3. КАРТИНА ЯЗЫКА В КОНЦЕПЦИЯХ МОДАЛЬНЫХ И ИНТЕНСИОНАЛЬНЫХ ЛОГИК 1980-х ГОДОВ

Модальные и интенсиональные логики, несмотря на довольно большое разнообразие концепций в них, представляют собой с логико-философской точки зрения достаточно единую сферу исследований.

Мы подойдем к этим концепциям именно как к единой сфере, выделяя в ней прежде всего те понятия, которые являются преобразованиями соответствующих понятий философии предиката и прямым продолжением некоторых понятий К.И. Льюиса и Р. Карнапа. (Следующий раздел построен на соотнесении основных понятий новой парадигмы с со-ответствующими понятиями концепции Б. Рассела, см. гл. IV, 3.)

Понятие имени. Собственно говоря, единого понятия имени в этой философии языка нет. Оно распалось еще в предыдущий период, будучи замененным, под влиянием концепций Рассела, различными комбинациями дескрипций и кванторов. Даже понятие собственного имени (сингулярного термина, имени индивида, индивидного имени), сохранявшее некоторые позиции у Рассела, оказалось сильно преобразованным. Теперь, как, например, в концепции Я. Хинтикки, исчезло само понятие обычного индивида и соответственно этому место собственного имени заняла индивидуализирующая функция. Следует кратко охарактеризовать взаимосвязь всех этих изменений с точки зрения философии языка.

В связи с понятиями имени в новой парадигме философии языка часто рассматривается следующая ситуация.

(1) "Автор этого романа — талантливый человек".

Субъект этого предложения выражен определенной дескрипцией в смысле Рассела; предложение в целом может быть истолковано двояким образом:

(1а) "Автор этого романа (кто бы он ни был, положим, я действительно не знаю, кто он, и не связываю с дескрипцией никакое определенное лицо) — талантливый человек". В этом случае дескрипция употреблена атрибутивно (с точки зрения Рассела, это дескрипция, референцией которой является пустой класс);

(16) "Автор этого романа (вот он, я говорю об этом единственном лице, я только забыл его имя) — талантливый человек". В этом случае дескрипция употреблена референтно, с целью выделить единственное лицо и указать на него, она приближается по значению к собственному имени, и притом употребленному в функции указания (Рассел сказал бы, что это "логически собственное имя"). Названное различие — атрибутивное и референтное упот-ребление дескрипций — было предложено К. Доннелланом в 1966 г. [Доннеллан 1982]. Но очень скоро выяснилась его недостаточность. Положим, что ситуация, о которой идет речь, усложняется, и притом таким образом, как часто случается в действительном употреблении языка: я по-преж- нему утверждаю (16), но лицо, о котором я говорю, в действительности не автор этого романа; я хочу сказать, что этот человек талантлив, он действительно талантливый человек, но я неправильно называю его "автором этого романа", — получается, при той же форме, утверждение (1в). Что в таком случае можно сказать об истинности моего высказывания? Рассел и Фреге сказали бы, вероятно, что оно не имеет смысла. А если бы к тому же действительный автор романа (которого я вовсе не имел в виду) оказался лицом бездарным, то Рассел и Фреге сказали бы, что мое утверждение (1в) ложно. Между тем вся наша языковая и логическая интуиция говорит нам, что это не так: мое утверждение (1в), что человек, которого я имею в виду, талантлив, истинно; я только неправильно называю его (и я вовсе ничего не говорю о действительном авторе романа).

Рассмотрев ситуацию таким образом, С.

Прервем здесь рассуждение об имени, чтобы сделать не- сколько замечаний общего характера. Хотя на первый взгляд кажется, что разница между решениями Доннеллана и Крипке лишь в логических терминах, однако в действительности она, по-видимому, более глубока. Решение Доннеллана по типу при-надлежит к предыдущей, расселовской парадигме философии языка (хотя субъективно Доннеллан выступает против Рассела): язык рассматривается абстрагированным от ситуаций употребления, в частности не предполагается, что у человека, произносящего фразы с дескрипциями, есть слушатели.

Крипке именно на этом различии, учитывая оба вопроса, основывает свой подход. Таким образом, он вводит в контекст логического анализа "теорию речевых актов", и имена ее создателей — Стросона, Грайса и др. — часто упоминаются в этой связи. Однако теория речевых актов играет при этом, скорее, роль источника материала и практических наблюдений; созданная под влиянием прагматических взглядов, сама по себе она стоит все еще вне глубокой философской традиции и далека от современной логики и философии языка.

