§ 3. Проблема социального насилия: гендерный подход

В современную эпоху, время глубоких социальных конфликтов, проблема насилия выдвинулась на передний план анализа социально-философской мысли. Многообразные аспекты насилия являются объектом пристального внимания социальной философии сегодня не в меньшей мере, чем в предшествующие исторические эпохи, но уже при помощи новых категориально-методологических средств.

Социальное насилие - чрезвычайно многогранное по своим внешним и внутренним характеристикам понятие.

Современная феминистская социальная философия и гендерная теория подчеркивают, что насилие является ключевой установкой, на которой покоятся общества традиционного патриархатного типа. Разнообразные феномены и понятия в обществе такого типа (природа-культура, чувственное-рациональное, телесное-духовное) объединяются в единый культурно-символический ряд, где отождествляются либо с мужским, либо с женским (категория гендера здесь представлена как культурологическая интерпретация). Все то, что относится к мужскому, автоматически оказывается на вершине социальной пирамиды патриархатного общества и имеет право прибегать к насилию ради сохранения власти и поддержания своего авторитета.

Аппаратом насилия формируется как тело человека, так и его душа. Целью насилия в такой ситуации объявляется создание управляемого индивида.

Техники воздействия на тело существовали еще издревле (например, обряд инициации в древнем обществе), с самых первых проявлений культуры патриархатного типа. Это, как правило, техники причинения боли, они применялись для помещения человеческого тела в определенное социальное пространство, где осуществлялся первичный контроль над индивидом.

В течение человеческой истории, проходящей в условиях патриархатного режима, эти принципы не были забыты, они были лишь загнаны в глубину и скрыты. Насилие, как особый способ обозначения власти, через применение боли продолжалось, приобретая все новые формы в культуре. Так, например, в Европе XVIII в. еще было достаточно распространено применение пыток.

Французский постструктуралист М. Фуко, исследуя более поздние периоды истории, пришел к следующему выводу: несмотря на то, что, казалось бы, произошло явное смягчение нравов и человечество в основном отказалось от казней и пыток, техники причинения боли не исчезли, а, скорее, перешли на иной уровень. Если ранее власть, использующая насилие, воздействовала в первую очередь на тело, то теперь главным объектом воздействия стала душа человека.

Для действий с душой западная культура создала особый социальный институт – тюрьму, её основные функции выражаются в виде контроля над поведением индивидов через надзор и наказание. Тюрьма, по Фуко, стала тем «местом», где происходит конструирование европейской «души», местом ее страхов и ожиданий, где боль не ощущалась явно и буквально, но постоянно присутствовала. Для этого тюрьма должна была воздействовать на различные стороны жизни человека - такие, как способность к труду, психический склад, повседневное поведение, мораль, сознание и т.д. Под «душой», в данном случае, Фуко понималось особое образование, сфабрикованное самим аппаратом насилия, жесткими властными процедурами, а не проявление «я»-субъекта, как это было принято в классической философской традиции1.

Нам важно подчеркнуть, что преодоление существующей модели «власть-насилие-боль» находится не на экономическом или политическом уровне, а на уровне изменения культурного режима.

Таким образом, можно утверждать, что в более ранние исторические эпохи (вплоть до Нового времени) преобладало прямое социальное насилие, сопровождающееся непосредственным применением силы. Впоследствии возобладала другая форма насилия, косвенное социальное насилие, когда непосредственное использование силы отсутствует. Скрытое насилие использует в первую очередь психологическое, моральное или идеологическое давление. Эти проявления насилия покушаются на основные права и интересы личности, её естественные свободы. Безусловно, косвенное или, иначе говоря, завуалированное различными покровами насилие является преобладающей формой и носит массовый характер в современном обществе. А благодаря своей «скрытости» оно становиться даже более вредным и опасным, нежели прямое физическое насилие.

Политика насилия распространялась, в первую очередь, на женщин для осуществления социального контроля над ними и реализуется в настоящее время различным образом. Начиная с прямого физического или сексуального насилия над женщиной в традиционном патриархатном обществе и заканчивая существованием неявного психологического давления, двойных моральных стандартов в современную эпоху. Как отмечает российская феминистская исследовательница О.А. Воронина, под физическим насилием можно подразумевать осуществление обществом контроля над жизнью женщин, женским телом, сексуальностью1.

