем иную, не раскрывавшуюся до сих нор жизнь, которая через духовную часть нашего существа связывает нас с божественной Перво-основой. Эта вновь обретаемая жизнь насыщеннее, чем пре-жняя: она другого, более высокого рода. Обладание ею есть освобождение в вечность, а освобождение есть высшее счас-тье. Это с необходимостью так, поскольку Брахман, единый с Атманом, это не только Бытие и Знание, но еще и Блаженство, и после Любви и Покоя конечным плодом Духа является Радость. Самоотречение болезненно, но эта боль есть одно из предварительных условий блаженства. Этот факт духовного опыта иногда не просто понять из-за языка, которым он выражается. Так, когда Христос говорит, что в Царство Небесное могут войти лишь те, кто как дети малые, мы склонны забывать (настолько трогательны образы, вызываемые этой простой фразой), что человек не может стать подобным ребенку, пока не пройдет через требующее полной отдачи испытание самоотвержения. На практике требование стать подобными маленьким детям равносильно требованию расстаться со своей жизнью. Как объясняет Трахерн в очаровательном отрывке, процитированном в разделе «Бог в мире», никто не в состоянии познать сотворенную природу во всей ее, по сути, священной красоте, не разучившись прежде всем грязным уловкам взрослых. Если смотреть через очки, вымазанные навозом личного интереса, вселенная будет выглядеть исключительно как навозная куча; и если в результате длительного ношения эти очки прирастут к глазным яблокам, процесс очистки «дверей восприятия» — по крайней мере на начальных этапах духовной жизни будет так же болезнен, как хирургическое вмешательство. Правда, позднее даже самоуничижение может быть окрашено радостью духа. Эту мысль иллюстрирует отрывок из «Ступени совериіенапва», написанной в четырнадцатом веке.

Многие люди проявляют добродетели смирения, терпения и милосердия к ближним своим только по разумению и воле к тому, при сем не ощущая духовного трепета или любви к ним, ибо часто чувствуют нерасположение, неохоту и неприязнь что-то делать. Но подстегиваемые «страхом Господним» они таки добродетельны, хотя движимы разумением и волею, а не любовью или добрым чувством к ближнему. Но когда по благодати Иисуса или в результате духовных и телесных упражнений разумение превращается в сеет, а воля в любовь, тогда эти добродетели идут от добра, и те, кто вгрызался в горькую древесную кору или в скорлупу ореха, наконец добрались до сердцевины и теперь питаются от нее. Это означает, что добродетели, которые вначале были тяжелы для практики, сейчас стали вызывать восторг и наслаждение.

УОЛТЕР Хилтон

До тех пор, пока я являюсь тем или этим, или имею то или это, я не являюсь всеми вещами и не имею их. Только когда ты станешь столь чистым, что не будешь ни являться тем или этим, ни иметь то или это, станешь ты вездесущ и, не будучи ни тем и ни этим, будешь всем.

Зюврі

Мысль, так резко подчеркнутая в этих строках Экхарта, часто обращала на себя внимание моралистов и психологов духовной жизни. Только когда мы отстранимся от забот о «я», «мне», «мое», мы сможем в действи тельности обладать миром, в котором живем. Все является нашим при условии, что мы ничто не считаем своей собственностью. Это все является не только нашим, оно также чьё угодно.

Истинная любовь - в чем ее отличие от золота и глины?

Одно обособляет, другое - служит началом пути.

Полный коммунизм возможен только в области духовных ценностей, а также, до некоторой степени, в области ценностей ума, и то при условии, что этими ценностями будут обладать люди в состоянии непривязанности и самоотстранения. Следует заметить, что определенная степень самоотрешенности является необходимым предварительным условием для создания даже чисто интеллектуальных и эстетических ценностей и наслаждения ими. Те, кто выбирает профессии художника, философа или ученого, в большинстве случаев выбирают жизнь в нищете, а также невознагражденный, тяжелый труд. Но это вовсе не единственное лишение, которому они себя подвергают. Художник, глядя на мир, должен подавить свою естественную человеческую склонность смотреть на вещи с утилитарной, эгоистической точки зрения. Подобным же образом, критически настроенный философ должен отрешиться от благоразумия и здравого смысла, а ученому-исследователю необходимо твердо бороться с искушением чрезмерного упрощения своих рассуждений и использования традиционных схем мышления: его обязанностью является чуткое вслушивание в указания таинственной Действительности. И то, что справедливо для создателей интеллектуальных и эстетических блаї. так же верно для их потребителей.

История не устает показывать нам, что подобные самоограничения далеко не пустяк. Можно вспомнить, например, умозрительно отрешившегося от себя Сократа и напиток из цикуты, которым его отблагодарили ничуть не отрешенные соотечественники. Или вспомним героические усилия Галилея и его современников, которые им пришлось предпринять, чтобы опрокинуть традиционную аристотелевскую систему представлений, и взглянем на не менее героические усилия современных исследователей, которые пытаются показать, что Вселенная — это нечто большее, чем то. что подразумевают рецепты Декарта, вознесшего до небес понятие времени. Такие добровольные лишения вознаграждаются состоянием сознания, соответствующим на более низком уровне ощущению высшего духовного счаст ья. Художнику, а ученый и философ также являются художниками, знакомо блаженство эстетичес-кого созерцания, открытия и непривязанного обладания.

