ПРОТИВОРЕЧИЯ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

В современном мире мы сталкиваемся с двумя противоположными по своей направленности процессами — с усилением гомогенизации социальной и культурной жизни и одновременно с усилением ее гетерогенности.

Когда говорят о глобализации, имеют в виду прежде всего всемирный (планетарный) масштаб движения капитала, отрывающегося от локальных контекстов и приобретшего транснациональную форму. Тем самым имеют в виду то, что социальные отношения, овеществленные в капитале, обрели глобальную протяженность, вышли за границы национального государства, потеснили и ограничили суверенитет, права и обязанности государственных институтов и относительно безопасности граждан, и относительно их занятости, и относительно их зарплаты. Глобализация предполагает и базируется на ослаблении государства, на освобождении экономики от вмешательства государства, от политического контроля в любой форме. Если в классический период капитализма национальное государство было связано с определенной территорией, принимало на себя часть издержек производства, выступало гарантом для монополий устойчивости их прибыли, выступало вместе с корпорациями и компаниями за ограничение возможностей трудящихся защищать свои интересы и за перераспределение прибыли для смягчения недовольства трудящихся, выступало субъектом международных отношений, то в современной глобализации государство превращается в одну из служб безопасности транснациональных корпораций и надгосудар- ственных организаций. Его задача ограничивается принятием и осуществлением «сбалансированного бюджета», в который должны быть вписаны и социальные расходы, т.

Глобализация и локализация — эти два противоречивых и взаимодополняющих процесса составляют две стороны одного процесса. Для того, чтобы подчеркнуть их взаимосвязь, Роланд Робертсон предложил термин «глокализация» .

В качестве антитезы процессу глобализации возникают и усиливаются тенденции к национализму, который нередко превращается в фундаментализм, стремящийся во имя традиционных религиозных ценностей повернуть движение общества вспять. Национализм по сути дела является возмещением нарушенного в процессах глобализации баланса интересов и сфер деятельности национального государства и наднациональных институций. Умаление национального государства, его прерогатив и суверенитета, которое связано с процессами глобализации, вызывает к жизни обострение национальных чувств и самосознания, находящих свою реализацию в практике национальных движений и в тенденции к национализации корпораций, которые уже стали транснациональными.

Глобализация, как создание единых экономических, информационных и социально-политических пространств, превращает весь мир в поле деятельности людей.

к углубляющемуся разрыву между богатыми и бедными странами';

к подрыву ценности социальной справедливости;

к формированию экстерриториальных бизнес-элит , экономическая и социальная власть которых простирается далеко за пределы национального государства: из «хозяйствующих субъектов» они давно уже превратились в субъектов власти, правда, анонимной и не тяготеющей к публичности и к открытости, но все же пронизывающей все области социальной жизни. Способ жизни экстерриториальных элит кардинально изменился за последние десятилетия. Бизнес- элита окружила себя службой охраны, огородила свои поместья, изолировала себя в новых поселках и кварталах, напоминающих скорее гетто, чем городские поселения, закупила загородные дворцы, дома-виллы в различных странах, которые являются скорее «запасными зонами», чем собственно жильем. Экстерриториальность современных элит весьма напоминает тот процесс, с которого началось развитие капитализма в Англии и который получил название «огораживание», — процесс новой локализации бизнес-элит.

Нарастает пространственная сегрегация не только бизнес-элиты и менеджеров, составляющих меньшинство населения, но и других групп, образующих большинство населения, которые пространственно обособляются и насильственно изолируются в узком локальном пространстве, не имея средств для своей мобильности. Ликвидация въездных виз, характерная, например, для стран Евросоюза, сопровождается усилением иммиграционного контроля, принятием жестких законов об иммиграции и регистрации эмигрантов, практикой насильственного и безжалостного выселения нежелательных иностранцев и вынужденных переселенцев из развитых стран , введением новых запретительных барьеров на пути свободного перемещения людей. Итак, с одной стороны, немногочисленная мобильная и экстерриториальная «властвующая элита», а с другой — насильственно локализованное большинство населения, коммуникация между группами которого резко сужена и редуцирована до общения со средствами массовой информации.