Вернемся к понятию имени. В указанной статье [там же] вводится различие между "определенными дескрипциями" и "твердыми определенными дескрипциями" (rigid definite descriptions). Первые (в формульном обозначении они вводятся йота-оператором: I х <р (х)) определяются как в общем виде "нетвердые": каждая такая дескрипция выбирает единственный объект (если таковой имеется) в каждом возможном мире, такой, что он имел бы свойство <р в данном мире (пустые дескрипции при этом не рассматриваются). Например, дескрипция "число планет", в некотором мире, где было бы восемь планет (этот мир не является действительным миром), имела бы денотатом число восемь, и в ситуации этого мира предложение "Число планет четно" было бы истинным относительно этой ситуации.

Вторые, "твердые определенные дескрипции" (в формульном виде, предложенном Крипке, они обозначаются видоизмененным знаком йота-оператора: і х <р х) вводятся семантически следующим соглашением: пусть і. х <р х имеет денотатом, по отношению ко всем возможным мирам, единст-венный объект, который в данном действительном мире имеет свойство тогда предложение "Число планет нечетно" (поскольку в действительном мире планет — девять) выражает необходимую истину. Теоретически оба вида дескрипций могут быть введены в рамках одного формализованного языка [там же, с.

Можно заметить определенную связь между этими понятиями Крипке и понятиями Льюиса. Во-первых, оба типа крип- ковских дескрипций отвечают понятию коннотации, или интенсионала Льюиса; вспомним, что последний, по Льюису, ограничивается любым правильным определением термина (см. выше). Во-вторых, оба типа дескрипций отвечают льюисов- скому определению сингулярного термина: последний есть термин, коннотация, или интенсионал, которого исключает его приложение более чем к одной актуальной вещи. Наконец, в-третьих, имеется, по-видимому, связь, никем, кажется, не отмечавшаяся, между нетвердой дескрипцией Крипке и компрегенсией ("охватом") Льюиса: последний термин Льюис определяет как классификацию всех непротиворечиво мыслимых вещей, к которым термин правильно приложим независимо от того, существуют эти вещи или нет. Но тогда естественно напрашивается также связь между твердыми дескрипциями и денотацией, или экстенсионалом, по Льюису, который есть класс всех актуальных, или существующих, вещей, к которым термин правильно приложим.

Но в этом случае, конечно, возникает вопрос о правомерности выделения такого класса из одного элемента, так как это влечет необходимость ввести "понятие индивида", "индивидный концепт". Именно последнее понятие (независимо от его связи с льюисовскими) вызывало резкие возражения со стороны некоторых логиков — приверженцев старой парадигмы взглядов на язык (такие возражения как раз и являются одним из самых важных признаков этой парадигмы). (Особенно сильно протестовал У. Куайн, называя индивидные концепты "вредными порождениями мысли", "исчадиями тьмы" [Quine 1956].) Но это понятие нисколько не пугает, например, Хинтикку, о чем мы будем говорить ниже. Уже из сказанного выше можно. видеть, что централь-ное положение во всей этой проблематике занимает понятие имени, или, точнее, "именование индивида". Обнаруживается также тесная связь между: а) этим понятием, которое распада-ется по крайней мере на два — "нетвердые" и "твердые" дескрипции, б) понятием "интенсиональный контекст", в особен-ности в) понятием контекста, или пропозициональной установки, со значением мнения, веры, г) понятиями "действительный мир" и "возможные миры", по отношению к которым определяется единственность индивида и соответственно твер-дый или нетвердый характер дескрипции, д) наконец, понятием "иерархия языков".

Понятие предиката. Это понятие не играет в новой философии языка никакой особенной роли. Можно даже сказать, что оно в известной мере сливается с понятием имени. Осно-вание для этого было обнаружено (хотя тогда на него не обратили большого внимания) уже в философии предиката: предикат есть по существу то же, что пропозициональная функция, хотя и определенная некоторым более абстрактным образом (см. гл. IV, 1). И понятие имени теперь — разумеется, за пределами философии имени — тоже рас-сматривается как функция.

