ЛИЧНОСТЬ И ЕЕ САМОВЫРАЖЕНИЕ В ФИЛОСОФИИ

Начну со слов Вернадского. «В философском творчестве всегда выступает вперед углубление человека в самого себя, всегда идет перенос индивидуальных настроений наружу, выражение их в форме мысли.

В философии, как в никаком ином модусе культуры, выражена личность мыслителя. В отличие от научного исследования, где существенно постижение вещи самой по себе, процесса самого по себе и важен результат исследования, а не его акты, а творчество — лишь путь приближения к реальности и носит безличный характер (поэтому и возникают в философии науки идеи об отказе от познающего субъекта), в философии как раз важен субъект философствования, упорство познавательного устремления. Вряд ли рост философии может быть охарактеризован как кумулятивный прогресс, как поступательный ход, как неотступное, неустанное движение.

Идея прогресса неприложима к философии. Что мы наблюдаем в истории философской мысли?

После трансцендентализма Канта попятное движение немецкого идеализма в лице Шеллинга и особенно Гегеля к мировой схематике, к самым плохим образцам натурфилософии, которое завершилось антропологическим поворотом Фейербаха, Маркса, Кьеркегора и нигилизмом Штирнера. Трансценденталистская методология неокантианцев (Коген, Кассирер) и методическая феноменология Гуссерля завершились онтологическими конструкциями Гартмана и Хайдеггера, которые вряд ли можно оценивать как более высокие ступени постигающего философского осмысливания. Конечно, эти мои оценки можно оспаривать, и я отнюдь не претендую на их адекватность.

Итак, первый узел роста философской мысли — осознание персоналистического характера философствования. Имеет смысл говорить не о философии, не о философских системах, а о философствовании, в котором выражается личное мировоззрение мыслителя, о постоянстве и настойчивости мыслительной работы философа, о путях саморасширения, самопонимания, самораскрытия опыта его мышления, его эмоционального мира, его воли, о разрастании, углублении, обогащении, расширении вдаль и вширь горизонтов опыта философа, о его верности выбранным принципам. Это означает, что мыслительно-эмоциональный опыт философа основывается на длительной внутренней выработке, требующей аргументативного доказательства и волевых усилий. Она базируется на неустанном испытании своих возможностей и отлагается во всестороннем и в той или иной мере целостном самообнаружении. Философствование — это не экспрессии личности философов, а значимая и доказательная объективация. Это означает, что бытие философии — это бытие единичное множественное. Таково название книги Нанси, по словам которого, «каждая единичность — это иной доступ к миру», к смыслу. Свою философию он удачно называет «коэкзистенциальной аналитикой».

Философ утверждает и раскрывает свою мысль как мысль абсолютно значимую. «Тотализация», универсальность является неотъемлемой чертой самоутверждения философской мысли. Эту особенность философии отметили как философы древности, так и наши современники (например, Луман). В этом и заключается парадоксальность философской мысли: она коренится в персональном бытии философа, в его персоналистском видении и вместе с тем она притязает на универсальную, тотальную значимость.

Многообразие философов и многообразие философских воззрений на мир и пониманий мира — таков исходный пункт этой книги. Поэтому я согласен с теми, кто говорит о плюрализме как важнейшей характеристике анализа философии. Оценка философии с этой позиции справедлива, но все же недостаточна.

Одна из насущных задан истории философии — типология философов, типологический анализ их философствования, описание типов философов. Это второй узел роста философии. Здесь кое-что сделано, например, Ясперсом, но многое еще предстоит сделать. Хочу предложить свою типологию философствования, которая использует математические метафоры — метафору матрицы и метафору вектора. Эти две метафоры характеризуют две различные стратегии философствования.

Что такое матрица? Матрица — это прямоугольная таблица, образованная из элементов множества и состоящая из строк и столбцов, между которыми существует иерархический порядок.

Вектор — определенный отрезок прямой, у которой точка А является началом, а точка В — концом. Вектор предполагает определенную систему координат и фиксацию некоторого направления.

Понимая условность приложения такого рода метафор к историко-философ- скому процессу, я все-таки их использую для того, чтобы фиксировать различия в характере философствования.

Первая стратегия представлена в философии Гегеля, который стремился охватить своей матрицей всё и вся — от природы до государства, от искусства до религии. Субъективность трактовалась как самосознание, а объективный дух — как та матрица, которая должна быть заполнена абстрактными формообразованиями духа.