Ценности интеллекта, эмоций и воображения — это реаль-ные, но не конечные ценности, и считая их самодостаточной целью, мы впадаем в идолопоклонничество. Смирения воли, желаний и действий недостаточно; необходимо также смире-ние познавания, рассуждения, чувства и воображения.

В результате Грехопадения человеческие интеллектуальные силы оказались в гораздо более плачевном состоянии, чем его животные аппетиты, и требуют для своего исправления много большего самоотвержения. Когда чьи-то воля, воображение и понимание беспрепятственно развиваются в полную силу, да к тому же видимо обогащаются «сокровищами», почерпнутыми при изучении Belles Lettres (Изящная словесность, фр., литература), то эти способности могут в такой же степени помочь бедному павшему человеку в его уподоблении Христу, как глубоко и тщательно изученное кулинарное искусство - почитателю Евангелия в духовном и практическом аспектах христианского воздержания.

Вильям Ло

Поскольку слово «культура» немецкое и пишется через «к» (Kultur, по-английски — culture), то во время Первой мировой войны было объектом насмешливого презрения. Сейчас все изменилось. В России Литература, Наука и Искусство стали лицами новой, гуманистической Троицы. Но культ культуры не ограничивается пределами Советского Союза. Ему покло-няется большинство интеллектуалов, живущих в странах ка-питалистической демократии. Умные и прожженные журна-листы, пишущие обо всем со снисходительным цинизмом людей, знающих все о Боге, человеке и вселенной и видящих насквозь всю эту абсурдную мешанину, когда речь заходит о культуре, просто выворачиваются наизнанку. С рвением и эн-тузиазмом, которые в данных обстоятельствах невыразимо комичны, они призывают нас присоединиться к их поистине религиозной патетике перед лицом «высокого искусства», представленного настенной живописью городов или архитек-турой общественных центров. Они также настаивают, что пока мистер X. продолжает писать свои несравненные романы, а мистер У. — превосходящие Кольриджа критические статьи, мир, вопреки всей очевидности, наделен смыслом.

Такая же переоценка значения культуры и вера в то, что литература и искусство являются самодостаточными целями и могут расцветать в изоляции от разумной и реалистической философии жизни, заполонили даже школы и колледжи. Среди «передовых» методистов сферы просвещения есть много людей, вероятно, думающих, что все будет в порядке, пока юношеству позволено «выражать себя», а маленьких детей поощряют к «творчеству» в художественных классах. Но, увы. пластилин и самовыражение не решат проблем образования, как не помогут и занятия трудом, кружки по интересам, классическая лшература и серия «Сто лучших книг». Приводимые ниже замечания по поводу образования были сделаны более чем два столетия назад, но и сегодня они актуальны не меньше, чем в семнадцатом веке.

Тот, кто думает, что он знает все, но не видит своего места по отношению к Богу, ангелам, людям, всем существам на земле, небесах и в аду, во времени и вечности, не знает ничего, что ему следовало бы знать.

Томас Tpaxeph

Тем не менее, некоторые предметы велись очень неудовлетворительно (в Оксфорде Британской империи). У нас никогда не было наставника, которым бы профессионально учил Счастью, хотя это - повная среди всех остальных наук. К тому же мы умли все предметы как нечто отстраненное, вместо того, чтобы отдаваться их изучению с наслаждением, мы учились, чтобы накопить знания, но не знали, для чего, и, не Обладая определенной целью, ошибались в применении их.

Томас Трахери

У Трахерна «счастье» обозначает высшее блаженство, ко-торое на практике равносильно освобождению, а то, в свою очередь, — знанию единения с Богом во всей его внутренней глубине н полноте (внешней и внутренней).

Далее приведено описание интеллектуального самоотречения, которое надлежит практиковать тем, кого прежде всего интересует постижение Божества в сокровенных глубинах души. Счастлив тот человек, который путем постоянного стирания всех образов, погружения в себя и возвышения ума к Богу, наконец, преодолел и забыл вое сии препятствия. Ибо только при помощи этих средств, опираясь на нагой, открытый и чистый интеллект и добронравие, может он внутренне иметь дело с Богом, самым чистым и простым из всех предметов. Потому следи» чтобы всякий твой внутренний труд к богу был следствием исключительно сих нагих интеллекта, добронравия и воли. Ибо труд этот в действительности не по силе ни одному органу тела или чувства, но только тому, что составляет сущность человека - вниманию и любви. Стало быть, если ты желаешь безопасного восхождения и короткого пути к достижению истинного блаженства, ум твой должен быть сосре-доточенным, желание - ревностным, а сердце и разум - неизменно чистыми. Прибавь к этому постоянное спокойствие чувств и упорядочение добрых побужде-ний сердца, постоянно направляя их ввысь. Трудись над упрощением сердца, так чтобы, будучи покоен и неподвластен любым вторгающимся извне пустым видениям, ты мог всегда твердо держаться Господа внутри себя, как если бы твоя душа уже вошла в миг вечности, всегда присутствующий сейчас, то есть обожилась. Подняться к Богу - значит войти в себя. Ибо тот, кто таким образом восходит и вхсдит, и превосходит себя, - истинно восходит к Богу. Разум должен тогда подняться над собою и вымолвить: «Тот, кто превыше всего, в чем я нуждаюсь, - выше всего, что я знаю». И тогда, оказавшись в темноте преисполненным всеобъ-емлющего блага, разум научается этому состоянию как своему обиталищу, отде-ленному от всех неприятностей, и становится привычно устремленным к высшему благу внутри. Продолжай это до тех пор, пока ты не достигнешь непреложности и не придешь к истинной жизни, которая есть Сам Бог, - где и будешь пребывать непрестанно неподвластный превратностям пространства и времени, покоясь в этой внутренней, тихой и тайной обители божественного.

