ДЕСКРИПТИВНОСТЬ VERSUS НОРМАТИВНОСТЬ МЕТОДОЛОГИИ?
Взаимоотношения между методологией науки и этикой, а тем более этикой науки, к сожалению, не стали предметом философского анализа. Если взаимоот-ношения между метафизикой и этикой уже давно обсуждались, хотя и здесь много далеко не ясных вопросов, то проблематика методологии науки в ее взаи-моотношении с этикой осталась вне поля философского размышления.
И дело не только в том, что методология науки возникла совсем недавно, что круг ее проблематики еще окончательно не сложился, что существует разноречье в трак-товке ее основных тем и понятий. Дело в том угле зрения, под которым исследуются проблемы методологии и этики. Этот угол зрения определяется идеей нормы, которая оказывается главенствующей и при определении методологии, и при характеристике этики. И методологическое, и этическое знания рассматриваются как определенные варианты нормативного знания. Если этика как ко-дифицированный свод регуляторов человеческого поведения может быть пред-ставлена как система норм, присущих тому или иному обществу, той или иной культуре, то превращение методологии в нормативную кодификацию правил дискурсивно-рациональных практик чревато не просто схематизацией многооб-разия этих практик, но и построением логико-методологических утопий, «высе-кающих» из всего поля концептуальных средств научного знания лишь один ин-струментарий, абсолютизирующих его и оценивающих все остальные методы и операции как неадекватные, иррациональные, чуждые науке. Область примени-мости того или иного метода, границы эффективности той или иной процедуры не становятся предметом внимания и вообще исчезают из поля зрения ученых, полагающих, что они нашли универсальный метод, в котором и нужно видеть критерий научности. Иными словами, нормативное видение методологии науки означает, что специфические, конкретно-исторические правила методологии, возникающие и функционирующие лишь в определенном историко-научном контексте, универсализируются, превращаются в эталоны, в стандарты научных исследований. Между тем они нередко используют правила, весьма далекие от тех, которые выдвигаются в качестве норм научного знания. Короче говоря, нормативное истолкование методологии науки сталкивается с многообразием концептуальных средств науки и противоречит реальной практике научных исследований.Анализ методологии как части философии науки сталкивается при своем по-строении и обосновании с дилеммой: либо методология является нормативным знанием, либо методология представляет собой описание уже сложившихся методов научного знания. При нормативистской интерпретации методологии она сталкивается с той же «гильотиной Юма», что и этическое знание. Выдвигая какой-то метод или прием науки в качестве «законного», «должного», «обязательного» для всех иных форм научного знания, методология не осознает того, что она оказывается подвластной «гильотине Юма», — из осмысления налично су-ществующих операций, приемов и методов науки отнюдь не вытекает возможность и тем более необходимость универсализации этих методов. Из суждений «есть» нельзя построить суждения о «должном» (должных приемах, операциях, методах). Поэтому вся прежняя методология науки — это способ универсализации определенных, вполне конкретных, узкоспециальных приемов и процедур науки, превращение их в эталоны научного поиска и исследования. Это характерно для всех методологических программ — от аналитической до индуктивист- ской, от дедуктивистской до фальсификационистских. Это означает, что «гильотина Юма» указывает границы методологическому знанию, если оно стремится сохранить свою приверженность рационально-научным принципам: дело не в том, чтобы отказаться от рационалистического обоснования методологического знания и обратиться к эмотивизму, а в том, чтобы уяснить его предмет и границы, чтобы осознать методологию как дескриптивное, а не нормативное знание. Дескриптивизм методологии означает, что она обращена к истории научных методов и к реальным практикам научного дискурса, что она не мыслима вне осмысления и рефлексии историко-научных методов — и «технологий», и методик современной науки.