Для современного мира характерен разрыв между экстерриториальностью мобильных экономических, финансовых, управленческих элит, для которых пространство открыто и предоставляет все возможности для их мобильности, с одной стороны, и локализацией и даже архаической сегментацией пространства выживания и действий масс, с другой. К этому добавляется и поляризация социального времени, которое предстает для элит как интенсивно переживаемое, напряженное, качественно разнородное, а для масс — экстенсивным, однородным, сведенным к абстрактному количеству. Именно из-за разрыва пространственных и временных структур дифференцированных групп и возникают тенденции к гальванизации ценностей культуры традиционного типа, присущей ей сакрализации определенных мест, возрождения общинных и религиозных праздников и т. д. Расчленение пространства и времени внутри традиционных культур разбивает единый «хронотоп» на сакральные и профанные места и моменты, придавая решающее значение обрядам инициации, свадеб, похорон и других моментов, важных в жизни человека и связующих ее с трансцендентным миром смыслов. «Восстановление» таких сакральных обрядов в наше время свидетельствует о том, что среди социальных групп существуют и нередко крепнут настроения резиньяции, тяги к уже утраченному времени, стремление возвратиться к тем временам, которые уже прошли и которые уже не вернуть. Эти же социально-психологические настроения являются истоком размежевания между мирком обыденности и повседневности и открывающимся громадным миром, где доминирует рациональность и конструктивизм.

Жизнь в ситуациях риска и неопределенности кардинальным образом трансформирует сознание личности и способы ее самоидентификации. Возникает востребованность нового типа личности — личности активной, инициативной, не чурающейся самостоятельных решений и поведения в рамках свободного принятого решения. Нельзя сказать, что этот тип личности становится массовым (возможно, что по своей частоте он присущ одному человеку из десяти тысяч), но он адекватен новым условиям жизни, формирует себя и окружающую среду, выбирает те социально-психологические приоритеты, которые становятся доминирующими при расширении сфер риска, при увеличении их разнообразия и повышении степени риска. Конечно, большая часть населения бежит от риска, от принятия самостоятельных решений, от свободного выбора, стремясь раствориться в толще упорядоченных и высоко рационализированных социальных практик, общепризнанных и ставших рутинными образцов деятельности. Но все же часть населения, пусть и ничтожная, формирует новые образцы жизнедеятельности, ориентирует себя на жизнь в условиях неопределенности, когда невозможно рассчитать все последствия принятого решения и своей деятельности, в которой можно столкнуться не просто с конкурентом, а с неожиданным результатом взаимодействия на рынке товаров и знания — можно получить негативный результат исследования или «прогореть» со своим товаром или проектом.

Возникает новый тип личности, которая не просто живет и действует в ситуациях, где действия движимы многообразными ценностными предпочтениями и ориентациями, но она вынуждена принимать быстрые решения в условиях этого многообразия, рефлексивно и толерантно относиться к нему и культивировать в себе ориентацию на поиск, принятие решения и действия в ситуациях экстремального риска.

Идентичность личности все более понимается не как итог, а как процесс идентификациикак непрестанный поиск своего Я, осуществляющееся в актах проектирования себя, в рефлексии своих переживаний, поступков и событий, увязываемых в личную биографическую траекторию. Идентификация личности оказывается процессом, для которого характерен не просто выбор из многообразия ценностей своего стиля жизни, сколько забота о самореализации. Именно в самореализации, а не в Боге, не в государстве, не в партии и не в нации личность усматривает исток идентификации, которая стала личностно конструируемой, а не данной естественно или социально.

В переходные периоды, а именно такого рода период мир переживает в наши дни — перехода к глобализирующимся обществам, неизмеримо возрастает роль личности как единственного гаранта социальных изменений. Личность вынуждена искать не референтные группы для своей идентификации, а «самореферентное определение». Эталон идентификации она ищет в самой себе, в своей самореализации. Поэтому столь важна роль самонаблюдения, саморегуляции и рефлексивного самоотчета в актах самореализации личности.

Вместе с тем возрастает стремление дисциплинировать личность, подчинить ее механизмам внешнего наблюдения и контроля. Если для классического капитализма адекватной является модель «Паноптикона», предложенная Фуко, — всевидящего ока начальства, осуществляющего контроль за поведением граждан по единому образцу и насаждающего угрозой наказаний дисциплину, то в условиях глобализации более адекватной является модель «Синоптикона», созданная Т. Матиссеном, в которой уже нет асимметричности наблюдения, когда меньшинство наблюдает за большинством. Здесь уже налицо добровольная передача сведений о себе кредитным, правовым, страховым компаниям, которые хранят эту информацию и осуществляют контроль за тем, достоин ли тот или иной человек «кредита доверия» или нет, имеет ли он право выбора или нет. К этому добавляется и власть средств массовой коммуникации, которые все более и более становятся экстерриториальными, весьма далеки от провозглашаемой ими интерактивности и ориентированы на стандартизацию мнений и вкусов публики, на ликвидацию различий во вкусах, суждениях и оценках людей, не приемля ни разнообразия, ни свободы выбора, ни свободы действия. Речь идет не столько о вестернизации быта, ценностей и норм повседневной жизни, а тем более об американизации условий жизни многих стран, о чем любят говорить антиглобалисты, сколько о новых механизмах и институциях осуществления власти, механизмах и институциях анонимных и безличных, пронизывающих все области социальной и культурной жизни.