Альберт Великий

Некоторые люди любят знания и познавание, как если бы они были самыми важными из вещей. Смотри, что бы знания и проникновение в суп» вещей не стали бы для тебя более любимыми, чем познаваемое, поскольку ложный есте-ственный свет любит свои знание и власть, из которых и состоит, больше, чем то, что познано. И возможно ли, чтобы этот ложный естественный свет мог постичь простую Истину, пребывающую в Боге и в истине, и при этом не лишиться своих собственных свойств, то есть не отделиться от самого себя и своих характерных признаков?

Немецкая теология

Нравственная деятельность и знание взаимно влияют друг на друга. Неэгоистичное поведение делает возможным обре-тение знания, а обретение знания открывает дороіу все новым, более далеким от эго действиям, которые, в свою очередь, уве-личивают познавательные способности. Если все идет хорошо.

а восприимчивость и послушание совершенны, это взаимодействие продолжается бесконечно. Этот процесс кратко изложен в нескольких строках Майтрайяна Упанишады. Человек пред-принимает правильные деяния (включающие, конечно, пра-вильное умиротворение и правильную медитацию), и это по-зволяет ему уловить проблеск того Я, которое лежит в основании его обособленной индивидуальности. Увидев соб-ственное «я» как Я% он становится неэгоистичным (следова-тельно, неэгоистично действует), и благодаря этой бескорыстности должен сметаться необусловленным. Это величайшая тайна, связанная с освобождением, когда через отказ от соб-ственного «я» человек прерывает сопряженность с болью и удовольствием, (иными словами, входит в состояние непривя-занности или святого безразличия) и становится абсолютным» (на языке Альберта Великого «достигает непреложности и приходіл- к истинной жизни, которая есть Сам Бог»).

Когда самоотречение совершенно, его наиболее характер-ный признак — простота.

Простое сердце будет любить вое, что есть наиболее шейного на земле: мужа или жену, родителей или ребенка, брата или друга, оставаясь при этом вое таким же цельным. Внешние вещи не будут привлекать его внимания, если только они не ведут души к Нему. Вое преувеличения и несообразности, возбуждение и фальшь покидают его так же, как на заре иочоэоют капли росы. Единственное его побуж-дение эго принести благо Господу, поэтому в нем развивается полное безразли-чие к тому, что говорят и думают другие.

Его слова и действия становятся совершенно простыми и естественными, так как все они проникнуты убеждением. Подобная христианская простота есть само совершенство внутренней жизни, поскольку Бог, Его воля и удовольствие состав-ляют ее единственную цель.

Н.Грау

А вот более подробное изложение той же темы одним из величайших мастеров психологического анализа.

В миру, когда лкади называют кого-либо простым, они, как правило, подразу-мевают глупого, невежественного, легковерного человека. Но действительная простота слишком далека от глупости, это почти возвышенность. Все хорошие люди любят ее и восторгаются ею, сознают греховность противодействия ей, наблюда-ют ее у других и знают, что она такое. И, тем не менее, они не могут ее точно определить. Я бы сказал, что простота - ато честность души, предотвращающая завышенную самооценку. Она не то же самое, что искренность, которая в значи-тельной степени добродетель смирения. Многие люди искренни, но не просты: они говорят лишь о том, что полагают истинным и не стараются изобразить что- то, чем не являются. Но они всегда думают о себе, взвешивают каждое свое слово и мысль и постоянно размышляют, сделано ли слишком много, или слишком мало. Эти люди искренни, но не просты. Им не легко с другими, как и другим с ними. Им не хватает легкости, откровенности и открытости - в общем, естественности. Мы чувствуем, что нам скорее по душе люди не столь выдающихся качеств, но зато более дружелюбные и приветливые.

Быть захваченным окружающим миром и никогда не загляд ывать внутрь себя (именно таковы слепцы, увлекаемые потоком осязаемых удовольствий) - это одна крайность, противоположная простоте. Но погруженность в себя по любому поводу, касается ли он долга перед Би им или людьми, - другая крайность, делающая человека мудрым в собственных глазах. Такой человек сдержан, высокого о себе мнения, чувствует неудобство от малейших пустяков, нарушающих его удовлетво-ренность самим собою. Подобная ложная мудрость, несмотря на всю свою серь-езность, едва ли менее пуста и глупа, чем неразумность тех, кто очертя голову бросается в мирские наслаждения. Один опьянен своим внешним окружением, другой - тем внутренним трудом, которым он, по сто представлению, занимается. Но оба они перевозбуждены, причем, последний в более плачевном состоянии, чем первый, поскольку, полагая себя мудрым (хотя это далеко от истины), он и не пытается излечиться. Действительная же простота это та juste milieu (золотая середина, фр.), равно свободная от бездумности и аффектации - когда душа настолько захвачена внешним миром, что становится неспособна к рефлексии - и от погружения о нескончаемое самосовершенствование, к которому ее толкает выоокое самомнение. Истинной простотой обладает лишь та душа, которая на своем пути не тратит времени на разборку каждого своего шага и не оглядывается постоянно назад. Такая простота, действительно, большое сокровище. Как нам достичь его? Я бы отдал вое, что имею, за него - эту драгоценную жемчужину Святого Писания.