Вторая альтернативная стратегия — философия Декарта и Канта, в которых вычленяется точка отсчета (она, конечно, определена по-разному: cogito у Декарта и трансцендентальный субъект у Канта). Их объединяет обращение к актам осмысления, способам концептуального синтеза, уяснение процедур конструирования смыслонагруженных объектов и категориальных форм знания, очищение сознания от неадекватных отождествлений и паралогизмов. Процедурами очищения являются сомнение у Декарта и критика у Канта. Говорить о росте философии возможно, по-моему, лишь в векторном, а не матричном способе мысли.

Можно выделить фундаментальные системы отсчета, внутри которых располагаются личностные формы философствования, определенные темы философствования. Их можно назвать областями тематизации, которые одновременно являются областями исследований и формируют их интеллектуальные ресурсы. Это третий узел роста философии. Так, в философии XX в. можно выявить такие системы отсчета и тематизируемые области, как дух, жизнь, экзистенция, язык и коммуникация в их прагматических контекстах.

Внутри этих тематизируемых областей и происходит рост философии, длительная выработка исследовательских ресурсов, напряженные философские поиски и конфликты. Так, дух — та система отсчета, внутри которой развертывались не только гегельянские системы, но и неокантианство. Жизнь — та тематизиру- емая область, которая была матрицей философствования и у Дильтея, и у Зим- меля, и у JI.

Конечно, мы вступаем в постсекулярное общество, где религиозное сознание и конфликты между религиями, противоборство неистовых религиозных убеждений будут занимать решающую роль. И взывать к диалогу между религиями— дело безнадежное. Тематизация религии—еще одна область философствования, которая выдвигается на первый план в настоящее время.

И примеры такой тематизации уже существуют в истории мысли. Могу сослаться на диалектическую теологию П. Тиллиха, который в качестве образца построения теологии взял фундаментальную онтологию Хайдеггера.

Университетская философия отлагалась и до сих пор отлагается в крепко сбитых, но — увы — недолговечных философских системах. Вообще-то это задача учебная — построить холистскую концепцию и изложить ее в дисциплинарном знании, которое стремится охватить ВСЁ, не оставив ничего не подвластного мысли. Однако охватить мыслью всё и вся невозможно. Как говорил С. JI. Франк, «все философы, мнящие в системе мысли охватить все и все привести в порядок — "понять", "объяснить" и, значит, привести в порядок, — или лгуны, или дураки (чаще — то и другое вместе)»

Речь идет, очевидно, о неких опорных скрепах миропонимания. О фундаментальных принципах сознания и действия, которым я отдаю предпочтение, из которых исхожу и которые осознанно или неосознанно обнаруживаются в моем поведении и в актах мысли. Вопрос, очевидно, касается глубинных структур, которые обнаруживаются в актах мысли, в поведении, в поступках.

Исходный принцип — поступок. Именно поступок составляет клеточку этической онтологии, создание которой представляет собой, по-моему, еще один узел роста философии.

Любой поступок предполагает самопознание, самосознание, осознание себя- в-мире, своего несовершенства, своей ограниченности и своих возможностей. Конечно, нужно «дорасти» до самосознания, но без самосознания поступок — это спонтанная акция и ничего больше. Аффективные, исступленные действия — это акции, но еще не поступок. Это подступ к поступку. Самосознание — условие поступка, его возможность, но не его актуальность. Из поступков складывается то, что называется жизнедеятельностью человека, т. е. жизнь и деятельность человека как человека разумного. Соединение жизни и деятельности может показаться искусственным. Оно объединяет две размерности человека как разумного существа — его проживание в мире повседневных забот, занимающих большую часть времени, отпущенного человеку, и его сознательные акты, совершаемые благодаря актам выбора и с пониманием своей ответственности. Эти две размерности неразрывны.

Начинать философию надо с индивидуального поступка, выходящего за границы наличных обстоятельств, общепризнанных норм и правил поведения. Свои предпочтения я отдаю концептуализму в социальной онтологии. Иными словами, я не допускаю каких-либо сущностей вне и независимо от жизнедеятельности индивидов. Индивидуальные поступки — это не просто ткань социальной жизни. Это сама социальная жизнь. Поэтому статья Бахтина «Философия поступка» — та публикация, которая составляет вектор нашей философии. Любой поступок направлен на настоящее, прошлое и будущее. Решая проблемы настоящего, мысль поступает с прошлым так же, как с будущим. Будущее всегда «еще-не» стало. Оно всегда в проекте, в возможности, большая часть которых так и останется нереализованными возможностями. Прошлое — это не просто ставшее или бывшее. В прошлом надо искать то, что «еще-не» было осо- знано, то, что «еще не» стало объектом размышлений, то, что «еще-не» вошло в плоть настоящего.