Выдвижение какого-либо одного метода в качестве ядра методологической программы есть по сути дела высечение из всего богатства научных методов лишь «одной просеки» и превращение этого единственного метода во все поле научного дискурса, в единственный эталон научного рассуждения. Это присуще и индуктивизму, и дедуктивизму, и верификационизму, и фальси- фикационизму.Нормативная трактовка методологии науки — основная черта философии науки XX в. В логическом эмпиризме Венского кружка, который обратился к исследованию языка науки и к пробабилистской трактовке научного знания, язык физики был принят в качестве нормы для перестроения всех остальных научных дисциплин, для перевода остальных дисциплинарных языков (например, психологии, социологии и т. д.) на язык, который обладает точностью, поддается измерению, верификации. То, что была построена очередная логико-методологическая утопия, стало очевидным уже к 50-м гг. прошлого века. Эта утопия, став стандартной концепцией науки, столкнулась не только с многообразием дискурсивных техник науки, но и с невозможностью найти правила соответствия между эмпирическим и теоретическим языками, т. е. между теми идеализациями, которые были исходными в этой методологической исследовательской программе, сохранились в процессе развертывания и развития этой программы, хотя и существенно трансформировались (так вначале речь вообще не шла о правилах соответствия, а о редукции теоретического языка к эмпирическому, об элиминации идеальных объектов и теоретических терминов из языка науки; лишь позднее, осознав то, чем угрожает такого рода редукция для науки, и определенную меру автономности теоретического языка, представители Венского кружка начали искать правила соответствия между двумя различными языками научного знания).
В конце 60-х — начале 70-х гг. XX в. в Германии возникла «Эрлангенская школа теории науки» (Лоренцен, Ю. Миттельштрасс, О. Швеммер, П. Яних и др.), которая пыталась построить не только методологию науки, но и этику на базе идей конструктивизма.
И методология, и логика, и этика мыслились как нормативные дисциплины, как знание, базирующееся на нормативном фундаменте и конструктивных предписаниях.В это же время в США развернулась критика позитивистских концепций науки и сформировались различные модели исторического подхода в философии науки (фальсификационизм Поппера, эволюционистские модели Тулмина, методология научных исследовательских программ Лакатоса, модель науки как решения проблем Лаудана). Казалось бы, историческое направление в философии науки, делая акцент на case studies, на изучение отдельных событий научного роста, на реальную практику научных исследований, позволит избежать выдвижения каких-либо логико-методологических утопий. Однако ядром постпозитивистских концепций науки, средоточием исторического направления стала нормативистская интерпретация научных революций Куна, согласно которому научная революция заключается в смене парадигм, а выдвижение парадигмы связано с признанием научным сообществом той или иной теории в качестве образца решения научных головоломок. То обстоятельство, что в концепции Куна эпистемические и методологические процессы были восполнены социологическими (само собой разумеется, это одно из достоинств этой концепции), не избавило эту концепцию не только от нормативизма, но и от унификации научных изменений и всего многообразия научных теорий, полемизирующих друг с другом и предстающих как специфические программы постановки и решения проблем науки. Известно, что в ходе обсуждения концепции Куна он модифицировал свою концепцию, допустив мультипарадигмальность научного знания и множество минипарадигм даже внутри классической физики XVII-XVIII вв. Тем самым он существенно ослабил нормативный характер своей концепции научных революций. Но и в ослабленном варианте социологический подход к научным революциям, развернутый Куном, остается нормативистским.
В отечественной философии универсальная концепция методологии, или панметодология, развернутая Щедровицким, ориентировала на нормировку сначала научной деятельности, а затем и того рефлексивного объекта, который получил у него название «мыследеятельность».
Не рассматривая концепцию методологии Щедровицкого \ хочу отметить, что автономность методологии определяется, согласно его позиции, как процедурами рефлексивного анализа «мыс- ледеятельности», так и ее нормативными функциями относительно возможного движения знания в будущем.Если вначале философия анализа естественного языка подчеркивала нормативность языка логики и языка этики (так, Г. фон Вригт фиксировал параллелизм между модальными понятиями логики и этики), то осознание различных модальностей естественного языка и построение многообразия модальных логик привело к размежеванию языка логики и языка этики: логический анализ естественного языка позволил показать многообразие модальных суждений, не сводимых к языку долженствования, на котором базируется язык этики. В постмодернизме это размежевание между языком логики и языком этики стало общим местом: язык науки трактуется как язык описания, а язык этики как язык нормативного долженствования. Начатое Юмом различение дескриптивных и нормативных высказываний и окончательное утверждение Кантом идеи о невыводимости из суждений существования суждений долженствования, которая основывается на размежевании законов природы и законов свободы, привели в философии XX в. к отказу от эмпирического обоснования этики (в этом смысл критики натурализма в этике) и ко все большему ограничению этики деонтоло- гической этикой, т. е. этикой долга.