Следовательно, первый шаг, что прдотоиг сделать душе - это отложить все внешнее и заглянуть в себя, чтобы доподлинно узнать, что вам надо. Если проде-лать это правильно и естественно, то единственным, чего будет в избытке, это мудрого себялюбия, взыскующего избавления от опьянения внешним миром.

Следующий шаг к созерцанию эго следует добавить созерц ание Бога, перед которым душа испытывает страх. Это уже приближение к действительной мудро-сти, но слабенькое, ибо душа вое еще в значительной степени поглощена собой: она не удовлетворена боязнью Бога, она хочет быть уверена, что страшится Его, но боится, что на самом деле вовсе не страшится Его, двюаясь тем самым по замкнутому кругу самоосознания. Такое беспокойное блуждание вокруг эго очень далеко от умиротворения и свободы настоящей любви, но все это впереди; пока

же душе необходимо пройти через время испытаний, поскольку, даже если ее внезапно погрузить в состояние покоя; она растеряется, не зная, что с ним делать.

Третий же шаг будет заключаться в том, что, отойдя от непрерывного само-созерцания, душа вместо этого начнет размышлять о Боге, постепенно забывая себя в Нем. Она заполняется Им и прекращает питаться собой. Эта душа уже не слепа к собственным ошибкам и не безразлична к ним: больше, чем когда бы то ни было, она осознает их. Усиливающийся внутренний свет вое четче выявляет их, но такое знание себя всегда исходит от Бога, а потому оно не беспокойно и не тягостно.

Фвнелон Насколько же это проницательно и утонченно! Одним из самых удивительных (вероятно, потому, что одним из самых необоснованных) элементов тщеславия двадцатого века является представление, что до Фрейда о психологии никто ничего не знал. Однако действительное положение дел таково, что большинство современных психологов понимают человеческое существо намного хуже, чем их выдающиеся предшественники. Фснслои и Ларошфуко знали всс о поверхностной рационализации глубинных неблаговидных мотивов подсознания и были прекрасно осведомлены о том, что сексуальность и стремление к власти слишком часто являются основными движущими силами, скрывающимися иод маской (persona) вежливости. Макиавегтии ряягтичал — прямо таки как Парето с его «резидуальным» и «деривационным» — между действительными эгоистическими мотивами политических действии н фантастическими теориями, принципами и идеями, в терми-нах которых эти действия объясняются легковерной общественности. Наряду с Буддой и св. Автустином Паскаль также был реалистом относительно человеческой добродетели и рациональности и не имел никаких заблуждений на этот счет. Всем им —даже Макиавелли, даже Ларошфуко — были известны тс факты, которые психологи двадцатого века предпочитают игнорировать. Например, факт тройственности человеческой природы, включающей не только душу и тело, но и дух; факт, что мы живем в пограничной области между двумя мирами — временным и вечным, физически-витально-челове- ческим и божественным; факт, что, будучи ничем сам по себе, человек есть «ничто, окруженное Богом, прозябающее в Боге, способное воспринять Боrd и наполниться Богом, ссли того пожелает».

Христианская простота, о которой пишут Гроу и Фенслон, есть та же добродетель, что была гак по сердцу Jlao Цзы и его последователям. Согласно этим китайским мудрецам человеческие грехи и общественные неурядицы определяются тем, что люди отделились от своего божественного начала и живут по своей воле и представлениям, а не в соответствии с Дао (Великим Путем, Логосом, Природой Вещей), проявляющемся на всех уровнях: от физического к животному и ментальному, до духовного. Просветление наступает, когда мы оставляем своеволие и становимся восприимчивыми к работе Дао в окружающем нас мире, а также в наших телах, душах, духе. Иногда даосские философы пишут так, как если бы были последователями благородного натурализма Руссо, и (поскольку они все- таки были китайцами и, следовательно, более интересовались конкретными практическими проблемами, чем отвлеченным теоретизированием) очень любят расписывать методики, пользуясь которыми правители могли бы уменьшить сложность устроения цивилизации и оградить своих подопечных от разлагающего воздействия созданных человеком и, следовательно, уводящих от Дао условностей мышления, чувства и действия.

Но правители, собирающиеся донести это до масс, должны прежде всего быть мудрыми сами, а чтобы стать мудрецом, необходимо избавиться от закостенелости, присущей не- перерожденной взрослости, и снова стать подобным ребенку. Ибо подлинно живет лишь то, что податливо и восприимчиво. Только то, что ко всему приспосабливается и стремится к основам, — не как несокрушимая скала, а как вода, превращающая в песок горы — победит и переживет все. Такая простота и спонтанность истинной мудрости есть результат самоотречения — умерщвления воли и — путем умиротворения и медитации — разума. Только достигший высшей собранности живописец может возвратиться, на высшем уровне, к не-посредственности ребенка, впервые взявшего в руки кисть. Ничто так не сложно, как быть простым.