Одним из примеров контроля над жизнью женщин является практика убийства новорожденных девочек, распространенная в традиционном обществе. Обычай продавать ненужных детей (девочек) или их подкидывать детально описан немецким ученым Г. Лихтом в книге «Сексуальная жизнь в Древней Греции»2. Подобная практика принята и в нынешнее время в некоторых традиционных станах, например в Индии. В этой же стране по сей день сохранился другой, поражающий своей бесчеловечностью обычай - сожжение вдов на погребальном костре мужа.3 Еще один пример физического контроля над жизнью женщин - жертвоприношение девственниц, существовавший не только в примитивных племенах, но и в достаточно просвещенном Риме1.

Контроль над женским телом осуществляется в виде различных ограничений. Феминистский философ Андреа Дворкин, исследуя данную проблему, пишет: «В Х веке в Китае было положено начало физической, духовной и интеллектуальной дегуманизации женщин, выразившееся в таком явлении как обычай «бинтования ног»... Он отражал и увековечивал низшее, по сравнению с мужчинами, положение женщин в социальном и психологическом плане: «бинтование ног» жестко привязывало женщин к определенной сфере с определенными функциями - объектов секса и кормилиц детей. «Бинтование ног» стало частью общей психологии и массовой культуры, а также суровой действительности женщин числом миллион, помноженным на десять веков»2. Кроме того, контроль над женским телом мог также выражаться в ряде запретов и предписаний, например: не принимать пищу с мужчинами, есть меньше, не заниматься гимнастикой и спортом. Особая роль отводилась одежде: покрой женской одежды призван ограничивать возможность передвижения женщины и демонстрировать (или даже создавать) физическую слабость, уязвимость и - в разных культурах - сексуальную привлекательность или покорность. Контроль над женским телом, а, следовательно, и насилие продолжается и сегодня, но в более скрытых изощренных формах. Сюда можно отнести различные технологии красоты, сохранения молодости, изменения физических параметров, в том числе путем хирургического вмешательства и моду вообще1.

Контроль над женской сексуальностью, имеющий преимущественно косвенный характер, в частности, выражается в амбивалентном отношении к ней. В рамках традиционного общества принято, с одной стороны, считать проявления женской сексуальности греховными, страшными, а, с другой стороны, детородная способность женщины объявляется возвышенной и благородной.

Двойственное отношение к женской сексуальности нашло свое отражение в двойном моральном стандарте. Практически до нынешнего времени сохранилось представление о возможности до- и внебрачных связей для мужчин и невозможности их для женщин.

Помимо этого, насилие над женской сексуальностью проявляется и в запретах на применение контрацептивов и запрещении абортов. Запрет на легальное искусственное прерывание беременности приводит к тому, что материнство перестает быть свободным выбором женщины. Проблема аборта непосредственно соотносится с правом женщины на собственную личность. Как указывает феминистская исследовательница Р. Печески, для женщин право на свою личность в связи с их ролью в процессе воспроизводства всегда в большей или меньшей степени ограничивалось обществом: «Я всегда считала, что аборт приобретает политическое звучание обычно тогда, когда начинается наступление на социальные роли женщины. Это объясняется тем, что решение об аборте символизирует возможность каждой женщины и женщин в целом контролировать воспроизведение потомства и последствия гетеросексуальных половых отношений»1. Феминистское отношение к абортам проявляется в том, что женщине предоставляется право принимать решение самостоятельно, с учетом своих жизненных ценностей. По мнению феминисток, право на аборт должно рассматриваться в контексте основных прав человека2. Запрещение аборта исключает право самостоятельно регулировать промежутки между родами и их количеством, а следовательно, ограничивает возможность женщины распоряжаться своей собственной судьбой и здоровьем, являясь еще одной формой проявления насилия по отношению к женщине.

Женщина и женская сексуальность в соответствии с нормами патриархатной культуры, понимается как созданная мужчинами и для мужчин, т. е. для того чтобы быть объектом восприятия мужского сознания, которое выражает активное и первичное начало. Французский философ-экзистенциалист Симона де Бовуар отмечает: «Человечество создано мужским полом, и это позволяет мужчине определять женщину не как таковую, а по отношению к самому себе; она не рассматривается как автономное существо... Она самоопределяется и выделяется относительно мужчины, но не мужчина относительно неё; она - несущественное рядом с существенным»1. Женщина, пытаясь постичь свою природу, может увидеть только проекцию мужских желаний и стремлений. Такое понимание женской природы, в конечном счете, выливается в как в репрессии в отношении женской сексуальности, так и в ответную агрессию со стороны самой женщины и ее сексуальности, имеющую разрушительные для общества последствия.

