ЭВРИСТИЧЕСКАЯ РОЛЬ АКСИОЛОГИИ

Хайдеггер полностью отвергает эвристическую роль аксиологии не только в философии науки, но и вообще в гуманитарном знании. Для него возникновение аксиологии — симптом распада европейской философии, впадения ее в нигилизм.

Конечно, необходимо иметь в виду, что эвристическая роль аксиологии понимается в разных философских концепциях по-разному, да и само содержание процедур оценки трактуется по-разному. В схематичном виде эти различия в истолковании эвристических возможностей аксиологии можно представить следующим образом:

Оценочные суждения не принадлежат самому корпусу научного знания, оценочные модели используются при интерпретации научного знания с философской точки зрения. Иными словами, здесь хотя и признается эвристическая роль оценочных суждений, однако они выносятся за пределы собственно научной работы и научного мышления. Так, Вернадский, обратив внимание на важную роль противоборства идейных оценок и взаимной критики, все же отнес оценочные суждения к области научного мировоззрения, но не самой науки: «Мы на каждом шагу видим в научном мировоззрении отражение борьбы, проявление оценки взглядов и идей, которые хотя и возникают в научной среде, но стоят в стороне от обычного ее русла.

Метафизическую интерпретацию принципов научного мышления Поппер предлагает заменить методологическими принципами и регулятивами. Правда, остается вопрос о том, какими же регулятивами руководствуются ученые? Поэтому Поппер вместо обращения к психологическим мотивам научной работы анализирует истину как регулятивную идею научного познания. «Действительно, только в отношении этой цели — обнаружения истины — можно говорить, что, хотя мы и способны ошибаться, мы все-таки надеемся научиться на наших ошибках. Именно идея истины позволяет нам разумно говорить об ошибках и рациональной критике и делает возможной рациональную дискуссию. <...> Таким образом, сама идея ошибки и способности ошибаться включает в себя идею объективной истины как стандарта, которого мы, возможно, не достигаем» .

Итак, взгляды Поппера на характер и статус оценочных суждений в науке претерпели эволюцию. Всегда признавая огромную эвристическую значимость оценок в науке, он на первом этапе ограничивался изучением методологических критериев и оценок и, фиксируя существование общих целей, интерпретировал психологически мотивацию ученых на поиск истины. Позднее он осознал нетождественность методологических и метафизических оценок и, хотя стремился интерпретировать онтологические допущения методологически, обратил внимание на громадную роль в науке истины как ценности, как стандарта рациональности. При этом он исходил из существования в науке единственной и единой ценностно-нормативной структуры, из трактовки роста знания как приближения к объективной истине. Говоря об истине как регулятивной идее, Поппер употребляет слова «интересная» и «важная» для нас истина, т.

В ходе полемики с философией науки Поппера ряд философов, методологов и историков науки отметили, что в науке нередки ситуации несовпадения и даже альтернативности тех целей, которые ставят перед собой ученые, что согласие относительно целей достаточно редкое явление в истории науки. Поэтому дискуссии в науке связаны не только с различными теориями, но и с различием в целях научного исследования. Так, различие между картезианской и ньютонианской физиками связано не только с различным пониманием природы, ее фундаментальных структур — пространства и времени, но и с принципиально иным определением задач науки: ньютонианская программа с ее лозунгом: «Гипотез не измышляю!» приводила как к стремлению избежать гипотетических построений, так и к твердой приверженности индуктивному обобщению экспериментальных фактов. Конечно, сам Ньютон не несет ответственности за эмпиристскую философию науки, утвердившуюся в европейской философии с Кондильяка и Юма, однако отказ от введения ненаблюдаемых сущностей, определивший цель физического исследования, принимался отнюдь не всеми учеными и, более того, уже в начале XVIII в. встретил прямое противодействие и в электродинамике, и в биологии, и в химии.

Дискуссия между Эйнштейном и Бором в XX в. также может быть рассмотрена как дискуссия, движимая различными онтологиями и представлениями о характере научного объяснения. Такого рода альтернативные концепции — исток дискуссий в науке. Противоборство между эволюционной биологией и морфологической типологией касается не только трактовок существа биологических структур, например, растений, но и определения существа и целей научного исследования.