В формализованных языках уже давно, в соответствии с классическими концепциями Фреге и Черча, денотат имени рассматривается как функция смысла имени. Иными словами, если дан смысл, то этим определяется денотат, хотя, как тонко замечает Черч, последний и не обязательно должен быть известен каждому знающему смысл [Черч 1960, 20, 27]. Это положение в известной мере верно и для естественных языков, в особенности для их явно производных слов такого типа, как, например, рус. укладчик = тот, кто или то, что укладывает, или англ. the speaker = тот, кто говорит; говорящий [см.: Степанов 1964]. Дескрипции под-чиняются этому определению. Производными понятиями от имени как функции являются два более частных специальных понятия: йота-оператор, или оператор дескрипции \ х А (х) — "тот х, который имеет свойство А" (см. также выше в применении Крипке), и лямбда-оператор \х, или оператор абстракции, абстрагирующий саму функцию, заключенную в имени, это — "та функция, которая, будучи применена к смыслу имени JC, дает его денотат" (см. также гл. 1,1).

Понимание и имен и предикатов как функций, влекущее в известной мере их отождествление, играет большую роль в рассматриваемой парадигме.

Иерархия языков. По-видимому, полнее всего она изложена у Я. Хинтикки, в частности в статье 1969 г. "Се-мантика пропозициональных установок" [Хинтикка 1980; см. также: Садовский, Смирнов 1980].

Первопорядковый язык, наиболее простой в иерархии, или первопорядковая логика, состоит, как обычно, из индивидных констант ("имен") и предикатных констант (предикатов). В соответствии с только что отмеченной чертой всей данной парадигмы и те и другие понимаются как функ-ции и объединяются в одну "функцию интерпретации"^. Иными

247 словами, функция интерпретации обладает- следующими свой-ствами:

для каждой индивидной константы а первопорядкового языка <р(а) — элемент индивидной области / (она, как всегда, представляет собой совокупность объектов, о которых говорит этот язык);

для каждой предикатной константы Q (скажем, л-мест- ной) Хинтикка очень тонко подметил, что для такого первопорядкового языка значение — это и есть референция (нет никакого "значения", отличного от референции сингулярных терминов и предикатных констант). А поэтому и теория референции является вместе с тем теорией значения [там же, с. 68] (нечто подобное имеет место и в нашем "Языке-1", описанном в гл. VII).

На наш взгляд, первопорядковый язык, как он описан Хинтиккой, не исключает пропозициональных установок — они могут быть в нем выражены (хотя Хинтикка, кажется, предполагает обратное). Но это пропозициональные установки в смысле Черча, в самом "слабом смысле", как говорит о них Карнап (см. гл. VI, 2): говорящий на этом языке не знает, что он выражает пропозициональную установку; он может сказать: "Я считаю, что идет дождь" или "Джон считает, что идет дождь", но для него это предложение того же типа, что "Я вижу, что идет дождь", "Я слышу, как играет музыка", "Джон видит, как..." и т.п.

Следующий в иерархии л (вверх) язык — это язык с пропозициональными установками. Здесь они понимаются в "сильном смысле" — говорящий знает, что он выражает пропозициональную установку, и в дальнейшем рассуждении имеется в виду не просто содержание этой установки, а именно тот факт, что некоторое лицо обладает ею. Для характеристики этого языка Хинтикка сразу вводит понятие возможных миров. Когда мы используем пропозициональные установки в этом языке, например говоря (а — субъект установки) "я знает, считает, помнит, надеется, хочет, что р", мы рассматриваем сразу несколько возможных состояний нашего мира в будущем или в прошлом. «Здесь кажется более естественным, — отмечает Хинтикка, — говорить о различных возможных состояниях нашего „действительного" мира, чем о нескольких возможных мирах. Однако с позиций логического и семантического анализа второе словосочетание значительно уместнее первого, хотя и приходится признать, что оно звучит несколько странно и, по- 248 жалуй, даже склоняет к предположению, что речь идет о чем-то гораздо менее привычном и реальном, чем это есть на самом деле. При нашем словоупотреблении всякий, кто когда-либо готовился к более чем одному направлению развития событий, тем самым имел дело с несколькими „возможными направлениями развития событий", или, иначе говоря, „возможными мирами"» [там же, с. 74].

Приписывание пропозициональной установки некоторому лицу а связано с разделением всех возможных миров (различимых средствами данного языка) на два класса: один — возможные миры, согласующиеся с данной установкой, другой — несовместимые с ней. Например, в случае "а помнит, что..." к первому классу относятся возможные миры, совместимые со всем, о чем помнит а.