Традиционный взгляд на сексуальность предполагает прямо противоположные правила поведения для мужчин и женщин в этой сфере. В результате возникает микрополитическая практика создания и культивирования садо-мазохистской чувственности, где на мужском полюсе предполагается проявление власти и агрессии, а на женском - принятие боли и подчиненного положения. Мужчина в процедуре любви утверждает свою собственную позицию господства, контроля, активности, а не ценность женщины как любовного объекта2. Ведущим в конструкции женской субъективности оказываются механизмы вины и переживания боли. Они рассматриваются как нечто естественно заложенное в природу женщины, а агрессия - в природу мужчины.

А значит и такое явление как порнография (где пропагандируется именно садо-мазохистская модель взаимоотношений полов) не является демонстрацией естественной сексуальности, а есть специально организованное мероприятие, в рамках которого происходит демонстрация власти на микроуровне тел в традиционной патриархатной культуре1.

Порнография представляет женщину как сексуальный объект и провоцирует насилие по отношению к ней, являясь, таким образом, однозначно негативным явлением. Отечественный социальный философ Л.Д. Ерохина предлагает следующее определение данному явлению: «Под порнографией мы понимаем представление о сексуальном поведении, которое характеризуется признаками деградирующего и унижающего изображения роли и статуса женщины или мужчины. Деградирующее и унижающее изображение мы понимаем как грубое изображение поведения, которое намеренно наносит вред, физически или морально принуждает других быть объектом сексуальной эксплуатации»2. Очевидно, что существует прямая зависимость между порнографией и распространением насилия в обществе. Часто демонстрация эмоционально притягательных образцов поведения, вызывает подражание, увеличивая тем самым вероятность распространения такого поведения. Специалист в области гендерного анализа насилия Андреа Дворкин, концептуализирующая порнографию как практику сексуальной дискриминации, которая сексуализирует субординацию и насилие против женщин, утверждает: «Порнография - это теория, а изнасилование - практика»1. Гендерный подход к проблеме состоит в том, чтобы рассматривать порнографию не только как моральную проблему, но и как проблему власти: порнография - это сексуальное опредмечивание женщин, сексуальное насилие, мужское доминирование, сексуальное подчинение женщин. Порнография унижает человека, делая его объектом манипуляций, она закрепляет дисбаланс власти в обществе, традиционную идеологию мужского господства, женского подчинения и полового неравенства. С данной проблемой тесно связаны и являются её прямым следствием проблемы проституции и торговли женщинами, проблема насилия по отношению к детям, вовлечение несовершеннолетних в проституцию.

Отечественной философии еще предстоит осмыслить социально-философский статус проблемы порнографии, но уже сейчас можно с уверенностью утверждать, что обозначенная проблема является еще одной формой социального насилия, по отношению к которой необходимо вырабатывать специфическую идеологическую оппозицию.

Проявлением косвенных видов насилия и контроля над женщинами также можно считать отсутствие у них политических и юридических прав, пропаганду гендерной идеологии, когда различия в правовом обеспечении полов объясняются их «естественной» заданностью, а тем самым оправдывается и иерархическая модель взаимоотношений. И если, благодаря во многом феминистскому движению, женщины получили политические и юридические права, то de facto прежний идеал женщины - домохозяйки, замкнутой в частном пространстве своего дома, продолжает существовать, переходя в различные формы. Иначе говоря, гендерная стратификация оказывается принятой и широко распространенной в нынешнее время формой социальной, политической и экономической стратификации.

Однако насилие как косвенное, так и прямое, применялось не только в отношении женщин, но и в отношении мужчин. Помимо гендерной конструкции «женственности» существует и гендерная конструкция «мужественности». Мужское бытие, хотя и по-иному, но также достаточно жестко выстраивается существующим культурным порядком. В качестве «естественных» черт мужчине присваивается стремление быть агрессивным, постоянно стремиться к нарушению существующих общественных законов. Как правило, мужчине предлагаются роли убийцы, насильника, преступника, ему отводится роль активного субъекта-завоевателя и покорителя1.