Противоречивы и процессы глобализации социально-политической жизни.

В современной политологии существуют различные модели «транснационализации демократии» В одних из них делается акцент на региональном своеобразии, в других — на росте международных институтов, на транснациональной конвергенции политических преобразований в различных странах, на формировании международных режимов, выступающих катализаторами сотрудничества, носителем авторитета власти, важнейшим механизмом обучения и одним из агентов перестройки внутренних политических режимов. Сам контекст обращения к понятию «транснационализация демократии» подразумевает, что развитие политической демократии предстает как один из аспектов глобализации. Следует обратить внимание и на то, как фиксируются и анализируются факторы воздействия международных институтов на внутреннюю политическую жизнь. Среди этих факторов особо следует отметить контроль, диффузию, сознательное использование принуждения путем установления особых условий со стороны международных организаций и, наконец, взаимодействие между международным процессом и внутренними политическими группами, которое должно порождать движение в сторону демократии снизу. Однако последнее десятилетие (и прежде всего события в Сербии, Афганистане и Ираке) показало, что к важнейшим факторам воздействия международных организаций на внутреннюю политическую жизнь принадлежат инициатива и действия или организации-гегемона, или державы-гегемона (в данных случаях НАТО и США). Транснационализация демократии обернулась насильственным внедрением демократии, а все «транзитологические модели», исходящие из спонтанного генезиса демократии снизу в странах с иными политическими режимами, обернулись сотрудничеством в рамках гегемонии одной организации или одной страны, перестройкой их политической жизни по западному образцу.

Глобализация коснулась и «теневых практик» — «теневой экономики», международных преступных групп, финансовых спекуляций, «отмывания денег», по-лученных благодаря производству и распространению наркотиков, проституции и т. д. Преступность, работорговля, наркотрафик приобрели международные масштабы. В качестве ответов на вызовы организованных преступных групп формируются новые международные организации, ведущие борьбу с преступностью, ищутся пути взаимного сотрудничества между национальными организациями, ведущими борьбу с преступностью, корректируется и коррелируется национальное законодательство (уголовное право, уголовно-процессуальное право и проч.). Конечно, еще далеко до создания единой и глобальной парадигмы в юриспруденции, которая была бы связана с выдвижением универсальных прав и обязанностей всех граждан Земли, общих правовых стандартов, легитимно признанных и социально приемлемых для всех стран. Да и никто не ставит перед собой такую утопическую по своей сути задачу. Но сближение государственно-национальных правовых систем, регулирующих девиантное поведение человека, а тем более систем и институций уголовного наказания, — дело весьма актуальное.

Я уже отмечал, что процессы глобализации связаны с интенсификацией всех процессов, с их убыстрением, с быстрыми темпами изменений. В чем истоки ускорения темпов глобализирующихся процессов? Среди этих факторов следует отметить прежде всего отделение социальных отношений от ограничения локальными и региональными практическими контекстами. Это не просто расширение пространства развертывания капитала, но и создание новых условий, в частности, отделения социальных институций (прежде всего транснациональных и международных) от национально-государственных и территориальных границ.

Немаловажную роль в интенсификации социальных изменений играет научно-технический комплекс, благодаря которому знание обладает объективной значимостью, т. е. не зависит от личности его создателя и пользователя, реализуется в технических инновациях и нововведениях, ориентировано технологически, на приложение в создаваемых средствах производства, инструментарии и приборах. Во всех областях научного знания — от философии до физики, от психологии до правоведения возрастает удельный вес технологической компоненты: в философии — роль методологии, в социологии — значимость осмысления социальных изменений и социальной инженерии, в психологии — психотерапевтических практик и культивирования самосознания личности, в праве — механизмов правового регулирования социального поведения личности.

Рефлексивность научного знания, то есть ориентация науки на понимание природного и социального мира, его процессов и изменений, всегда считалась важнейшей особенностью научного знания. В классический период модерна рефлексивность знания считалась основой контроля над социальными процессами и изменениями. Именно с наукой связывался быстрый рост новых социальных и технологических практик, механизмов и уровней контроля. В современной ситуации положение дел существенно изменилось: осознается то обстоятельство, что рост научного знания может привести и реально приводит к социальным изменениям с непредсказуемыми результатами, с неожиданными и далеко не всегда желательными последствиями, избавление от которых требует международного сотрудничества. В науке и в ее росте стали видеть угрозу человеческому существованию, ту вредоносную силу, которая несет ответственность за разрушение экологической среды, за различного рода глобальные кризисы — от энергетического до демографического. Презумпция всеобъемлющей рефлексивности, с которой еще совсем недавно связывалась наука, поставлена под вопрос не только критиками научной рациональности, но и самим ходом процессов глобализации.