В процессе развертывания постпозитивистской философии науки, в частности, неорационализма и исторического направления, было осознано, что оценочные сркдения необходимо отличать от метрологических оценок и онтологических допущений, и они входят в состав научного знания. В этом суть третьей позиции относительно статуса и характера оценочных суждений в науке. Суть третьей позиции относительно статуса и характера оценочных суждений в науке можно представить следующим образом:

3. Оценочные суждения отличаются от методологических оценок, от онтологических допущений и моделей. Они играют важную эвристическую роль в научном исследовании и входят в состав научного знания. Однако, то, как опре-деляется место этих оценочных суждений в составе научного знания, зависит от ряда условий, в том числе и от трактовки роли философии в структуре научного знания. Причем для всех представителей так называемого «исторического направления» в философии науки характерно то, что они не отождествляют правила и регулятивы оценки в науке с правилами и регулятивами оценки уже готовых, уже сформулированных теорий, что присуще, например, Попперу. Так, Лакатос, отрицая существование универсальных норм методологической оценки теорий, подчеркивает, что рациональная реконструкция истории науки пронизана оце-ночными суждениями, что научно-исследовательская программа включает в состав «жесткого ядра» ряд метафизических допущений и регулятивов оценки. При этом он отмечает важную роль «кодекса научной честности и чести» в науке. Это и приводит, как верно замечает Кун в своей критике Лакатоса, к тому, что выбор между теориями, обнаружение аномалий объясняются ценностями сообщества, а поскольку кодекс состоит не из правил, а из ценностей, постольку Лакатос выявляет эвристическую роль ценностей в науке: ведь «без таких ценностей решения сообществ были бы другими, и в результате возникла бы не наука, а нечто совсем иное»Сам Кун, вводя понятие «парадигма» в философию науки, обратил внимание на то, что научная теория выступает в качестве «образца» решения головоломок научным сообществом.

Важнейшую роль оценок в составе научного знания, причем оценок, не сводимых к методологическим критериям оценки сложившихся теорий, подчеркивает и С. Тулмин. По его интерпретации «в самом центре этики и философии науки лежит общая проблема — проблема оценки. <.. .> В каждой из этих сфер — моральной и интеллектуальной — мы можем поставить вопрос о стандартах и критериях, определяющих оценочные суждения, и о влиянии этих "критериев" на реальную силу и следствия оценок» . В концепции философии науки, развитой им, преодолевается разрыв между этикой и философией науки, поскольку подчеркивается громадная роль интеллектуальных оценок в научной работе. Описывая интеллектуальное изменение в таких понятиях, как традиция, нововведение и отбор, он проводит мысль о том, что отбор осуществляется по определенным критериям, в том числе и критериям интеллектуальной оценки, определяющим выбор между конкурирующими теориями.

В книге «Человеческое понимание» Тулмин раскрывает существо процесса интеллектуальной оценки на разных стадиях научного знания. Так, характеризуя интеллектуальные идеалы, характерные для научной дисциплины, он отмечает, что эти идеалы «действуют в качестве связующего звена между ее методиками объяснения, понятиями, теоретическими проблемами и их эмпирическим применением» . Обсуждая вопрос о критериях интеллектуального выбора в развитой научной дисциплине, Тулмин показывает, что интеллектуальное изменение обычно считается приемлемым для научного сообщества в силу возрастания «объяснителъного потенциала» научного знания. При этом следует помнить, что такого рода признание основывается на согласии научного сообщества в понимании объяснительных целей и идеалов науки, которые, как подчеркивает Тулмин, опосредованно связаны с интеллектуальными идеалами и целями, общепринятыми в этой дисциплине. Он понимает сложность актов интеллектуальных оценок и выбора в тех научных дисциплинах, где существует согласие внутри научного сообщества относительно целей и идеалов объяснения. Тем более сложны процедуры оценки и выбора в научных дисциплинах, где отсутствует такого рода согласие, где оно лишь вырабатывается. Но при всей сложности и многозвенности процедур интеллектуальной оценки, выявляемых Тулмином, он прав в том, что должны быть найдены рациональные процедуры преодоления разногласий и критерии рациональных оценок инноваций, что нельзя отказываться от рациональности в стратегии научного поиска из-за сложности кри-териев оценки в научном знании. Он прав и в том, что объяснение критериев отбора в науке «приводит к совершенно иным результатам по сравнению с попытками соизмерять научные идеи с вечными идеалами логики»Оценка научных теорий с высоты Олимпа формальной логики превращает исторические критерии в неисторический и универсальный критерий в то время, как в истории науки и в научной деятельности реализуются различные критерии оценки научных результатов. Поэтому для Тулмина не приемлемы ни трактовка научной дисциплины как гомогенной системы, построенной по единым универсальным правилам, ни выдвижение и поиск каких-то универсальных логических критериев рациональной оценки в науке. Научная дисциплина рассматривается им как неформальная популяция логически независимых понятий, а в социологическом плане научная дисциплина — это популяция ученых, включающая различные поколения. Это означает, что в структуру критериев интеллектуальных оценок непосредственно включается и социокультурный контекст — конкуренция различных поколений ученых, их групп, противоборство авторитетов в научном сообществе и т. д. Подчеркивая, что наука включена в многообразные социокультурные контексты и отрицая саму возможность универсального критерия ее рациональности и интеллектуальных оценок, Тулмин разрушает «китайскую стену» между наукой и другими формами рациональности — философией, искусством, правом и т. д.

