Борьба с философией

•Увлечение московской молодежи философией, и прежде всего теориями немецкого идеализма, любопытным образом совпадает с эрой преследования этих самых теорий1, когда главная задача правительства заключалась чуть ли не в борьбе с философией и духом философии — если не с духом как таковым.

История философского образования в России, как и история философии в России (что не равнозначно «русской философии»), восходит к началу XIX в.2 Философии обучали, правда, в Славяно-Греко-Латинской Академии, ее преподавали и в Московском университете, основанном в 1756 г.

Последователи и ученики этих забавных философов — Сырейщиков, Синьковский и Брянцев — еще полвека продолжали преподавать по тем же учебникам ту же смесь воль- фовской схоластики с самыми плоскими продуктами Aufklaningsphilosophie1 XVTI в. В 1821 г. один из них, Брян- цев, все еще занимал кафедру — правда, в 1805 г. он сменил учебник Баумейстера на учебник Снелля8. Аничков, который был одновременно профессором математики9, хотел было избавиться от устоявшейся рутины, за что поплатился: его диссертация (Dissertatio theologiae naturalis de principiis et origine fidei nationalis. 1769) была сожжена рукой палача. Только второе, вымаранное ее издание с новым заглавием (Dissertatio de adoratione Dei apud diversos populos) было дозволено церковной цензурой. Его обвинили в безбожии, и в Святейший Синод было донесено, что Аничков «явно восстает противу всего христианства, опровергает священное Писание, богознамения и чудеса, рай, ад и дьяволов, сравнивая их с натуральными и небывалыми вещами, а Моисея, Сампсона и Давида с языческими богами; в утверждение того приводит безбожного Эпикура, Люкреция, да всеск- верного Петрония». Несчастный профессор с трудом выпутался из этой истории.

Философия Канта официально рассматривалась как атеистическая (традиция, сохранявшаяся вплоть до эпохи Николая I), и потому по наущению московского митрополита Платона Шаден и его коллега, профессор истории и красноречия Чистяков, выдвинули против Мельмана обвинение в атеизме, называя его «распространителем учения Канта». Мельман оказался менее удачлив, нежели Аничков. Он был выслан из России, а генерал-прокуратор граф Самойлов докладывал императрице: «Профессор Мельман признан неспособным к своему званию и оказавшимся поврежденным в уме».

И все же интерес к философии постепенно рос и укреп-лялся.

Несколько лет спустя появился перевод сочинений Платона. Влияние Гердера, преобладающее уже у Радищева10, становилось все более ощутимым. Мартинисты выпустили целый ряд мистических сочинений. Переводили Гаманна, Гемстергейса, Сен-Мартена, Бёме и т. д." Екатерина II переводила труды французских философов. В 1798 г. в Санкт- Петербурге вышли кантовские «Метафизические начала естествознания» в изложении Ертова. И все же влияние философии Канта в России никогда не было слишком сильным, несмотря на присутствие в Московском университете кантианца Иоганна Буле — хорошего историка12, издателя Аристотеля, прибывшего в Россию в 1804 г., когда немецкие ученые получили кафедры в преоб- разовавшихся или впервые открытых российских университетах.

Есть все основания удивиться тому упорству, с каким под конец второго десятилетия XIX в. ведущие политики империи, члены высшего совета народного просвещения и сам министр13 пытались уничтожить детище императора — университеты и философское образование в России. Можно удивиться тому пылу, с каким они пытались искоренить это образование или, по меньшей мере, свести его к минимуму, оставив только логику, от которой, по их мнению, можно было ждать хоть какой-то практической пользы14. Их пыл тем более удивителен, что бороться было по существу не с кем, поскольку корни, пущенные к тому времени в России философским духом, не были особенно глубокими. И все же, видимо, Голицын, Магницкий и Рунич в конечном счете действовали не без оснований, полагая, что философия — разрушительное начало, а потому следует либо попытаться создать новую философию, специально приспособленную к социально-политическому строю России, либо, если первое окажется невозможным, полностью упразднить преподавание философии.