Нормативизм в этике основан на автономности и самозаконности воли (причем изначально универсальной и доброй) и на формально-нормативной оценке действия, побуждениями которого могут быть как долженствование, так и пове- левание и позволение. Все остальные формы побуждения и мотивации действия остаются вне поля зрения нормативистского понимания этики и не могут включаться в круг ее рассмотрения. Конечно, существовали и существуют попытки эмпирико-натуралистического обоснования нормативных положений этики (например, Г. Муром), но эти варианты обоснования этики коренились на экстраполяции способов естественно-научного рассуждения на иную область, имеющую дело со свободными действиями человека и с их регуляцией.
Следует подчеркнуть, что существуют различные формы нормативного знания — прежде всего этика и право, способы рассуждения, оценки действий и обоснования которых принципиально отличаются от принятых в естествознании форм рассуждений и обоснования.К этому надо добавить, что фундаментальные концепции философии XX в. считали, что необходимо отказаться от обсуждения проблем этики, в том числе от обсуждения статуса этики, ее языка. Это характерно, например, для таких альтернативных фигур, как Витгенштейн и Хайдеггер. Для Витгенштейна «стремление за границу языка есть этика. Я считаю очень важным, чтобы всей этой болтовне об этике — познание ли она, ценность ли она, можно ли определить благо — был положен конец. В этике постоянно пытаются высказать что-то такое, что сущности вещей не соответствует и никогда не будет соответствовать <.. .> то, что действительно имеют в виду, выразить нельзя» К Этика — та область, о которой надо хранить молчание, хотя он сам видит задачу «Логико- философского трактата» в том, чтобы очертить сферу этического изнутри, представив ее в молчании. В «Логико-философском трактате» он заявляет о том, что этические проблемы не выражаются в предложениях , выходят за границы мира и языка и зависят от воли и от вопроса о смысле жизни. Границы языка совпадают с границами логики. За границами языка и соответственно логики — воля этического субъекта, о которой нельзя говорить . Эта воля и определяет способ видения мира. Она лежит в основании мира и отношений к нему. Она определяет смысл мира и жизни.
Хайдеггер в экзистенциалах присутствия (забота, бытие-в-мире, решимость, свобода и др.), казалось бы, выражает этические параметры онтологии, однако для него самого фундаментальная онтология, занимающаяся вопросом об истине бытия, не имеет ничего общего ни с этикой, ни с гуманизмом, ни с учением о ценностях.
Поворот постпозитивизма к методу реконструкции, провозглашенный Лака- тосом и нацеленный на совершенствование, уточнение и прояснение научных методов и их целей, позволяет соединить достижения современной логики, прежде всего логики ценностей и логики норм, к анализу истории научного знания. Однако в постпозитивстской философии науки утвердилась дескриптивистская программа, которая нашла свое воплощение в ориентации на case studies, на изучение отдельных случаев, в том числе и в выдвижении, и в разработке научных методов. Программа «case studies», которая стала решающей как в историографии науки, так и в философии науки, — это программа описания отдельных случаев изобретения и применения новых методов в науке.
Итак, методология может многому «научиться» у этики. Обсуждение статуса методологии оказывается параллельным тому обсуждению проблем этики и этических суждений, которое развертывалось в истории философии. Конечно, языки методологии и этики существенно отличаются. Это обстоятельство стало предметом анализа в теории коммуникативного действия и в этике дискурса Хабер- маса и в трансцендентальной прагматике Апеля. Но одно ясно, что «гильотина Юма» показала родство логико-эпистемологических проблем методологии в ее нормативистской интерпретации и этики долженствования.