Каждый возможный мир (р.) содержит некоторое множество индивидов Теперь интерпретацией индивидных констант и предикатов становится двухместная функция (р(а,ц) или Субъект установки может иметь различные установки в различных мирах, о которых идет речь в рамках данного языка. Поэтому функция интерпретации становится отношением, которое с данным субъектом и с данным возможным миром ц ассоциирует некоторое множество возможных миров — альтернатив ц, становится отношением альтернативности. Обозначив установку через Д получаем две следующие формулировки:

BQP истинно в некотором возможном мире \х тогда, и только тогда, когда р истинно во всех альтернативах д; и, вторая формулировка, при выражении через функцию: В^ истинно в \х тогда, и только тогда, когда р истинно в каждом элементе множества фв(а, ц).

Хинтикка отмечает, что во всем остальном интерпретация осуществляется точно так же, как в первопорядковом языке, и его семантические правила остаются действительными и здесь, включая и правила для кванторов, кроме тех случаев, где выражения для пропозициональных установок встречаются в области действия квантора [там же, с. 76]. Но это и означает, по нашему мнению, что хинтикковский первопорядковый язык уже содержит в неявном виде пропозициональные установки, но только особого ("слабого") вида: субъект установки (а) не знает, что он выражает установку; в сфере действия установки не должны встречаться кванторы. Может быть, есть и еще какие-то ограничения, которых мы пока не видим.

Все-таки с точки зрения лингвистики реального языка во всем этом у Хинтикки остается какая-то большая неясность: если на языке, следующем в иерархии за первопорядковым, возможны высказывания типа "д считает (помнит, надеется •и т.д.), что...", то кто их произносит? Очевидно, не сам а. Но тогда возникает вопрос: произносящий это высказывание (положим, сам Хинтикка) является носителем этого языка или же рассматривает его извне, являясь носителем какого-то следующего в иерархии языка, метаязыка, по отношению к которому рассматриваемый язык выступает как язык-объект?

Все эти вопросы уже возникали в настоящей книге в связи с иерархией языков Рассела (см. гл. IV, 3). Но у Рассела было ясно, что язык, на котором возможно обсуждение пропо-зициональных установок, сам является языком высшего типа относительно того языка, которому принадлежат пропози-циональные установки.

С точки зрения лингвистики возможно, однако, предположить и другое, а именно что Хинтикка в сущности рассматривает разные фрагменты одного и того же языка, но только под названием первопорядкового языка такой его фрагмент, в котором не встречаются пропозициональные установки, а во втором случае — другой фрагмент, в котором они встречаются, а в следующем разделе речь идет о третьем фрагменте того же самого языка: там Хинтикка рассматривает сингулярные термины и квантификацию в контексте с пропозициональными установками (это как раз название раздела). Если данное предположение верно, то "фрагмент" здесь совпадает с "возможными случаями употребления": 1) сначала (перво- порядковый язык) рассматривается употребление языка в простейших случаях — без пропозициональных установок (возможность которых, однако, предусмотрена всем строем этого языка); 2) затем речь идет об использовании того же языка в более сложных случаях — когда надо выразить пропозициональные установки; 3) наконец, рассматривается употребление того же языка в наиболее сложных случаях — когда в контексте с пропозициональными установками встречаются сингулярные термины и кванторы.

Второе предположение тем более правдоподобно, что вся эта работа Хинтикки направлена к установлению как бы "сквозных" — для всех и все более усложняющихся случаев — функций интерпретации, которые в результате и получают обобщение в виде "индивидуализирующих функций" (мы сейчас к ним вернемся).

Но, поскольку трудно решить, какое из двух предположений вернее, я склоняюсь к первому, т.е. рассматриваю три группы хинтикковских случаев как три различных языка, расположеннных в определенной иерархии; впрочем, уже видно, что это иерархия не расселовского вида.

Третий язык и понятие индивидуализирующих функций. Третий язык (или, может быть, третья группа употреблений того же языка) — это, как уже было сказано, язык, позволяющий правильно употреблять сингулярные термины и производить квантификацию в контекстах с пропо-зициональными установками. Что это реальная проблема, показывают случаи действительного употребления языка. Ср. два случая применения сингулярных терминов в следующей реальной ситуации (пример, приведенный С. Крипке в указанной работе). Двое говорящих, А и Б, смотрят на некую пару и обсуждают, как нежно Он обращается с Ней, причем А считает, что Он — Ее супруг, а Б знает, что нет и что Ее действительный супруг груб и жесток с Ней:

1-й диалог. А. Ее муж нежен с ней.