«Мистическое» обращение императора Александра I, сопровождавшая его волна «мистицизма» и обскурантизма, Священный Союз и европейская реакция, записка Стурдзы по поводу немецких университетов, благонамеренная философия во Франции — вот тот фон, на котором вырисовыва-лось реакционное движение в России.

неверием и развратом» .

Магницкий превосходно понял характер своих господ, их тревоги и главные опасения. Был ли он искренен? Это не так уж важно. Он выразил идеологию обскурантизма с исчер-пывающей полнотой, и, какими бы ни были нравственные качества знаменитого ректора Казанского университета17, ему не откажешь ни в ловкости, ни даже в известном литературном таланте. Да и не он был инициатором реакционного движения. Задолго до него подрывные теории (а для цензоров той эпохи подрывным оказывалось все что угодно111) навлекали репрессивные меры на учивших им профессоров или на распространявшие их университеты.

В архивах Харьковского университета за 1814 г.20 имеется такая записка министра А. Разумовского: «До сведения моего дошло, что Шад рекомендовал Дудровича как сведущего в системах Канта, Фихте и Шеллинга. А так как с видами министерства народного просвещения не согласно распространение в учебных заведениях учения Шеллинга, то пред-лагаю университету беспристрастно донести, какой системы философических наук придерживается профессор Шад равно и Дудрович, и одобряет ли ее университет»21.

На замечание министра совет университета отвечал, что ничего предосудительного в учении Шада не обнаруживает- ся22. Действительно, в учении Шада не было ничего особенно крамольного. Если во всех своих курсах и сочинениях он настаивал на том, что свобода есть абсолютная ценность, что она есть для него высший принцип как метафизики, так и морали, если он развивал на этом основании доктрину естественного права, то можно ли было упрекать его за это? Чего еще можно было ожидать от последователя Фихте? Разве не для преподавания этой философии его вызвали в Харьков?

Так что на самом деле философия Шада соответствовала тому, чего можно было ожидать от человека, прошедшего выучку у Фихте и Шеллинга.

Главной ошибкой Канта, разъяснял Шад, было то, что он не поднялся над точкой зрения рефлексии и в разуме видел лишь высшую форму рефлексии. Эту ошибку можно назвать первородным грехом кантианства, поскольку она неизбежно ведет к самому абсолютному скептицизму. Действительно, Кант утверждает, что разум, следуя собственным законам, приходит к полаганию и отрицанию в одно и то же время формально противоречащих друг другу тезисов. Но если это так, если кантовское учение об антиномиях разума верно, то мы уже не можем хоть сколько-нибудь доверять нашему разуму. Поскольку закон непротиворечия есть основание всякой логики, наш разум обречен; мы не можем быть уверены ни в одном выводе, ни в одном умозаключении. Можно сказать, что для Канта разум порочен в корне.

Шад не упускает из виду того, что Кант попьнался найти выход в подчинении теоретического разума практическому. Но Шад считает это неудачной уловкой. Если разум разделился в себе самом, если практический разум противостоит теоретическому и наоборот, то как нам сохранить доверие хоть к одному, хоть к другому? И как сделать выбор между ними?

К счастью, на самом деле нам не приходится выбирать между ними или жертвовать какой-либо частью нашего разума, поскольку между мыслью и действием, практическим и теоретическим разумом, метафизикой и моралью с необходимостью существует абсолютная гармония. Истине мышления соответствует честность (honestas), т. е. истина действия.

Разум и воля, конечно, противостоят друг другу, но не как две дополняющие друг друга силы, или способности, ума (mens), движущиеся, так сказать, по одному пути, но в противоположных направлениях. Безусловно, разум, который можно назвать vis attractive! mentis, идеализирует реальный мир и, так сказать, помогает вхождению в нас объектов нашего мышления; воля же, которую можно назвать vis expan- siva mentis, переводит в реальность идеальный мир мышления. Этот дуализм в самом единстве нашего духа отражает, помимо всего прочего, внутреннюю структуру вселенной, в которой реальное есть отражение и выражение идеального.