Установки, лежащие в основе традиционной культуры, прививают мужчине удовольствие от периодических всплесков негативных эмоций, испытываемых им. Происходит акцентирование любого повода для взращивания агрессии в мужском «я». И как следствие глубокая невротизация социальной жизни в целом.

Одним из вариантов пропаганды доминантно агрессивной, насильственной маскулинности является любая милитаристская идеология, провоцирующая в конечном счете открытые вооруженные столкновения между различными народами и государствами. Всякий агрессивный милитаризм базируется и функционирует в особой форме откровенной, насильственной патриархатной системы и жесткого гендерного порядка, где мужчинам и женщинам отведены различные социальные роли.

Такой тип военно-гендерного порядка предоставляет женщине всего лишь одну роль - роль матери, «они принимают манипулятивно навязываемую роль инкубаторов, выводящих новых (и все больше и больше) «членов» своей Нации»1. Женщины исчезают как субъекты политики, они не участвуют даже в принятии тех решений, которые касаются их напрямую, социальный статус женщин во время военных конфликтов неуклонно снижается. Женское повсеместно оттесняется и изолируется в периферийном, второстепенном пространстве дома и семьи: «У них более нет профессии, никакого призвания, никакой идентичности кроме... роли матерей-защитниц-своего-потомства... Спасаясь от постоянного страха и угрозы смерти, от насилия над их телами (и душами), этого (циничного) «мужского военного удовольствия», от коварной стратегии запугивания, женщины вынуждены оставить свою комплексную идентичность»2. Подобная милитаристская манипуляция маскулинностью повергает самих мужчин в послушное и деперсонализированное состояние, заставляет их страдать от принуждения, применять насилие и быть готовыми убивать.

Выше уже отмечалось, что насилие в современном мире носит преимущественно косвенный, скрытый характер. Но при этом необходимо всегда помнить: даже в постиндустриальном обществе присутствуют элементы традиционного патриархатного типа общества, не говоря уже о традиционных обществах, сохранившихся в чистом виде до наших дней, а это значит, что проанализированные прежде механизмы прямого социального насилия работают и в наши дни. Однако насилие приобретает также новый характер, особенные, не присущие ему ранее черты и масштабы.

Если в прошлые времена, утверждает ряд западных философов, было нетрудно установить и указать конкретные причины тех или иных насильственных действий в обществе, то теперь положение в корне изменилось, поскольку насилие стало принимать совершенно неосознанный, иррациональный и стихийный характер. Все чаще насилие в современном обществе превращается в самоцель, не будучи направленным на достижение каких-либо четко сформулированных целей. «Феномен насилия - утверждает французский социолог Э. Морин, - носит совершенно новый, необычный для всех прошлых эпох характер, ибо он есть продукт общества качественно иного свойства, а именно общества, определяемого как индустриальное и постиндустриальное»1.

В целом, несмотря на рост тенденций миролюбия, угроза возникновения вооруженного противоборства на глобальном уровне еще существует. В настоящее время резко возросла опасность широкого и неконтролируемого распространения оружия массового поражения, ядерного шантажа и международного терроризма. Реалии современного мира показывают, что уязвимыми по отношению к насилию со стороны государства, получившего возможность производить ядерное оружие, террористической организации, и даже одного агрессивно настроенного человека оказались целые народы и страны. Проявления насилия общемирового масштаба сосуществует с неядерными региональными конфликтами, насилием на локальном уровне.

Так, можно утверждать, что в новую постмодернистскую эпоху наряду с уже существующими формами насилия возникли и новые формы, которые не всегда осознаются, но весьма резко навязываются и остро переживаются, возникает представление, что ими пронизаны все социальные связи. Создается особая социальная технология, связывающая два явления в единое целое, возникает опасная связка «насилие - удовольствие», делающая феномен насилия если не тотальным, то, по крайней мере, весьма распространенным в силу своей привлекательности. Социальные институты, приводящие этот механизм в действие, различны, но главное место среди них принадлежит средствам массовой информации. Они имеют возможность воздействия на человека на подсознательном уровне, кроме того, главным образом благодаря средствам массовой информации формируется благоприятное (или не благоприятное) общественное мнение относительно той или иной проблемы. Человек постепенно привыкает получать удовольствие от действий, носящих разрушительный характер для его социального здоровья (алкоголь, наркотики, понимание свободы как вседозволенности и т. д.). Все это можно квалифицировать как новые виды политического насилия.