Могу ли я спросить, - сказал Йен Ху, - в чем состоит воздержание сердца?

Культивируй единство, - ответил Конфуций. - Ты слушаешь обычно не ушами, а умом, даже не умом, а всей душой. Но попробуй слушать только ушами, останови работу ума Тогда душа перейдет в отрицательное существование, пассивно реагируя на внешние ситалы. В этом то отрицательном существовании только и может пребывать Дао. Эго отрицательное состояние и есть воздержание сердца.

В таком случае препятствием к использованию этого метода, - сказал Йен Ху, - является моя собственная индивидуальность. Если бы я смог воспользоваться этим методом, то индивидуальность бы растворилась. Это ли ш подразумеваешь под отрицательным состоянием?

Именно так, - ответил мастер. - Вот что я еще тебе скажу. Если тебе удастся войти в царство этого князя (плохого правителя, деятельность которого йен Ху намеревался подвергнуть реформам), не затрагивая его самолюбия, радуясь, если он прислушается к тебе, и не обращая внимания, если нет, не занимаясь наукой или снадобьями, а просто живя там в состоянии полного безразличия, ты будешь близок к цели... Посмотри в окно. Через него пустая комната оживляется пейзажем; но сам пейзаж остается снаружи. Так же ты можешь пользоваться глазами и ушами для проникновения внутрь, но отсекая всю «мудрость» (имеются в виду ходячие и прописные истины) от своего ума. Таков метод для преобразования всего созданного.

ЧжуанЦэы

В этом контексте самоотречение может рассматриваться как процесс обучения реагировать на события «необученно», — в гармонии с Дао, Таковостыо, Волей Божьей. Тот, кто добился восприимчивости к божественной Природе Вещей; тот, кто реагирует на обстоятельства не в соответствии со своими симпатиями и антипатиями, а с любовью, позволяющей самопроизвольно делать то, что «хочется»; тот, кто, положив руку на сердце, может сказать: «Не я, но Бог во мне», — такие люди приравниваются представителями Всевечной Философии к ребенку, глупцу и простаку, иногда даже, как в следующем отрывке, к пьянице.

Пьяный человек, упав с телеги, возможно, и пострадает, но не разобьется насмерть. Его кости такие же, как и у других людей, но реакция на несчастный случай совершенно иная. Его дух защищен, он не осознает ни езды на телеге, ни падения с нее. Идеи жизни, смерти, страха и тому подобного не затрагивают его сердца. Поэтому он не страдает от соприкосновения с внешней действительное- тью. ЕСЛИ подобная безопасность обретается от вина, то насколько же сильной она станет, если будет получена от Бога?

ЧжуанЦзь

После долгого ученичества и напряженной работы художник обретает естественную непринужденность и совершенное мастерство. Понимая, что не сможет ничего создать преднамеренно, используя, так сказать, верхние слои своего сознания, он смиренно подчиняется водительству «вдохновения», и, зная, что посредник, которому он вручает свою работу, имеет собственную природу, которую невозможно ни проигнорировать, ни грубо перешагнуть, художник делает себя его покорным слугой и на этом пути достигает совершенной свободы выражения. Но умение жить —тоже искусство, и человек, стремящийся стать совершенным мастером искусства жизни, должен следовать на всех уровнях своего бытия тому же пути, на котором и художник, и скульптор достигают совершенства (пусть узкого) в своем деле.

Повар правиїеля Ху раэдрпывап тушу быка. Каждое движение ножа, плеч, ног, звук быстро разрезаемого мяса и чмоканье вонзающегося топора были удивительно гармоничны, слоено ритм танца тутовой рощи соединился с аккордами Чин Lily.

Хорошо! - воскликнул правитель. - Ты настоящий масіер.

Господин, - сказал повар, - я посвятил себя Дао, а это больше, чем искусство мясника. Когд а я приступил к разделке, то сначала я видел перед собой просто целую тушу. После трех лет работы я перестал воспринимать тушу целиком. Теперь же я работаю душой, а не глазами. Когда ощущения мне говорили одно, а душа советовала другое, я обращался к вечному началу. В работе я стараюсь следовать тем впадинкам и полостям, которые должны быть у животного в соответствии с природной конституцией. Я не пытаюсь резать через суставы или, тем более, через крупные кости.

Хороший повар меняет свой топор раз в году, потому что он режет, обычный повар - раз в месяц, потому что разрубает; я работаю своим топором девяїнадцать лет. И хотя за это время я разрубил много тысяч быков, лезвие моего топора так же остро, как будто его только наточили. Дело в том, что между суставами всегда есть пустоты, и если лезвие топора тонко, его нужно только ввести в такую щель, после чего она раздвигается и открывает место для входа и самого топора. Так мне удается в течение дешннадцэти лет сохранить свой топор совершенно острым. Когда же встречается жесткая часть, которая поддается с трудом, я - весь внимание: фиксирую взгляд на этом yeme, приостанавливаю движение, прикла-дываю лезвие и мягко жму, пока со звуком до она не раскрошится как комок земли. После чего вынимаю лезвие, встаю и смотрю, что получилось. Далее остается только вытереть топор и убрать его.