Этим, в свою очередь, объясняется возможность метафизики, т. е. науки об идеях разума; поскольку идеи выражают реальное в его возможности — а тем самым в его сущности, — такая наука достигает абсолютной истины и служит основанием всех остальных наук, ибо наука о чистых феноменах очевидным образом невозможна.

Ошибка традиционной логики заключалась в том, что она полагала абсолютной противоположность между субъектом и объектом23, не знала ее истинного источника. Источник же ее не в разуме, который ее преодолевает, но в рассудке; именно он актом рефлексии вводит ее в сам субъект, становящийся собственным объектом. Это различение имеет свой источник в первую очередь (primarie) внутри нас, а уже во вторую (secun- darie) оно выступает как противоположность между нами и миром и, как таковая, между субстанцией и акциденцией.

Если дано, что «формы Вещей и формы нашего духа тождественны, а сам наш дух в своих сущностных формах выражает самую природу вещей и воспроизводит idealiterто, что существует в реальности»24, то из этого следует, что обнаруженная нами в рассудке противоположность выражает сущностную форму вещей; закон мышления, каковым является эта диалектическая противоположность, порождает синтез (тезис, антитезис, синтез), а тем самым и в то же самое время он является законом природы, что подтверждается исследованием ее важнейших феноменов, таких как гальванизм, магнетизм, электричество и химизм.

Действительно, постигнутое нами с необходимостью существует необходимым образом, ибо дух не отделен от природы непреодолимой пропастью. Природа есть выражение духа, а дух отражает природу — в своей абсолютной сущности они тождественны. Тот факт, что пространство и время (не являющиеся простыми формами чувственного созерцания, как ошибочно полагал Кант) выражают спонтанность наше-

25 26

го духа , позволяет сделать вывод об их реальности . Точно так же образуемые нами понятия, родовые понятия, имеют своим основанием природу и соответствуют чему-то реальному, как это видно уже по факту постоянства видов, равно

27

как и по их эволюции . Следствия, которые вытекают отсюда относительно сущности природы, очевидны. Все способности, идет ли речь о способностях природы или духа, делятся на две группы: положительные и отрицательные, «плюс» и «минус». В первую, положительную группу входят: 1) отталкивание (физическое бытие); 2) раздражимость (органическая жизнь); 3) воля (духовная активность). Им соответствуют, противостоя им как их отрицания: 1) притяжение; 2) ощущение; 3) мышление. Синтез, или равновесие, центробежных и центростремительных сил повсюду может быть символически представлен как нуль (0).

Мы видим, что после отъезда из Йены Шад со всеми своими инструментами и пожитками перешел в лагерь философии природы. Он пользуется даже формулами Окена, а в итоге останавливается на Weltanschauung, в котором вселенная предстает в непрестанном движении, проходя через бесконечные противоположности ко все большему совершенству. Все это несет на себе явный отпечаток тех течений мысли, которые через Шеллинга и Гердера восходят к Лейбницу, «величайшему христианскому философу», как его называет сам Шад28.

Шад не предал гласности свою метафизику, но по его «Логике» можно представить себе, какой она могла бы быть. Теперь следует бросить взгляд на его теорию естественного права. Как мы уже указывали, она целиком строится на идее свободы, выступающей как разум в действии, как высшая способность и высший долг человека. Она является принципом морали для человека как индивида и принципом права для человека как существа, живущего в обществе. Действительно, регулирующее общественную жизнь право и сама эта жизнь преследуют цель осуществления свободы и совершенствования человека — по крайней мере, создают условия для такого осуществления.

Таким образом, естественное право тождественно философии права, каковая является целиком априорным учени-

29

ем, выводимым из самой сущности человеческой природы ; но человеческая природа, постигаемая разумом, определяется через обладание разумом, которое одно отличает человека от животных30. Следовательно, естественное право охватывает всю совокупность требований, обращенных разумом к человеку как к существу, наделенному разумом.