В рамках современной западной социально-философской мысли существует тенденция объяснять стремление к агрессии и насилию действием врожденных инстинктов, данных человеку от природы. Ряд психологов и этологов (К.Лоренц, Н. Тинберген, Т. Томпсон) формулируют концепции насилия, основанные на тезисе о том, что агрессивность есть естественный инстинкт человеческой природы1. Австрийский социолог и этолог К. Лоренц на основании изучения поведения некоторых видов животных в естественных для них условиях пришел к выводу, что внутривидовая агрессия имеет такой же врожденный характер как, например, голод или половой инстинкт. Проявление агрессивности в качестве инстинктивной реакции направлено на защиту обитаемой территории, соперничество или же господство в иерархической структуре определенной группы особей одного вида. К. Лоренц, которого называют «отцом социальной этологии», и другие сторонники этологической трактовки социальных явлений неправомерно устанавливают прямую аналогию между открытыми ими закономерностями в поведении животных и действиями людей в общественной жизни: «... социальное поведение людей диктуется отнюдь не только разумом и культурной традицией, но по-прежнему подчиняется еще и тем закономерностям, которые присущи любому филогенетически возникшему поведению, одной из которых является внутривидовая агрессия»2. Тем самым феномен социального насилия укореняется в естественной человеческой природе.

Сходные положения о причинах и природе человеческого поведения содержатся в психоанализе З. Фрейда. Детерминирующим фактором человеческого поведения у З. Фрейда выступают бессознательные врожденные инстинкты и иррациональные влечения человека. Психическое состояние личности кладется им в основу всех действий человека.

Интерпретируя психическую жизнь человека как постоянную борьбу в нем двух начал: сознательного и бессознательного, Фрейд в то же время отдает преимущество последнему, считая, что именно оно составляет суть человеческой психики, а сознательное есть лишь надстраивающаяся над бессознательным инстанция, призванная скрыть от человека подлинные мотивы его поведения.

В основе теории психоанализа лежит тезис о самодовлеющей и определяющей роли инстинктивных «влечений» (преимущественно биологических) в человеческом поведении. К ним относится: сексуальный инстинкт, посредством которого осуществляется сохранение и продолжение вида, инстинкт самосохранения, или «инстинкт жизни» (Эрос), обеспечивающий самосохранение и безопасность индивида, и «инстинкт смерти» (Танатос), который выражает присущую любому виду живой материи тенденцию возвращения в первоначальное состояние покоя и равновесия: «Существование индивида - это компромисс между двумя главными инстинктами - Эросом и Танатосом, причем превалирует второй, получающий выражение в актах агрессии, которая может быть направлена как на других, так и на самого субъекта»1. «Инстинкт смерти» фактически идентичен «инстинкту агрессии». Таким образом, склонность к агрессивному поведению, по Фрейду, является врожденным качеством человеческой природы, источник насилия не в социальных или экономических условиях жизни, а исключительно во внутреннем субъективном мире личности.

По мнению психоаналитиков К. Хорни, Э.Фромма человек, живущий в современном обществе, постоянно находится в кругу неразрешимых антиномий - между требованиями своих инстинктов, с одной стороны, и многочисленными ограничениями, налагаемыми общественной системой. Он стремиться в наиболее полном объеме пользоваться всеми достижениями и благами современной «потребительской цивилизации» в ущерб своей «естественной природе», что неизбежно ведет к внутреннему разладу личности. Чувство постоянной неудовлетворенности и конфликтности по отношению к окружающей среде, выливается индивидуальные или коллективные акты агрессивного поведения, носящего, как правило, спонтанный характер1. Насилие и агрессивное поведение рассматривается ими как своего рода защитная реакция личности, на различные внутренние и внешние раздражители оказывающие стимулирующее воздействие на создание стрессовых ситуаций и вызывающие у индивида или у группы индивидов ответные насильственные поведенческие реакции2.