Б. Нет, ее муж не нежен с ней. Человек, о котором вы говорите, не ее муж..

2-й диалог. А. Ее муж нежен с ней.

Б. Он нежен с ней, но только это не ее муж.

В концепции Крипке ситуация должна быть описана таким образом. А использует выражение ее муж в обоих случаях одинаково, т.е. равно и как семантический референт, и как референцию говорящего А и соглашается с ним, но, зная, что логе он использует выражение ее муж только как семантический референт, и для референции к тому лицу, о котором говорит А, ему требуется другое выражение — человек, о котором вы говорите. Во втором диалоге Б сразу использует референцию говорящего А и соглашается с ним, но, зная, что это не семантическая референция, использует для нее местоимение он.

С нашей точки зрения, эта ситуация может быть описана и иначе: говорящий А говорит на собственном диалекте (идиолекте), который во всем совпадет с диалектом говорящего 2>, кроме некоторых частностей: так, выражение ее муж означает у него другое лицо, нежели в диалекте Б. Возможно еще и третье описание: в двух индивидуальных "диалектах", А и Б, одно и то же лицо — тот мужчина, который находится в данный момент с данной женщиной, называется по-разному: у А — "ее муж", у Б — "он".

Нам кажется, точка зрения Хинтикки была бы ближе всего к третьему описанию. Действительно, говорящие А и Б рассуждают как бы в разных мирах, в которых действуют разные пропозициональные установки: А считает, что этот мужчина — муж этой женщины; Б знает, что этот мужчина — не муж этой женщины. Чтобы не усложнять излишне описание ситуации, мы могли бы принять, что установка Б является простым отрицанием установки А: Б не считает, что этот мужчина — муж этой женщины. Тем не менее и А и Б говорят об одном и том же мужчине.

Эту задачу Хинтикка и разрешает в общей форме. Семантическая теория, говорит он, должна дать способы "перекрестного отождествления" индивидов, т.е. отвечать на вопросы о тождественности индивидов, принадлежащих к разным возможным мирам [Хинтикка 1980, 87]. Хотя мы рассмотрели только пример на употребление сингулярного термина, но основное назначение хинтикковского понятия заключается в том, "чтобы придать смысл квантификации контекстов с пропозициональными установками" [там же, с. 91].

Для перекрестного отождествления вводится множество функций F, каждый элемент которого / Є F выделяет из индивидной области I (р) каждого данного мира р не более одного индивида. При этом в некоторых случаях элементы множества F фактически можно рассматривать как имена или как индивидные константы, которые выделяют один и тот же индивид во всех возможных мирах, т.е. имеют один и тот же референт. В других же случаях удобнее пользоваться самими функциями / Є F, поскольку значение сингулярного термина определяется не столько случайно присущим ему референтом, сколько способом установления этого референта. Таким образом способ установления референта (определенная функция) становится самостоятельной семантической сущностью, становится, как сказали бы многие, интенсионалом особого рода. В связи с этим возникает целый ряд важных логико-фило- софских проблем.

Во-первых, как отмечает Хинтикка, использование этого понятия функции "хорошо подчеркивает один из наших чрезвычайно важных и нетривиальных врожденных концептуальных навыков, а именно способность распознавать тождество индивида при различных обстрятельствах и при различных направлениях развития событий" [там же, с. 89]. Во-вторых, сами по себе «элементы F не являются эле-ментами возможного мира; они не являются частью наших представлений о „содержании" этого мира. Они должны „иметь место" или, пожалуй, даже „существовать", они, безусловно, „объективны", но не играют никакой онтологической роли» [там же, с. 94].

Возникает соблазн трактовать такие функции как особый класс "индивидных концептов", но эти два класса не совпадают: индивидуализирующие функции, или функции отождествления, задают "способ индивидуализации", но не обязательно находят определенный индивид; с другой стороны, не каждому произ-вольному сингулярному термину рассматриваемой области I (ц), выделяющему в ней некоторый индивид, т.е. "обычный индивид", может сопутствовать функция из класса F [там же, с. 95].