5 — 9277

«Разум требует, чтобы человек всегда жил в согласии со своей природой, которая отличает его от всех прочих существ, составляющих вселенную»31. Если мы можем определить человека как существо, наделенное разумом, а тем самым и свободой, то не следует забывать, что человек есть существо не только разумное, но и по сути своей материальное и живое. Разум есть вершина человеческого существа. Полная реализация разума составляет высшую цель, а также долг человека — но не в нынешнем и не в первоначальном его животном состоянии.

«Но это состояние не есть то, чего мы ищем в человеке как таковом. Мы назовем его человеком в строгом смысле слова лишь с переходом от животного состояния к тому состоянию, в котором он обладает самосознанием и сознанием объектов, в котором он свободно (актом воли) определяет себя к действию, в котором разум, даже если его природа не вполне прояснена, в форме инстинкта воздействует на все его чувства, желания, мысли и действия». На этой ступени человек достигает того, что можно назвать его естественным состоянием, предшествующим разуму в собственном смысле слова.

«Эволюция человека не останавливается на этой стадии; она продолжается, но человек никогда не может освободиться от своей животной природы, никогда не может стать чистым духом или чисто разумным существом. Вот почему синтез разумной природы с животной природой — составляющий природу человека — есть разумное основание для определения законов, ограничивающих действия человека»32. Естественное право в таком случае есть право человека как composition животности и духовности и должно считаться с его животными нуждами, равно как и с духовными. Но ни потребности человека-животного, ни потребности человека разумного не могут удовлетворяться вне общества ему подобных. Изолированного человека невозможно даже представить себе. Животное существование его, деление на два пола и т. п. уже предполагает наличие семьи, а семья — зачаток общества.

Но семья не есть истинное общество, она имеется и у животных. Общество могут составлять только разумные существа. Оно образует условие возможности употребления разума, но, с другой стороны, разум есть условие образования общества. Общество — необходимая среда, вне которой человеческая природа не может развиться и выйти из стадии животности. «Общественное состояние является прежде всего граждан-ским (civitis) — unica est schola verae humanitatis; оно должно рассматриваться как естественное для человека» ". А так как сущность человека как человека конституируется разумом и он является единственным носителем разума на Земле, так как разум обязывает его никогда не посягать на достоинство разума, воплощением и носителем которого он сам выступает, то «человек является своим собственным абсолютным законодателем... и не должен быть ничьим рабом, за исключением самого себя, т. е. свободы, которая тождественна разуму

34

и потому следует его законам» .

Свобода — тождественная разуму — есть идеал, который должен реализовать человек, и одновременно средство его реализации. Отсюда следует, что неподвижность (стабиль-ность форм общественной жизни) представляет собой состояние, противное человеческой природе35. Hominis natura cogitah поп potest nisi progrediens, ideo homo nunquam proprie est, sec/ semper fit et quidem per semet ipsum

Таким образом, прогресс принадлежит к самой сущности общественной жизни. Самое понятие прогресса предполагает регулярную последовательность различных состояний общества, его органическое развитие, и исключает возможность радикальных трансформаций и резких скачков вперед. Эволюция — вот общий закон всего сущего, и человек, равно как и общество, не составляет здесь исключения3'.

По мнению Шада, теоретики естественного права XVII— XVIII вв. совершали две серьезных ошибки: они не только игнорировали органический и естественный характер обще-

38 ства , но и не понимали его морального и духовного харак- тера. Это происходило оттого, что они были индивидуалистами и не сознавали, что человек не может существовать вне общества.