Определенный итог тем спорам, которые развернулись в постпозитивистской философии науки относительно роли оценочных суждений в научном знании, подвел Лаудан в своей книге «Наука и ценности» . Обратив внимание на то, что и в науке, и в философии науки ориентация на достижение согласия сменяется ориентацией на разногласие, или диссенсус, он анализирует иерархическую структуру научных дебатов, выделяет ряд уровней в самой структуре научных дебатов, которые могут относиться к фактуальному, методологическому и аксиологическому уровням. На нижнем уровне — уровне фактуальных разногласий — речь идет о различных утверждениях относительно наблюдаемых явлений, о том, что творится в мире. Эти фактуальные разногласия разрешаются благодаря тому, что ученые поднимаются на более высокий уровень — уровень общепризнанных методологических правил. В том же случае, когда выясняются принципиальные методологические разногласия между учеными, эти разногласия разрешаются обращением к целям, разделяемым учеными, т. е. к аксиологическим критериям. Ведь методологические правила представляют собой лишь инструментарий для реализации познавательных целей. Для Лаудана иерархическая модель научных дебатов и способов элиминации разногласий на каждом уровне научного обсуждения является выражением стандартной концепции науки. Она нерелевантна научному исследованию, поскольку разрывает различные уровни оценок, прежде всего методологическую и аксиологическую оценку. К тому же она оставляет монологические критерии разрешения споров ничем не обоснованными и, более того, выносит их вообще за пределы рациональности, коль скоро разногласия в целях, особенно в познавательных, недоступны рациональному разрешению. Так, согласно Попперу и Рейхенбаху, разногласия в базовых познавательных целях, их изменения не могут быть предметом рационального обсуждения, это — объект психологического описания творчества, а не логики научного исследования. Как замечает Лаудан, «Поппер, как и большинство логических эмпиристов свел аксиологию к неанализируемому предмету вкуса или (хотя он никогда не использовал этот термин в дальнейшем) к "полезности"» Превращая обоснование познавательных целей из рационального предприятия в дело вкуса и моды, этот иерархический подход к структуре разногласий в науке оказывается релятивистским и вводит множественность целей научного исследования в его внутреннюю структуру. «Если невозможно легитимно поддержать рациональное предпочтение, оказываемое какому-либо одному набору внутренне непротиворечивых целей перед каким-либо другим таким набором, то мы, по всей видимости, приходим к ситуации множественности форм "науки", каждая из которых идет навстречу своим целям и каждая из которых всецело легитимна» . По этому пути уже давно пошла культурная морфология Шпенглера, где каждому типу замк-нутых культур соответствовала своя наука. Так, аполлоновской культуре Греции соответствовала своя математика чисел, фаустовской новоевропейской культуре — математика функций. По этому же пути пошла современная философия науки, вводя идею несоизмеримости теорий и отрицая существование универсальных логико-методологических критериев оценок теорий.

В противовес этой иерархической модели Лаудан предлагает «сетевую» модель в объяснении научных споров, подчеркивая замкнутый круг в оценках и в обосновании каждого уровня этих оценок. В сетевой модели Лаудана показано, что сложный процесс взаимного разбирательства и взаимного обоснования пронизывает все три уровня состояний науки — и фактуальный, и методологический, и аксиологический. «Аксиология, методология, и фактуальные утверждения с неизбежностью переплетаются в отношениях взаимной зависимости. <...> Те, кто воображает одну-единственную аксиологию, которая может и должна направлять естественнонаучный поиск, не смогут совладать с ощутимыми разнообразием потенциальных целей и смыслов исследования» . Итак, включение Лауданом аксиологии в качестве одного из элементов в состав философии науки предполагает изменение трактовки научной рациональности: в «сетевой модели рациональности» не только предполагается, что методы исследования должны соответствовать нашим целям, но и то, что методы получают обоснование в целях, а выбор методов демонстрирует реализуемость целей. Кроме того, новая модель рациональности связана как с требованием гармонизации теоретических норм с целями, так и с требованием синхронизации явных и неявных ценностей. В сетевой модели рациональности Лаудана фиксируется взаимодействие и органическая взаимосвязь трех элементов научной деятельности — теории, метода и целей познавательной деятельности, а аксиология увязывается с уровнем познавательных целей.

В этой модели все же не учтены те компоненты научно-исследовательской деятельности, которые столь же непосредственно связаны с ценностным отношением, а именно идеалы и нормы науки, с одной стороны, и культурная определенность самого выдвижения истины в качестве ценности культуры — с другой.

Идеалы и нормы научной деятельности в качестве того компонента науки, который непосредственно «завязан» на аксиологию, стали предметом гносеологического внимания уже в начале XX в. В этой связи можно вспомнить работу П. Бутру, посвященную идеалам античной математики \ программу «описательной физики», выдвинутую Герцем, Кирхгофом и Клиффордом в противовес идеалам объяснения в физике.