Теперь можно вернуться к упомянутому вопросу: является ли система Хинтикки иерархией языков или обобщениями различных комплексов ситуаций использования языка? На основании изложенного нам ответ неясен.

Система Монтегю в этом отношении построена более прозрачно. Три координаты Монтегю, как они резюмированы В.З. Демьянковым [Демьянков 1982, термины 2569— 2571], в основном совпадают, на наш взгляд, с тремя изме-рениями, о которых идет речь в нашей книге: 1) "коорди-ната отнесения" (assignment coordinate), т.е. «бесконечная последовательность объектов, рассматриваемая как задающая значения переменных в выражениях типа „х высок" или „А — сын В"», — это координата семантики; 2) "координата кон-текста" (contextual coordinate), по существу "несколько коор-динат — времени, места, говорящего, аудитории, указываемого объекта, предшествующего дискурса", — это расширенно поня-тая координата синтактики; по крайней мере "координата предшествующего дискурса" определенно относится к синтак- тике; 3) "координата возможного мира" (possible world co-ordinate), в которую "входят факторы истинности или лож-ности относительно конкретных возможных миров", — это координата прагматики.

У Монтегю его так называемый прагматический язык L является формальным метаязыком по отношению к есте-ственному языку, хотя при интерпретации языка L "прежде всего мы должны определить множество всех возможных ситуаций использования" [Монтегю 1981а, 226] (см. также выше, гл. VI, 1). Иерархия языков у Монтегю представляет собой иерархию логических метаязыков, каждый из которых описывает соответствующие множества ситуаций использова-ния. В порядке увеличения силы этих метаязыков естест-венными системами являются: 1) узкая модальная логика,

253 т.е. содержащая только индивидные термы и логический опе-ратор (необходимости); 2) прагматика, в которой содержатся произвольные внелогические пропозициональные операторы (одноместные или многоместные, но не связывающие переменных); 3) расширенная прагматика, которая содержит произвольные операторы, связывающие переменные; 4) второпо- рядковая система, набросок которой был сделан самим Монтегю; 5) системы высших порядков, построенные по этому образцу [Семантика модальных и интенсиональных логик 1981, 316].

Система Монтегю более ясна в отношении иерархии: речь в ней идет об иерархии метаязыков. Но с лингво-логической точки зрения она менее интересна, чем система Хинтикки.

Понятие причинной истории, или каузальной истории (causal history), — одно из понятий новой семантики, ориентированной на прагматику (дектику). В сущности, прежде всего это понятие — неформальный аналог формального понятия твердого десигнатора и индивидуализирующих функций. Если говорящий (и в более общем случае всякий носитель языка) должен уметь отождествлять одного и того же индивида в разных возможных мирах, — а мы уже видели выше, что это понятие описывает некоторые весьма обычные случаи употребления языка, — то говорящий должен уметь связывать одно имя с разными превращениями одного индивида и, наоборот, разные имена, соответствующие разным ситуациям и мирам, — с одним и тем же индивидом. Примером первого может служить, скажем, такая ситуация: мы спрашиваем: А как теперь Ванечка?, и нам отвечают: Спасибо, он уже Иван Иванович, женился, сам имеет сына, кстати тоже Ванечку. Несмотря на возможную путаницу и спрашивающий и отвечающий прекрасно понимают друг друга в силу знания "истории" имени Ванечка в их идиолекте. Более сложный случай — имена родов и видов животных. Почему имя кит в наше время связывается с тем же животным, с каким связали его наши предки в незапамятные времена? Очевидно, потому, что имеется некая непрерывная история передачи имени — его "причинная история". И хотя наши предки, скорее всего, помещали кита в иной мыслимый мир (в некоторых языках, скажем в английском и русском, он прямо связывается с рыбами — рус. рыба-кит., англ. whale- fish), а мы твердо знаем, что это млекопитающее, тем не менее мы прилагаем это имя к тому же животному, и, главное, мы уверены, что это то же самое животное.

Примером второй ситуации может служить такой случай, когда мы отождествляем как одного и того же индивида чело- 254 века, которого называют то Иван Иванович, то отец Ванечки, то завотделом, то наш толстяк и т.п. Могут встретиться и ситуации иного рода — когда носитель языка должен уметь различать индивидов, обладающих одним и тем же именем типа нетвердой дескрипции: например, ее муж — Она каждый раз приходила на Новый год со своим мужем (но ее мужем был каждый раз иной мужчина).