«Ошибка едва ли не всех политиков состоит в том, что они рассматривают государство как институт, созданный для обеспечения внешней безопасности граждан39. Отсюда они выводят, что цель государства заключается в удовлетворении внешних нужд человека и что его действия должны ограничиваться преследованием этой цели. Следовательно, по их мнению, никакой закон не должен выходить за пределы физического мира и касаться мира морального... а все действия, преследующие высшую цель, должны быть предоставлены свободной воле индивида»40. Это равнозначно отрицанию моральной роли государства. Если принять такое учение, то мы должны отрицать за обществом, организованным как государство, право следить за воспитанием и моральным прогрессом сограждан, а это со всей очевидностью в корне противоречит интересам человечества, лишая его единст-венного средства, коим оно обладает для обеспечения торжества разума41. Мы видим, что Шад отнюдь не был революционером, «подкапывающимся под основы общества и государства»; абсолютная свобода, которую он проповедовал, на практике прекрасно сочеталась с «почтением к существующим законам», а идея эволюции позволяла ему осуждать революцию от имени разума и подчеркивать важность традиции с той же настойчивостью, с какой это делал сам Бёрк.

Бывший ученик якобинца Фихте остепенился, беглый монах сделался верующим и религиозным, и не случайно позднее, для того чтобы снять с себя обвинение в распространении идей Шеллинга, он старался доказать свою невиновность — ссылаясь на незнание учения Шеллинга, а также приводя отрывки из своих «Institutiones juris naturae» о врож-денности понятия Бога и об абсолютной ценности божественного откровения, содержащегося в Писании, под которыми Шеллинг явно не подписался бы42. И даже разбавив вино водой — причем так, что воды становилось больше, чем вина, — Шад не мог целиком отринуть свои истоки. Но в России Александра I учение, основывающееся на принципе неотчуждаемой и сущностной свободы человека, было неприемлемым. Не на таких идеях следовало взращивать юношество!

Действительно, стоит открыть другие работы Шада, и под маской самого горячего патриотизма обнаруживаются зловреднейшие идеи. Возьмем, например, публичную речь «De libertate Europae vindicata», произнесенную Шадом 14 мая 1814 г. во славу победы союзных армий над Наполеоном. На первый взгляд, тут нет ничего предосудительного. Шад радостно прославляет освобождение своей Родины и роль той страны, которая стала его Отечеством, ибо она одна не согнулась перед узурпатором и ради спасения Европы и рода человеческого нанесла смертельный удар тому, кто, презрев право, хотел навязать человечеству свое ярмо.

«Могут сказать, — пишет Шад, — что универсальное господство (Наполеона) принесло бы человечеству столь желанное благо, как вечный мир, избавив нас от худшего из зол, войны43. Хоть это и неверно, все-таки допустим это. Сколь презренным был бы подобный мир... приобретенный ценой свободы и человеческого достоинства. Разве не абсурдно утверждение, что все нации... должны подчиняться одному хозяину, словно стадо животных? Вместе с противостоянием между народами исчезнет стремление к совершенствованию, вплоть до последнего атома. Благополучие и вечность рода человеческого зависят не от вечного мира, но от духа соперничества, всегда чреватого войной. Человек предназначен в равной мере для войны и для мира; поэтому его должны одновременно вдохновлять любовь к миру и любовь к войне. Дух миролюбия заключается не только в том, что мы никого не должны оскорблять, но и куда более в том, чтобы мы предпринимали все усилия ради требуемого от нас духом человечности. Дух воинственности заключается лишь в том, чтобы не позволять никому другому нас оскорблять. Тот, кто находит удовольствие в подобных оскорблениях, есть враг рода человеческого; против него должен вооружиться весь мир, ибо тот, кто позволяет обращаться с собою, как с вещью, подл и жалок. Это относится и к нации и к индивиду. Если нация начинает войну против другой из духа грабительства или желания господства, она не достойна того, чтобы называться человеческим обществом, — это общество диких зверей, для которых нет ничего святого; прочие нации, сохранившие чувство свободы и сознание человеческого достоинства, должны сражаться с нею до тех пор, пока она не вернется в пределы права, пока не научится уважать права и свободы других наций. И наоборот, та нация, которая из страха, из безразличия, из экономического расчета или какого-нибудь другого эгоистического побуждения избегает праведной войны, сгибается под волей тирана или народа-хищника, с тем чтобы ее граждане могли спокойно наслаждаться своими благами в кругу семьи, показывает тем самым всю свою гнусность и заслуживает всех тех зол, коими ей угрожает тиран... Мир, навязанный универсальной тиранией, следует называть злом; более того, он есть источник и начало всех зол. Античный мир увидел и испытал на себе это проклятое счастье... под тиранией римлян. Нечто аналогичное Европа испытала в галло-франкской империи. К счастью, restabat Rossia, tyranno necdum subjecta, храбрые армии и героические народы которой сломали планы тирана и спасли мир