Следующий принцип и еще один узел роста философии— принцип «вызов-ответ». Каждый поступок вызван поисками ответов на ту или иную проблему жизни, науки, искусства. В каждом поступке оказываются проблематичными наличные обстоятельства жизни и деятельности. В каждом поступке осуществляется поиск «еще не...» — не сложившихся, еще только складывающихся решений. Каждый поступок направлен на будущее. Он проективен. В нем содержатся зародыши будущего. «Ответ» — это всегда ответственность. Ответственность не только за свое решение, но и за поступок, за акт мысли как акт поступка, за его результаты и возможные последствия, которые нередко трудно, а иногда невозможно рассчитать. Ответственность — это не просто свобода выбора того или иного решения. Ответственность предполагает свободу, основанную на расчете и калькуляции интеллектуальных и материальных ресурсов, анализе возможных результатов и следствий, на соотнесении цели и используемых средств и т. д. Философская проблема свободы состоит не в поиске такой виртуальной сферы, где человек-де свободен — будь то свобода выбора, приватной жизни и пр. Сложность состоит в том, как в не-свободных условиях жизни достигается что-то новое, постигаются новые смыслы и проектируются новые решения. Загадка в том, как в не-свободе, из которой человек не может «выпрыгнуть», достигается то, что на философском языке называется свободой. Я называю по-другому: оригинальным решением, новацией, смелой, нетривиальной мыслью.

«Ответ» всегда направлен на Иное или на Другого. На Иное — на осмысление возможностей и пределов сопротивляемости природных систем. На Другого — на другого человека, на других людей, объединенных в группы — малые или большие. В «ответах», которые предполагают поступки личности, одновременно предполагается интерсубъективность моего решения. Интерсубъективность отнюдь не тождественна объективности. Интерсубъективность ответа означает, что мой ответ находит отклик, отзвук, признан микросообществом моих единомышленников, моих друзей. До тех пор пока он не признан микросообществом, он остается делом сугубо индивидуальным, остается «мнением», «доксой», но не знанием.

Для меня весьма существенен поворот философской мысли к идее коммуникации, осмысление коммуникативности не только ее построений, но и ее исходных пунктов — познающего, морализирующего, действующего субъекта (субъектов). Это означает, что в философию вторгается целый пласт социальных феноменов, достижений социальной мысли — от социальной антропологии до социальной психологии.

Исходной коммуникативной структурой сознания является язык, понятый не как система норм речевой деятельности (грамматических, синтаксических, семантических, прагматических). Выявление этих норм — занятие весьма нужное, без него не возникла бы и не развивалась бы логика. Речевая деятельность — это стихия речи, в которой изначально живет и осознает себя человек. Поэтому отвлечение философии от языка означает осознание языка как пластичного бытия мысли, не представляющего для мысли какого-либо интереса. Это присуще классическому способу мысли.

Язык — это не слово, хотя он состоит из слов. Язык — это не пропозиция, хотя он состоит из предложений. Язык — это беседа с Другим. Это дискурс с Другим. Дискурс выходит за границы и слова, и пропозиции. Поэтому невозможно ограничение философского анализа языка анализом лишь слова или пропозиции. Это крайне бедное и ограниченное представление о языке. Язык не редуцируем к построению из слов или из фраз. Язык всегда интонационен, интенцио- нален, интерсубъективен. Поэтому все наработки пропозициональной логики, герменевтики слова и пр. лишь иссушают и обедняют богатство языка. Надо найти способы анализа дискурса как целостного, надфразового смыслового единства, состоящего из слов, предложений, кажущихся бессмысленными, если они вырваны из контекста беседы, из умолчания, жестов согласия и несогласия и пр. Анализ дискурса — еще один узел роста философии.