Конечно, само явление, называемое теперь причинной историей имени, для исследователей семантики не ново. Оно известно в частном случае как "внутренняя форма слова" в концепции А.А. Потебни, как "этимология", как "семантическая история слова" и т.д. Его ближайшим прообразом является "порядок вхождения дескрипций в текст" в концепции Б. Рассела (см. гл. IV, 3). Новым в новом понятии является то,что оно связывает причинную историю с семантической структурой имени, а последняя освещается теперь существенно иначе, чем, скажем, во времена А.А. Потебни. В частности, большой и интересной проблемой является следующая. Если принять наиболее тонкую концепцию смысловой структуры имени, концепцию К.И. Льюиса, в которой выделяются четыре "модуса значения" (см. гл. VI, 2), то с каким из модусов связана фиксация имени на протяжении истории — с денотатом? интенсионалом? компрегенсией? или сигнифи- кацией? Мы видели выше, что уже со времен схоластов — и, в общем, справедливо — устойчивость имени связывали с его сигнификацией. Но теперь, когда рядом с этим семантическим понятием появились еще два — "интенсионал" и "компрегенсия", не следует ли уточнить это утверждение? (На наш взгляд, конечно, следует.) В рамках новой парадигмы вопрос обсуждался, пока без окончательного результата, в целом ряде работ [см., например: Холл Парти 1983, там же библиография].

Вот, пожалуй, и все, что мы можем сказать о новой парадигме в рамках этой книги.

Не создается ли впечатление, что в области философских проблем языка постепенно снова возвращаются к уже оставленным вопросам, прежде всего к семантике, причем даже к семантике имени? Да. Нам кажется, что такое впечатление не обманчиво, а отражает самую суть дела. Завершив описание прагматики или находясь близко к его завершению, парадигма начинает новый виток спирали — описанием семантики, за которым последует, вероятно, описание синтак- тики, но уже обогащенное прагматикой,, и, наконец, снова описание прагматики на'новом, более высоком уровне. Что значит, например, что начнется новое описание син- тактики с учетом прагматики? Как это можно себе представить? Видимо так, что в описании будут учитываться все более длинные текстовые последовательности — не только предложения, но и их последовательности — абзацы, и не только абзацы, но и последовательности абзацев и т.д. И параллельно этому ситуация использования языка будет все более глубоко освещаться — по мере увеличения длины текста будет все более проясняться личность автора, характер его адресата, представления того и другого о мире и т.д. — все это станет предметом единого, унифицированного, строгого описания языка. (Но, конечно, слово "прагматика" не следовало бы употреблять, во всяком случае без кавычек, после того как введен термин "дектика").

Чтобы перейти к поэтикам этой новой парадигмы, — а они связаны в особенности с понятием индивидов в разных возможных мирах, — вернемся еще раз к уже рассмотренной ситуации. Положим, Она каждый раз являлась на Новый год со своим мужем (но мужем был каждый раз иной мужчина). Разновидностью этой ситуации, относящейся к будущему, будет, например, следующая: Я ищу маляра, который будет делать мне ремонт; но при этом в одном случае я могу искать индивида, с которым я уже знаком и лишь на время потерял его, а в другом случае — еще не известного мне индивида, который должен удовлетворять единственному признаку — "он будет делать мне ремонт"; многие языки имеют средства, с помощью различных артиклей и наклонений, легко различить эти два случая, русский тоже — Я ищу маляра, который будет делать...; Я ищу маляра, который сделал бы...

Однако в общем случае, т.е. логически, при неограниченно возрастающем количестве индивидов и миров, описать эти различия оказывается сложной задачей. К таким ситуациям можно отнести следующее высказывание Хинтикки: "Дело в том, что индивидная константа, встречающаяся в области действия некоторого оператора пропозициональной установки типа В (т.е. мнения, веры. — Ю.С.), не выделяет из множества всех индивидов какой-либо единственный индивид. Скорее, она выделяет по индивиду в каждом из возможных миров, которые нам приходится рассматривать. Попробуйте заменить эту константу индивидной переменной, и вы не сможете описать результат этой замены, даже используя все индивиды, по которым пробегает эта переменная. Поэтому мне кажется, что в данной ситуации вообще не существует однозначно определенных индивидов" [Хинтикка 1980, 82].

Подобные логические проблемы являются аналогами некоторых основных положений "поэтик эгоцентрических слов". 256