44

от угрозы универсального господства» . Все это звучит довольно невинно, но присмотримся вни-мательнее: Шад осуждает Наполеона не за то, что тот узурпировал трон, изгнав с него законных государей. Это не трогает его, как не заботит его и свержениелегитимных государей над народами всей Европы. Как мы видим, божественное право и естественное право далеко не совпадают. Пойдем далее. В чем он упрекает Наполеона и французов? В презрении к божественному праву? Никоим образом. Он обвиняет их в презрении к естественному праву, к праву на свободу, каковым для него обладает всякий народ и каждый индивид. Универсальная монархия, согласно Шаду, препятствует прогрессу, свободному развитию человека. Наконец, что делает французский народ презренным? По его словам, именно то, что народ рабов не способен к свободе — да и не достоин ее — и предпочитает сгибаться под игом тирана, приносящего ему материальные выгоды, вместо того чтобы налагать на себя по своей воле освободительные цепи разума и морального закона. Речь всякий раз идет о свободе! Разве в этом заключается подлинное почитание традиций и верность доброго подданного своему монарху?

Конечно, для обнаружения всего этого в речи бедного Шада требовалась немалая проницательность. Но в конеч-ном счете все открылось, и 3 ноября 1816 г., выслушав доклад нового министра духовных дел и народного просвещения князя А. Голицына (сказавшего, в частности, что «автор придерживается новейшей в Германии возникшей философии, и в особенности последует, по крайней мере в главных правилах, системе Шеллинга, которую вводить в Россию не

45ч

следует» ), совет министров принял следующую резолюцию: «Комитет министров (...) признал, что профессора Шада не только не должно более оставлять при настоящей должности, но с теми правилами, какие он обнаружил уже, он не может вовсе быть терпим в России»46.

Подписанная императором 5 ноября, эта резолюция была немедленно приведена в исполнение, и 8 декабря 1816 г. бедный Шад в сопровождении двух жандармов был поспешно вывезен из Харькова и препровожден за границу России.

У этой бури были предвестия. Публикация сочинения «De viris illustribus Romae» уже вызвала недовольство автором47. В нем обнаружили воззрения, подрывающие устои; было указано на невозможность использовать его как учебное пособие; был даже издан указ о его уничтожении. Правда, совет признал, что... «если в книге Шада есть странности, то они имеются ведь почти у всякого немецкого философа». Шад чувствовал угрожавшую ему опасность48. Он был тем более обеспокоен, что превосходно понимал, откуда начнется атака. Именно его коллега Дюгур, ненавидевший Ша- да из-за его франкофобии, столь удачно донес в министерство49. Бедный Шад, не знавший к каким святым обратиться за помощью, пробовал оправдаться. Он направил новому министру, вместе с комментированным переводом Псалмов, пространное послание, в котором пытался разъяснить причины клеветы Дюгура, «в прошлом революционера, который, будучи издателем в Париже, выпустил книгу, содержащую в себе образцы элоквенции, позаимствованные из речей Мирабо, Дантона и прочих», ненавидевшего все не французское, хранящего в тайне свою привязанность к зловредным доктринам и к тирании Наполеона. Что же касается обвинений в шеллингианстве, то они просто смешны. Ведь «Шеллинга наиболее порицают за то, что он, остано- вясь на одной только природе, обоготворил ее». А если это так50, то он, Шад, не имеет с Шеллингом ничего общего. Совсем наоборот, он всегда сражался со столь ложными и пагубными воззрениями. Он доходит даже до такой низости, что пишет: «Система Шеллинга, как не выходящая из круга природы, не только не имеет для меня никаких твер-

51

дых начал, но еще ведет к развращению» .