Дискурсы различны. В науке существенную роль играет аргументативный дискурс. В нашей беседе и в любых диалогах важен экспрессивный и эксплика- тивный виды дискурса, первый из них направлен на выражение своего отношения, а второй — на достижение взаимопонимания, на понятность моих высказываний и высказываний Другого. В любом виде дискурса существенны притязания на понимание, на синтаксическую, семантическую и прагматическую правильность высказываний, на правдивость выражения. Одновременно для любого вида дискурса важны претензии на признание со стороны Других, на интерсубъективное признание как норм правильности высказываний, так и условий возможности предикативных и иллокутивных актов речи.

Задача философии — выявить условия возможности беседы, дискурса, в котором достигается взаимопонимание и непонимание другого, а другим — меня.

Из этого вытекает иное понимание логики как логики аргументации, а не как логики пропозиционального исчисления или логики категориального постижения универсалий. Ее частным случаем является логика дедуктивного развертывания теории.

Метафизика, а любая философия, по-моему, коренится в метафизическом искусе, не может выходить за пределы опыта как приватного, так и специализированного — научного, художественного, литературного. В противном случае она легко превращается в безудержное фантазерство, чему много примеров в истории мысли. Опыт задает то сопротивление, которое философия не имеет права превзойти. В опыте ее фундаментальное ограничение.

Что же такое метафизический искус? В чем он-то коренится? По моему, метафизический искус коренится в стремлении постичь смысл целого, в нежелании ограничиться частичной функцией— исполнением «частичной» работы, выполнением узкого задания. К сожалению, метафизический искус испаряется у многих закончивших философский факультет.

Метафизический искус может проистекать из всего — из повседневности, из исследовательских, художественных и литературных усилий. Он востребован именно потому, что человек не может «плыть» из одной ситуации в другую. Он поднимает голову, чтобы увидеть, где он, в каком месте и что же нужно делать. Поэтому и определения философии столь многообразны. Для одних — философия — это постижение объективного и абсолютного духа как целого, для дру-гих — целостное видение всего сущего, для третьих — это постижение бытия. Для четвертых — это критика языка. Для пятых — это поиск истины, Для шестых — это творение концептов. Для седьмых — это коммуникативное действие. Для восьмых — это априорность языка в его прагматическом аспекте.

Но при любых определениях сохраняется искус целого, ориентация на целостность, направленность на постижение смыслов целого. Это целое может трактоваться как все более и более заполняемая матрица или как вектор, ориентирующий на целое, но даже не очерчивающий контуры этого целого.

История мысли — научной и философской — позволяет осмыслить это целое, уловить смыслы этого целого. Конечно, история мысли, которая понята как постановка и решение проблем, а не просто как описание готовых ответов на непонятные вопросы.

В заключение несколько слов о точках роста в философии науки. Современная наука переживает нормальный период своего роста, если использовать терминологию Куна. Революционных изменений можно ожидать, наверное, от космологии, от когнитивных наук, моделирующих акты сознания и создающих модели искусственного интеллекта, и от генетики. Точками роста современной философии можно назвать, скорее всего, проблему сознания и проблему идентичности человека. Успехи генной инженерии и создание возможности генетически модифицированных (трансгенных) организмов ставит под вопрос как саму идентичность человека, так и существующие в природе видовые границы. Человек должен или сохранить видовые отличия животных, в том числе и самого себя, или загрязнить биосферу искусственно созданными генетическими кентаврами, а тем самым разрушить видовые отличия между природными существами. Или человек возродит прежний эссенциалистский способ мысли и способ действия, расширив ту сферу Других, включив в нее и животное царство. Или же, поставив эссенциализм под вопрос, разрушит его во имя своего всевластия. Дилемма, требующая своего разрешения и этического обсуждения. Здесь также нетрудно увидеть точки роста этического и гносеологического философствования.

Далеко не все индикаторы роста научного знания приложимы к изменениям философии. К динамике философских исследовательских программ не приложимы ни критерий кумулятивного накопления научных результатов, ни процедура агрегирования эмпирических данных, ни процедура опровержения философских программ. В философии не может быть построен единый метаязык и единая категориальная система. Для каждой философской исследовательской программы характерен несоизмеримый категориальный и методологический каркас, позволяющий решать философские проблемы в специфических его границах. Еще вопрос: являются ли философские проблемы вечными и инвариантными для философских построений, или они ставятся своеобразно каждый раз на новом философском языке и каждый раз по-новому?

Рост философии происходит лишь внутри определенных исследовательских программ благодаря усилиям либо ее основателя, либо благодаря выработке и расширению ее тезауруса последователями этой программы. Естественно, и генезис, и разработка тезауруса исследовательской программы происходят в критике со стороны приверженцев иных исследовательских программ.