- Браво! - вскричал правитель. - От повара я узнал, как мне жить!

Чжувн Цзь На первых семи ступенях своего Восьмеричного Пути Будда описывает условия, которые должны быть выполнены каждым, кто хочет прийти к правильному созерцанию, составляющему восьмую и последнюю ступень. Выполнение этих условий предусматривает испытание всеобъемлющим самоотречением — отречением от интеллекта и воли, стремлений и чувств, мышления, речи, деяний и, наконец, от способов добывания средств к существованию. Некоторые профессии в той или иной степени несовместимы с достижением человеком его конечной цели, но есть и такие способы зарабатывания на жизнь, которые причиняют столько физического и, шавным образом, морального, интеллектуального и духовного вреда, что, даже если бы их было можно практиковать в состоянии непривязанности духа, (что, вообще говоря, невозможно), их все-таки следовало бы обходить стороной, причем, не только тем, кто посвятил себя освобождению, но и всем остальным. Представители Вечной Философии не ограничиваются избеганием и запретом практики таких криминальных занятий, как содержание публичных домов, подлог, рэкет и т.д., они также избегают сами и предостерегают других от некоторых видов бизнеса, обычно считающихся вполне законными. Так, в большинстве буддийских обществ, в отличие от современного христианского мира, производство оружия, спиртных напитков, оптовые поставки мяса вовсе не считались заслуживающими общественного признания в виде благосостояния, аристократического титула или политического влияния. Такие способы зарабатывания денег порицались, поскольку считались серьезным препятствием для дост ижения просветления и освобождения, возникающим не только перед лицами указанных профессий, но и для всего сообщества, в котором такие занятия имеют место. Аналогичным образом, в средневековой Европе христианам было запрещено зарабатывать на жизнь ростов-щичеством или скупкой всех запасов какого-либо товара для последующей его перепродажи. Как показал Тоуни и другие, только после Реформации стрижка купонов, ростовщичество, игра на фондовой и товарной бирже стали уважаемым делом, получившим одобрение клира.

Для квакеров служба в армии была и до сих пор является неправильным образом жизни: по их представлениям война носит антихристианский характер, и не потому, что вызывает страдания, а оттого, что возбуждает ненависть, поощряет обман и жестокость, заражает целые общества злобой, страхом, гордыней и немилосердием. Такие эмоции заслоняют Внутренний Свет и поэтому войны, благодаря которым они зарождаются и расцветают, должны рассматриваться — вне зависимости от их непосредственного политического результата как крестовые походы, направленные на погружение мира в духовную темноту.

Как показала практика, составлять подробные правила правильного образа жизни рискованно. Рискованно потому, что большинство людей не видит основания вести себя слишком благопристойно и, поэтому отвечает на введение слишком жесткого кодекса или лицемерием, или скрьггым противодействием. Поэтому христианская традиция различает предписания, относящиеся ко всем и каждому, и пожелания совершенства, адресованные исключительно тем, кто испытывает стремление к полному отречению от «мира». В предписания включается обычный моральный кодекс и требование любить Бога всем своим сердцем, крепостью и душой, а также своего ближнего, как самого себя. Некоторые из тех, кго прилагает значительные усилия, чтобы чистосердечно исполнять этот последний величайший принцип, находят, что это возможно, лишь если следовать также и церковным пожеланиям, порвав все связи с миром. Гем не менее, достижение згою «совершенства», представляющего собой освобождение для единения с Богом, возможно для мужчин и женщин без прерывания брачных уз и без раздачи всего имущества нищим.

Буквальная нищета (отсутствие денег) ни в коей мере не является обязательно и эмоциональной нищетой (безразличием к деньгам). Один может бьпъ беден, но безнадежно озабочен тем, что на деньги можно купить, полон вожделения, зависти и сетования на свою горькую судьбу; другой — иметь деньги, но быть непривязанным к ним., а также к тем вещам, возможностям и привилегиям, которые они представляют. Евангельская нищета — это сочетание нищеты буквальной и эмоциональной, но истинная нищета духа доступна даже тем, кто отнюдь не нищ в буквальном смысле. Отсюда становится ясно, что проблемы правильного образа жизни в той степени, в которой они лежат вне «юрисдикции» общепринятых норм морали, очень индивидуальны. Форма проявления любой ин-дивидуальной проблемы и способ ее правильного решения зависят от уровня образования, моральной утонченности и духовной интуиции, достигнутых индивидуумом. По этой причине невозможна формулировка каких-либо универсально приемлемых правил, разве что в наиболее общем виде. «Вот мои три сокровища, — говорит Лао Цзы,—берегите их и следуйте им! Первое — сострадание, второе — скромность, третье — не считать себя центром земли». А когда к Иисусу обратился незнакомец и попросил стать судьей между ним и его братом в вопросе о наследстве, Иисус отказался (поскольку он не был знаком с обстоятельствами) решать этот спор, ограничившись общим предостережением против зависти.

Однажды Га-Сан так поучал своих последователей: «Тот, кто выступает против убийства и кто хочет уберечь жизни всех чувствующих существ, прав. Нужно защищать даже животных и насекомых. Но что вы скажете о людях, убивакэдю время, о тех, кто проматывает богатство, и тех, кто разваливает экономику страны? Не следует закрывать на это глаза. А как насчет тех, го проповедует, не будучи просветленным? Ведь такие убивают буддизм...»