Гендерный подход опровергает любые утверждения укоренённости стремления к насилию в человеческой природе, лишающие человека подлинной свободы. Человек вправе называться человеком лишь тогда, когда он свободен осуществлять выбор. А если биологические инстинкты берут вверх над сознательными устремлениями и возможностью выбирать, тогда можно заявлять об отсутствии свободы у человека, об искажении самой его сущности как о патологическом болезненном состоянии. Для многих современных феминистски ориентированных социальных философов очевидна несостоятельность биологической или психологической трактовки насилия. Российские исследователи гендерной теории и методологии Е.А. Здравомыслова и А.А. Темкина, раскрывая сущность биологического детерминизма, отмечают, что последний представляет собой подход, согласно которому все социальное биологически фундировано и только как таковое считается естественным и нормальным. Таким образом, в социальной философии закрепляется внеисторический и эссенциалистский принцип, постулирующий сущностную неизменность человека1.

Определяющее влияние на образ мышления и поведение как отдельных индивидов, так и социальных групп оказывают прежде всего социальные условия. Концепция гендера предполагает, что человеческий организм с самого рождения подвергается постоянному вмешательству со стороны общества. Тем самым биологическая конституция человека, обладающая большой гибкостью, подвергается самым разнообразным социокультурным воздействиям, и некоторые из них становятся определяющими. Не существует человеческой природы в плане некоей изначальной заданности и законченности, человек сам формирует свою собственную природу, создает сам себя. Однако важно отметить, что речь идет не об абсолютной свободе (таковая невозможна, поскольку человек является общественным существом), свобода здесь соотносится с другой категорией - категорией необходимости. Но она весьма многообразна и вариабельна по реальным возможностям ее реализации.

Человек конституирует свою социальную природу опосредовано: он создает социальный мир, который впоследствии начинает восприниматься как независимая и объективная реальность. А затем уже общество в процессе социализации влияет на человека1. В рамках гендерного подхода неверно рассуждать о стремлении к агрессии и насилию как об извечном и естественном инстинкте человеческой природы, как и о любом другом явлении, относящемуся к сфере человеческого поведения.

Биологический детерминизм представляется неприемлемым для феминизма, ориентированного на слом гендерной стратификационной системы, одним из важнейших элементов которой является насилие. Социально-философская программа феминизма ставит целью разработать идеологию, т. е. теорию, ориентированную на социальные изменения. Современное феминистское движение, разрабатывая социально-философскую проблематику насилия с учетом гендерной теории и методологии, обосновывает социальные изменения, направленные на создание подлинно свободного общества. Поскольку только общество, изжившее насилие во всех его формах, является действительно свободным.

Исследуя проблематику насилия, можно сделать вывод о состоянии социального здоровья нации. Если насилие становится неотъемлемым элементом общественных отношений и политической жизни, то можно с уверенностью констатировать стагнацию или то, что А. Тойнби называл надломом цивилизации1.

Насилие является однозначно негативным и противоестественным явлением по отношению к нормальной социальной структуре и процессам функционирования общества. Свободное общество будущего, отказавшееся от принципа асимметрии полов, иерархии и соподчинения, лишится и еще одной непривлекательной своей стороны - насилия.

В заключении можно сформулировать следующие выводы: во-первых, гендерный подход в социальной философии позволяет всесторонне и глубоко раскрыть природу и формы социального насилия в различных типах общественного устройства, включая постсовременное общество. Во-вторых, в процессе такого анализа придается социально-философский статус проблемам моды, контрацепции, порнографии и другим проблемам ранее находившимся вне социально-философского дискурса и тем не менее определяющим социальное бытие людей. В-третьих, опровержение распространенных прежде в социальной философии эссенциалистских теорий, укореняющих насилие в самой человеческой природе, оказалось возможным именно благодаря категории гендера. Гендерные исследования предоставили социальной философии такие методологические и категориальные средства, которые внесли решающий вклад в развенчание натурализма в социальной теории, будь это «естественное право», фрейдизм или биологический детерминизм К. Лоренца.

К общим выводам второй главы следует отнести: во-первых, в настоящее время актуальной и жизненно необходимой является разработка гендерной теории в социальной философии, введение понятия гендер в категориальный аппарат философии, и в целом в систему социально-философского знания как обусловливающей будущие позитивные изменения в обществе в сторону роста демократии, социализированной экономической организации, преодоления войны и насилия и экологического бедствия.