Отличие знания от «доксы» проходит не по линии «истинности» знания и «правдоподобия» мнения. Здесь, по моему, и кроется ошибка Сократа, воевавшего с софистами за «истину» и повернувшего философию к поиску неких абсолютных критериев. Критерием различения «знания» от «мнения» является не критерий истины в ее отличии от правдоподобия. Истина — категория религиозная. Не зря это слово по-русски взывает к корням «естина». Знание так же правдоподобно, как и любое убеждение. Научное знание, притязающее на религиозный смысл, а таким оно стало вместе со сциентизмом, стало притязать и на истину, превратило истину в критерий своих теоретических и гипотетических построений. Если посмотреть на научное знание с позиций его правдоподобности, то оно оказывается столь же вероятным знанием, как и всякое остальное знание, мнение, убеждение. Степень вероятности и способы аргументации их, конечно, различны.

Интерсубъективные формы (мысли, эмоций, воли) обладают статусом принудительности. Но статус существования объективных форм — это нечто иное. Интерсубъективные формы обладают статусом существования лишь тогда, когда они будут социально признаны — прежде всего внутри микросообществ. Как из фикций, из кентавров, созданных фантазией или мыслью, они становятся чем-то объективными — это загадка, которую надо решать. Интерсубъективность — это процедурное единство, инварианты признанных в сообществе концептов, методов, операций, понятий. Как из операторов мысли они становятся реально существующими структурами — проблема, которая касается и феноменов объективного духа, и социальных реалий, и произведений искусства. Пер-вым феноменом, который свидетельствует об «овеществлении» результатов нашего духа, является язык. Прилагательные субстантивируются и превращаются в существительные, которым приписывается статус существования. Возникают парадоксы мысли, например, парадокс соприсутствия свойств индивидуальных вещей и их типа, который уже фиксирован Платоном, а не только Расселом в па-радоксах «простой теории типов».

Именно на базе этих достижений философия должна построить то, что можно назвать социальной онтологией. Сознание оказывается осознанным бытием, а в философскую теорию познания и логику включены и проблемы исторического существования, бытия в его исторической размерности, в исторических формообразованиях. Эта социальная онтология может быть сопоставлена с феноменологией сознания, с феноменами интерсубъективного сознания, с тем, что было названо и не только Гегелем — объективным духом.

Онтология сознания, представленная как историческая феноменология сознания, по сути дела является матрицей сложившихся форм объективированного сознания, т. е. сознания, отложившегося в формах языка, общества, культуры. Эта матрица закрыта. Она завершается абсолютным знанием. Такая «матричная реконструкция», наиболее четко представленная в философии Гегеля, противостоит открытости критической мысли Канта в классической философии и Поппера в неклассической философии. Открытая философия позволяет выявить продуктивные процедуры мысли и творческого воображения. Закрытые матрицы мысли — это секулярные или псевдорелигиозные схемы эсхатологического сознания.

Онтология — это не философское учение о бытии и не метафизика сущего. Гальванизация этих ходов мысли чревата мировой схематикой и догматизацией налично существующих трактовок реальности. В критике прежней метафизики Хайдеггер оказался прав. Но он не прав в деструкции метафизики и в замещении ее темпоральной онтологией Dasein — «здесь-присутствия», «посюстороннего бытия». Метафизический искус заместился в XX в. феноменалистским или фи- зикалистским истолкованием эмпирического языка науки. Но все же остается вопрос: утратило ли мышление (и не только научное) референциальное отношение своих идей, понятий и теоретических конструкций к своим объектам. По- моему, нет. Постмодернистское замыкание сознания в границах симулякров означает, что оно деонтологизируется — либо замыкается в собственных построениях, пожирая само себя, либо ограничивается новыми, динамичными, а нередко и размытыми онтологическими структурами («воля к власти» Ницше и Фуко, хаоосмос Ж. Делёза и Ф. Гваттари и др.).