Письмо Шада датировано 23 ноября 1816 г., когда решение о нем уже было принято. Но напиши он свое письмо раньше, ничего не изменилось бы. Его судьба была предопределена. Знавший свое ремесло и неплохо осведомленный об окружающем мире, Дюгур использовал против Ша- да непоколебимый аргумент: он послал князю Голицыну экземпляр книги «Vater Sincerus», сопроводив его биографической справкой о бывшем капуцине из Бамберга.

Изгнанный из России Шад не считал себя побежденным. В мартовском номере «Jenaer Allgemeine Litteratur-Zeitung» (№ 58) он напечатал свой рассказ об этой истории; свое из-гнание он объяснял интригами бывшего французского рево- люционера и еще одного поляка-франкофила'2. Да послужит эта история предостережением всем иностранным ученым!

Дело произвело немалый шум — Шад требовал возвращения долга и соответствующей компенсации. С удивительным упорством он множил свои демарши. Он пишет в Санкт-Петербург (4 декабря 1818 г.), он вовлекает герцога Вюртембергского, веймарского министра. Наконец, 3 февраля 1820 г. он письменно обращается к самому императору Александру I. Он защищается от «клеветников».

В этом прошении он оправдывается, цитируя собственные труды. Как можно, в самом деле, обвинять его в безбожии, если в книге «De libertate mentis humanae» он столь явно провозглашает истину христианской религии? Разве он не прокламировал и свое отвращение к революции?

Шад унижался напрасно. В Санкт-Петербурге и ухом не повели. Кончилось тем, что ему назначили маленькую пенсию, но... так ее и не платили.

Преподавание Шада не принесло больших плодов. Как и Буле в Москве, он не создал школы. Как и Буле, он не знал русского языка. Правда, можно с уверенностью сказать, что под его влиянием был осуществлен перевод «Sonnenklaren Bericht fiber das eigentlichste Wesen der neuesten Philosophie» (Харьков, 1813). Переводчиком, который подписался «Ст. Ес-кий», был скорее всего Стефан Есикорский — автор книги «Опыт исторической очевидности Промысла Божия у всех народов и во всех веках» (1823). Под руководством Шада были подготовлены две диссертации по философии — Гриневича и Ковалевского. Однако, как выяснила комиссия по делу Шада, эти диссертации были просто отрывками из книг и лекций Шада. В 1827 г. в Санкт-Петербурге вышла «Логика» (Талызина), в которой очевидно влияние Шада. По мнению русского переводчика «Логики» Бахманна (СПб., 1833; Предисловие), «Логика» Талызина была просто сокращенной логикой Шада. Колубовский перенял это мнение, которое Шпет считает преувеличением. Можно при- знать, что под влиянием Шада два профессора естественной истории, Коритари и Громов, обратились в Naturphilosophie'. Их «Речи», если судить по их изложению и отрывкам у Зеле- ногорского, представляют собой типичные продукты подобной философии при употреблении ее естественниками54.

Бедный Шад сурово поплатился за то, что с таким энтузиазмом рассуждал о естественном праве и о соприродной человеку свободе. Эти темы были запретными. Тот, кто к ним обращался, уже вызывал подозрение53. Шад был первой жертвой, но далеко не последней. Впредь любая доктрина естест-венного права стала подозрительна, и французская школа не более одобрялась властью, чем немецкая в лице Шада.