Из *Стз одной истории дзэн»

Однажды благородный Ибрагим, восседая на троне,

Услыхал шум и крики, что с крыши неслись

Дворцовой, и тяжелые шаги по ней.

«Кто ж так топает?» - помыслил почтенный. «Кто там ходит?» - он крикнул в окошко.

Отвечали смущенные стражники, главы склоня:

«Это мы. Ходим по кругу и ищем».

Ибрагим вопрошал: «Чего ищете вы?»

«Наших верблюдов» - таков был ответ.

•Кто же ищет верблюдов на крыше?» - спросил он.

«Твоему примеру мы следуем. - они отвечали. -

Ты ведь тоже обрестъ союз с Богом желаешь, сидя на троне».

ДтапетмРут - Из всех социальных, моральных и духовных проблем наиболее острой, хронической и трудноразрешимой является проблема власти. Жажда власти не является телесным пороком и, следовательно, не подвержена усталости и пресыщению — физиологическим ограничениям, сдерживающим обжорство, неумеренность в спиртном и похоть. Усиливаясь после каждо- I о своего удовлетворения, аппетит к власти может сохраняться бесконечно долго, не прерываясь переутомлением или заболеваниями. Более того, природа общества такова, что чем выше человек взбирается по лестнице политической, экономической или религиозной иерархии, тем большими становятся его возможности властвования. Восхождение по ступеням иерархии, как правило, медленный процесс, и амбициозная личность редко достигает цели, пока не доживет до «солидно-го» возраста. А чем старше становится такой властолюбец, гем больше он находит оправданий опутывающему его пороку, тем чаще возникают искушения власти и тем они притягательнее. В этом аспекте его ситуация коренным образом отличается от ситуации развратника. Последний, возможно, никогда бы добровольно не оставил своего греха, но по мере старения чувствует, что порок покидает его; первый же сам ни за что не оставит своей страсти, и она сама не отпускает его. Вместо того, чтобы дать властолюбцу благотворную передышку от его пагубного пристрастия, пожилой возрасг, похоже, усиливает его, предоставляя возможности для воплощения все более грандиозных и эффектных его замыслов. Вот почему Эк тон говорит: «Все великие дурны». Можем ли мы после этого удивляться, если политические акции, предпринимаемые в большинстве случаев не для общественного блага, а исключительно или главным образом для удовлетворения амбиций обуреваемых властью дурных людей, так часто заканчиваются либо выставлением их на посмешище, либо большой бедой.

«Letat с'est тоі» («Государство — это я», фр.), — говорит тиран. И это справедливо, конечно, не только для автократа, находящегося на вершине пирамиды, но и для всех представителей управляющего меньшинства, через которых он руководит и которые, в действительности, являются реальными правителями государства. Более того, до тех пор, пока политика, удовлетворяющая властные устремления правящего класса, имеет место, и пока плата за успех не слишком велика, даже управляемые массы испытывают ощущение, что государство— это они: огромная и удивительная проекция незначительных индивидуальных эго. И маленький человек может удовлетворять свою жажду власти компенсаторно — через деятельность империалистического государства в точности так же, как большой человек; разница между ними чисто количественная, а не качественная.

Еще никто не придумал абсолютно надежного метода, чтобы контролировать политические проявления властолюбия. Поскольку власгь по своей внутренней сути имеет тенденцию к неограниченному расширению, она не может быть ограничена ничем иначе, как столкновением с другой властью. Поэтому любое общество, ценящее свободу (понимая под этим власть закона, а не классовых интересов или декретов главы государства), должно следить за соблюдением принципа разделения властей. Национальное единство означает порабощение нации одним человеком и поддерживающей его олигархией. Необходимым условием свободы является организованное выражение различных интересов и поддержание баланса между ними. Самая лояльная позиция по отношению к верховному руководителю страны — это лояльная оппозиция, поскольку она охватывает наиболее полезную часть любого свободолюбивого общества. Кроме того, такое стремление к власти феномен чисто ментальный и потому ненасыщаемый, как и не уменьшающийся с возрастом. Ни одно общество, ценящее свободу, не может позволить своим правителям находиться у власти длительное время. Картезианский Орден, который «никогда не реформировался, поскольку никогда не деформировался», сохранил свой иммунитет к разложению благодаря тому, что его аббаты избирались сроком всего лишь на один год. В античном Риме количество властных полномочии высших должностных лиц было обратно пропорционально продолжительности их пребывания в составе магистрата. Такие правила, ограничивающие властные устремления, очень легко сформулировать, но крайне тяжело, как показывает история, осуществить на практике. Это стало особенно сложным в настоящее время, когда освященная веками политическая структура сказалась сданной в архив ускорением технологического прогресса, а принцип спасительного разделения потребовалось воплотить в новых, более соответствующих времени институтах.

Актон, просвещенный католический историк, придерживался мнения, что все великие дурны. Персидский поэт и мистик Руми тоже считал, что искать союза с Богом, находясь на троне, — предприятие едва ли более осмысленное, чем поиски верблюда среди дымоходных труб. Чуть более оптимистическая нота звучит у св. Франциск С&тъский, мнение которого по этому вопросу -записал его ученик, подражающий Босвсллу, молодой епископ Белл и некий.