Онтология — это определенные схемы жизнедеятельности, которые получили интерсубъективный статус. Онтология имеет дело не с миром как с природ- но-сущим и не с бытием как космосом. Онтология — это логос, приобретший статус существования. Онтология — это логические схемы жизнедеятельности, ставшие само собой разумеющимися, отложившиеся в сознании тех или иных микро- и макросообществ. Это механизм явленности сознанию — явленности в пространственных схемах, в «спациализации» времени, размерности которого (интенсивность, необратимость, непрерывность и вместе с тем дискретность) поддаются аналитическому расчленению лишь благодаря «опространствлива- нию», замещению пространственными «метафорическими» структурами — кругом, который пробегает стрелка часов и т. д. Можно ли ввести квант времени, минимальный атом времени, который далее не разложим, — вопрос, остающийся неосмысленным до сих пор. Задача методологии заключается в том, чтобы понять процедурностъ мысли, стремившейся ответить на вопрос «как?», а не на вопрос «что?». Мысль — всегда есть акт или совокупность актов, сопряженных с предметным содержанием. По-этому, отвечая на вопрос «как?», мы отвечаем и на вопрос «что?». Они сопряжены друг с другом, хотя и различны. Философия XIX — начала XX в. мыслила себя по образу и подобию методологии. Она усматривала в методе — основной критерий научности и истинности научного знания. Да и сама она ориентировалась на процедуры науки. С 30-х гг. XX в. ситуация изменилась — методология превратилась в онтологию. Герменевтика из метода стала герменевтической онто-логией, которая усматривает в интерпретации не просто процедуру мышления, но и определенный тип бытия — Dasein, «бытия здесь», «пребывания-здесь», не допускающего «пребывания-там», никакой трансцендентности, кроме актов трансцендирования, или выхода за свои пределы, вынесения себя за свои гра-ницы.

Но, вынося себя вперед, за свои границы, сознание сталкивается с тем, что ему сопротивляется, с тем, что обладает собственной жизнью и не поддается его схематизациям — с Мегавселенной, с темной материей и темной энергией, с осколками прошлых культур, с трудом поддающихся рационализации, с иными цивилизациями и культурами, мне чуждыми и мною не осваиваемыми. Земля, очевидно, во Вселенной одна и мы во Вселенной одиноки. Вопрос, который не может обойти человеческое сознание, заключается в том, для чего возникло такое удивительное сочетание физических констант, которое позволило возникнуть и эволюционировать жизни вплоть до возникновения сознания наблюдателя? Жизнь на Земле защищена от воздействия радиации и излучений, окутана тонким слоем атмосферы, предохраняющей живое от губительных воздействий космоса. Очевидно, что такого рода «предустановленная гармония» предустановлена не неким Высшим существом, а естественными процессами, которые в состоянии постичь человек. Если выбирать из альтернативы — допущение Высшего существа и творения им мира или же исходить из естественности физических, физико-химических и биологических процессов, то обычно философ выбирает второе. Выбирает именно потому, что этот путь открывает возможности для человеческой мысли, постоянно расширяющей горизонты постижения и освоения мира.

В философском сознании возникают фрустрации при допущении возможности и необходимости рационального постижения мира и одновременно религиозных догматов. Такого рода фрустрации разрушительны для сознания. Они заставляют искать компромиссы там, где они не могут быть найдены.

Все попытки редукции целостных коммуникативных структур языка к его «атомам» имеют дело с искусственными языками, с языками тех микросообществ, которые конвенционально договорились о значении тех или иных терминов, «работают» только с однозначностью значений и правилами употребления значений, выделив аксиомы, постулаты и определения теоретических терминов. На этом строилась первая аксиоматико-дедуктивная система — «Начала» Евклида. На этом строится и простая теория типов Рассела. На этом — аксиоматико- дедуктивном образце — строится здание математики. Важно другое, как складываются такие микросообщества со своими ценностными установками, идеалами и нормами, как складываются такие замкнутые микросообщества со своим «эзотерическим» языком, который чуть позднее становится общепризнанным, со своими критериями и ценностями — критерием истинности (или ложности), со своей ориентацией не на правдоподобие, а на истину, в каком контексте вырастает подобная ориентация. Под этим углом зрения имеет смысл посмотреть на историю философских и логико-математических школ.

В этом, по-моему, смысл трансцендентализма. Думается, что поворот к трансцендентализму в философии науки позволит выяснить условия возможности научного познания, разрывы, существующие между интерсубъективностью и объективностью, между концептом и понятием, между гипотезой и теорией, между эмпирическим и теоретическим знанием, между микродисциплинарным сообществом и сообществом ученых. Не предполагая некоего универсального — трансцендентального субъекта, этот подход корректно и осмотрительно ставит разрешаемые задачи перед философией науки, осознавая ее трудности, в частности, трудности объединения социологии науки и гносеологии научного знания, методологии и аксиологии науки. Все увеличивающееся многообразие научных теорий — их пролиферация, кардинальное изменение функций эксперимента в теоретическом естественнонаучном знании, которое нередко как бы «существует» в невесомости, рост значимости математики в современной науке, — все это составляет неотъемлемую черту современной науки и интенсивно обсуждается в современной философии науки. Сама философия науки не остается неизменной на протяжении XX в.: создано большое число философских концепций науки, развертываются логико-методологические исследования науки, ищутся пути объединения социологии науки и философии науки, развертываются аксиологические исследования науки, обогащенные всем арсеналом (прежде всего аналитической философии) методологии науки. Определенные итоги этой работы и подводятся в этой книге. Само собой разумеется, в этом подведении итогов выражена личная позиция автора, которая отныне может считаться интерсубъективной.

* * *

На рубеже XX и XXI вв. сохранились многие из направлений, которые были характерны для XX в., — структурализм в философии науки (Дж. Снид), проблемно ориентированные исследования научного знания (Лаудан), историко- научные реконструкции в духе case studies. Альтернатива редукционизма и антиредукционизма, потерявшая свою остроту в философии науки, возродилась в философии сознания. Надо сказать, что те тенденции, которые были заметны в конце прошлого века, стали совершенно явными в начале XXI в. Прежде всего очевидным стало противостояние натурализма и конструктивизма в филосо-фии науки. Натурализм в философских концепциях науки представлен в эволюционной эпистемологии (Лоренц, Г. Фоллмер и др.). Он ориентирован на теорию эволюции Дарвина, на выявление общих генетических и эволюционистских корней развития когнитивных способностей живых организмов, на осмысление стабилизирующих факторов эволюции этих способностей и их особенностей у человека. Конструктивистская ориентация в философских концепциях науки была рассмотрена во всех ее наиболее значимых вариантах. Конструктивизм представлен в наше время социальной эпистемологией (Фуллер, Д. Блур и др.), предмет которой по-разному трактуется в отечественной литературе . В последнее десятилетие произошли существенные сдвиги в этой методологической ориентации — в некоторых вариантах конструктивизма произошло существенное ослабление исходных теоретических принципов. Это заметно, например, в так называемой объект-центричной социологии (Латур, Ло, Кнорр-Цетина). Тяготение к натурализму — одна из важнейших тенденций в философии науки рубежа XX и XXI вв. Она находит свое выражение и в натуралистической интерпретации сознания, и в попытках создания натуралистической эпистемологии, и в апелляции к новейшим достижениям нейрофизиологии, генетики, компьютерного моделирования психики и т. д.

Другой важной тенденцией современной философии науки является новый поворот к эмпиризму как в теории познания, так и в интерпретации научного знания. Эта тенденция выражена в конструктивном эмпиризме Фраассена, согласно которому центральная проблема философии науки — эмпирическая адекватность теорий. Поворот к эмпиризму происходит в то время, когда теоретическое знание в современной физике и космологии основывается на математических и компьютерных моделях конструируемой реальности, когда эмпирическое и экспериментальное знание подгоняется ради согласия с построенными теоретическими моделями или ради обоснования этих моделей. Функции эмпи-рического знания радикально изменились: теоретическое знание конструируется как бы в эмпирической невесомости и формируется благодаря «непостижимой эффективности математики» в физических и космологических исследованиях. Проверяются или опровергаются следствия теории или ее модели.

Этот поворот к эмпиризму, трактуемому иначе, чем в логическом позитивизме, отметил и Дж. Роуз в своем обзоре философии науки в Северной Америке. Наряду с этой тенденцией он обратил внимание на то, что в философии науки, начиная с 60-х гг. прошлого века, приоритет отдается научному реализму, социальной эпистемологии, изучению научных исследований как социальных практик. В качестве особого подхода в философии науки он назвал и феминистские концепции науки . Данный обзор он дополнил описанием философии науки и исследований науки на Западе. Отметив конвергенцию между философией науки и различными исследованиями науки (антропологическими, социологическими, историческими), он выделил возникающий в настоящее время культурно- исторический подход в философии науки, разработку концептуальных моделей теорий и их сопоставление с лабораторными моделями и экспериментальными практиками \ Э. Жане и ее соавтор Э. Курани оценивают феминистские концепции науки как философию науки XXI века: в них они видят воплощение равенства в научных исследованиях и программу социально ответственной философии науки . В этих обзорах выделены особенности философии науки на рубеже XX и XXI вв.