Отец мой, - спросил я однажды. - Как возможно для тех. кто занимает высокие посты по службе, практиковать добродетель подчинения?

У них есть большие и лучшие возможности для этого, чем у подчиненных, - ответил Франсуа де Саль. Поскольку я не понял этого ответа, он продолжал, - Те, кому приходится подчиняться, обычно имеют только одного начальника... Те же, кто управляет сам, имеют более широкое поле подчинения, даже если руководят, поскольку, если они будут помнить, что это Бог возвысил их над людьми и дал им право управлять, то они будут пользоваться этим правом, подчиняясь Господу, и таким образом, даже управляя, они будут подчиняться. Более того, не суицествует такой высокой должности, которая не позволила бы подчиниться духовному наставнику в вопросах совести и души. Но есть и еще более высокий аспект подчинения, к которому могут стремиться все вышестоящие - это то, на что намекает се. Павел, когда говорит: «Ибо будучи свободен от всех, я всем поработил себя» [1 Кор. IX, 19]. Путем такого всеобщего подчинения каждому, мы становимся «всякой вещью для всякого* и, служа каждому во имя Нашего Господа, почитаем всех нашими руководителями.

Я часто наблюдал, как в соответствии с этим правилом Франциск Сальсжий обращался с каждым посетителем, даже с самым незначительным, как если бы этот посетитель был много выше его - никогда никого не отвергая, никогда не отказывая в беседе, никогда не проявляя ни малейшего признака усталости, нетерпения или раздражения, как бы ни был проситель назойлив или не ко времени. А тем, кто его спрашивал, почему он так тратт свое время, он неизменно отвечал: - На вое воля Божья; этого Он требует от меня, о чем же я могу еще просить? Пока я поступаю так, от меня ничего более не требуется. Божественная святая воля есть центр, из которого все мы должны исходить; все остальное - от утомления или возбуждения.

Жан Пьер Камю

Итак, мы видим, что и великий человек может быть хорошим — хорошим настолько, чтобы стремиться к знанию единения с божественной Первоосновой — при условии, что, используя власть, он руководствуется следующими двумя соображениями. Во-первых, он должен отказаться от любых личных привилегий и преимуществ, которые дает обладание властью, и исполниться терпения и сосредоточенности, без которых невозможна любовь ни к человеку, ни к Богу. Во-вто- рых, он должен понимать, что дарованное случаем обладание временной властью не дает духовного влияния, которым обладают только провидцы — неважно, живые или мертвые — сумевшие узреть непосредственную Природу Вещей. Общество, политический вождь которого настолько сумасброден, чтобы верить, что он пророк, обречено на уничтожение. Жиз-неспособно же то общество, в котором подготовленные к ви-дению указывают другим ориентиры пути, а профессиональ-ные управленцы уважают провидцев и прислушиваются к их советам. По крайней мере в теории все это хорошо понимали в Ин-дии и — до времен Реформации — в Европе, где «не существо-вало такой высокой должности, которая не позволила бы подчиниться духовному наставнику в том, что касается совести и души». К сожалению, церковь стала стремиться к освоению обоих миров, добиваясь и духовной власти и власти времен-ной, осуществляемой либо напрямую, либо под сенью монаршего трона. Но верховенство в духовных вопросах может при-надлежать только тем, кто абсолютно бескорыстен и чьи мотивы вне всяких подозрений. Церковная организация может называть себя мистическим телом Христовым; но если ее пре-латы являются рабовладельцами или стоят во главе государства, как было в прошлом, или если такая организация является владельцем крупного капитала, как в наши дни, то никакой самый возвышенный титул не скроет того факта, что когда ей приходится вершить правосудие, она делает это как любая заинтересованная сторона, преследующая свои полити-ческие или экономические интересы. Хотя в делах, непосред-ственно не касающихся временной власти церковного сообщества, отдельные священники могут показать и действительно показывают себя совершенно бескорыстными и, следователь-но, могут обрести и действительно обретают подлинный духовный авторитет. Яркий пример — Филиппо Нери. Совсем не обладая какой-либо мирской властью, он сказывал огромное воздействие на Европу шестнадцатого века. Если бы не его влияние, еще не известно, увенчались ли бы успехом усилия Трент- ского Собора по реформированию Римской Церкви.

Сколько же людей в наши дни смогли выполнить или хотя бы приблизиться к выполнению необходимых условий, дела-ющих власть безопасной как для управляющих, так и для уп-равляемых? Очевидно, очень немного. Если не брать святых, проблема власти в конечном итоге не разрешима. Поскольку истинное самоуправление возможно только в очень небольших группах, то общества в масштабе нации или сообщества наций всегда управляются олигархическим меньшинством, члены которого приходят к власти потому, что они рвутся к ней. А это значит, что проблема власти будет всегда злобод-невной и приносить неприятности, поскольку решить ее мо-гут лишь люди, подобные св. Франциску Сальскому. Это, в свою очередь, означает, что мы не можем надеяться на появление в будущем крупномасштабных сообществ, которые на-много превосходили бы общества прошлого в недолговечные периоды их расцвета.