305 ¦

Действительно, на наших глазах формируется новый подход к научному знанию — культурно-исторический, в котором наука трактуется в контексте многообразных культур, фиксируется разное отношение к науке и к ее ценностям, анализируются ценностные ориентации культуры, способствующие или, наоборот, затрудняющие рост научных инноваций. Помимо того, что на рубеже веков наблюдалось интенсивное развитие специализированного философского анализа различных научных дисциплин (физики, биологии, социальных наук), надо отметить и то, что специализированные философии науки оказались разобщенными друг от друга: философия физики принципиально отличается от философии биологии, философия истории от философии социологии. И это разобщение уве-личивается. Поэтому возникают не только гносеологические, но и методологические, и онтологические разрывы между различными философскими концепциями науки. Эти разрывы не преодолены ни с помощью возникшей социальной эпистемологии, ни с помощью гальванизации энциклопедического идеала «унифицированной науки». Они могут быть преодолены, по-моему, во-первых, на пути осмысления гро-мадной значимости процедур синтеза в современной науке (таков, в частности, проект «синтетической биологии», отдающей приоритет синтезу новых микро-организмов, клеток, новых морфологических форм живого, или научные практики конструирования новых химических материалов), во-вторых, поворотом к психолого-антропологическому исследованию творчества ученых — единственного создателя когнитивных инноваций. В этом отношении показателен один пример. В 2002 г. А. Тверски и Д. Канеман были удостоены Нобелевской премии за создание так называемой «проспективной теории» в эконометрии, или, как сказано в решении Нобелевского комитета, «за интеграцию результатов психологических исследований в экономическую науку, прежде всего в области суждений и принятия решений в условиях неопределенности». Если прежние исследования делали акцент на универсальном алгоритме поведения в условиях риска, который определялся как совокупность логико-методологических, рациональных стандартов (такая трактовка субъекта и приводила к ряду парадоксов), то Тверский и Канеман сделали предметом своего исследования систему ценностей, оценок и целей субъекта, который осуществляет выбор между альтернативами и, осуществляя выбор ради максимального выигрыша, принимает решение, исходя из психологически рациональной мотивации . По сути дела, эта теория в эконометрии отказалась от того основания, на котором строилась эпистемология в XX в. и была предложена концепция, не отказывающаяся от познающего субъекта, а включающая субъект предпочтений и оценок в процесс решения в условиях неопределенности. Последует ли за этими исследованиями поворот эпистемологии и философии науки к психологии и к антропологии? Полагаю, что должен последовать, поскольку научная исследовательская деятельность — это деятельность в условиях неопределенности, которая включает в себя риск и наряду с методологическими алгоритмами оценки и ценностные ориентации субъекта принятия решения. Сциентистский суперрационализм становится не эффективным в интерпретации как субъекта действий и решений — человека науки, так и теории вероятностей. Та аналогия между научным исследованием и экономическим поведением человека в условиях рынка и ситуаций неопределенности, которую проводил Ф. Хайек , оказалась весьма перспективной и задающей новую систему отсчета в философии науки.

В качестве одной из важных тенденций современной философии науки отмечу и усиление методологическо-конструктивной интерпретации и научного зна-ния, и философии науки. Эта тенденция находит свое выражение как в растущей значимости методологии в составе философии, так и в инструментализации самой науки, в которой увеличивается «вес» инженерно-прикладных разработок (генная инженерия, биотехнология, психотехники различного рода и др.). Причем каждая из этих ориентаций обращается к реконструкции того историко-научного материала, который ближе ее теоретическим принципам и методологическим постулатам.

Будет ли преодолена альтернативность таких ориентаций, как фундамента-лизм/антифундаментализм, редукционизм/антиредукционизм, натурализм/кон-структивизм, эмпиризм/монотеоретизм, покажет время. Полагаю, что в ближайшие десятилетия в философии науки противостояние этих методологических ориентаций лишь обострится, поскольку каждое из этих направлений по-своему решает проблему структуры и развития научного знания, характеризуется специфическим видением социальных параметров роста науки. Лишь уяснение преимуществ и границ каждой из этих альтернативных ориентаций в постижении науки позволит достичь согласия между различными философскими концепциями науки. Пока до этого согласия далеко.