В тот самый год, когда Шад писал императору Александру I свое оправдательное прошение, Александр Куницын, профессор императорского Лицея, замыслил представить императору свой труд по естественному праву. Трудно было найти более неудачную идею. Ибо если Фукс, видный член Академии наук в Санкт-Петербурге, оценил этот труд в общем доброжелательно, то совсем иным было мнение прямого начальника Куницына по служебной лестнице, Рунича56, который в июле 1821 г. заменил Уварова на посту попечителя Санкт-Петербургского университета. Сделав уместные ссылки на «Наставление для руководства ученого комитета, учрежденного при главном правлении училищ»57, Рунич пишет: «Приведя выше сего правила, данные в руководство ученому комитету, мне не следовало бы и распространяться далее насчет книги, о которой говорю здесь, ибо стоит прочесть хотя одно из озаглавленных мною мест, чтоб увидеть, что она есть не что иное, как сбор пагубных лжеумствований, которые к несчастию довольно известный Руссо ввел в моду и кои волновали и еще волную горячие головы поборников прав человека минувшего и наступившего столетий; ибо взяв с последствий сего философизма во Франции, то есть с актов и конституций от 1796 года до императорства Бонапартова и сличив их с наукою, г. Куницыным ныне изложенною, увидим только раскрытие ее и приложение к гражданскому порядку. Марат был не что иное, как искренний и практический последователь сей науки».

«И вся книга есть не что иное, как пространный кодекс прав, присвояемых какому-то естественному человеку, и определений совершенно противоположных учению Св. откровения. Везде чистые начала какого-то непогрешающего разума признаются единственною, законною поверкой побуждений и деяний человеческих. Здесь мирогражданство, по существу своему, почитается происходящим из тех же начал, на коих основано и самое право естественное. Здесь утверждается, что нет истин самостоятельных, по которым бы определять возможно было понятие о добре и зле, о позволенном и непозволенном. Здесь говорится о каком-то внутреннем чувстве, похожем на совесть. Здесь утверждается, что совокупление людей для достижения общей цели не может иначе произойти, как чрез договор, ибо никто не имеет первоначального права принуждать других желать того, чего сам желает, и действовать для целей, им назначенных (...) Надлежало бы списать всю книгу (... ) но я ограничился указанием на сии главнейшие (места), как такие, которые, очевидно, свидетельствуют святотатственное нападение на божественность Св. откровения, тем более опасное, что оно покрыто широким плащом философии. Ибо слово Божие всякую власть объявляет властью от Бога».

Следовательно, книга Куницына «подлежит запрещению (в качестве учебника) и без потери времени долженствует быть изъята из употребления, как и все в духе ее составленные; ибо публичное преподавание наук по безбожным системам не может иметь места в благословенное царствование благочести- вейшего государя, давшего торжественный пред лицом всего человечества обет управлять врученным ему от Бога народом по духу Слова Божия»58. Излишне говорить, что доклад Руни- ча имел последствия: не только труд Куницына был запрещен, изъят из обращения и уничтожен, но и сам автор был с позором изгнан с кафедры — с запретом на все времена занимать какой бы то ни было пост в системе образования59.

Трудно винить тут Рунича. Действительно, учение Куницына было в России совершенно неуместным. Чтобы понять это, достаточно бросить взгляд на его сочинения. Вот несколько отрывков из книги Куницына, но на самом деле, как совершенно справедливо заметил Рунич, нужно было бы цитировать ее всю подряд:

«Общество не имеет права употреблять членов как простые орудия для достижения своих целей; ибо право свободы неотъемлемо и неотчуждаемо»60. «Все граждане суть члены государства; каждый должен быть признаваем нравственным существом, целию для самого себя»6'. «Употребление власти общественной без всякого ограничения есть тиранство, и кто оное производит, тот есть тиран. Никто не имеет права быть тираном, ибо никто не может быть без законных пределов в употреблении власти»'2. «Ни один из подданных не может принять такого поручения, которое противно свободе его сограждан; ибо по договору соединения граждане обещали не нарушать взаимных прав. Посему каждый соглядатай есть враг общества, ибо он нарушает свободу частных людей, которую граждане Государства защищать обязались совокупными силами. Итак, осведомление о поведении подданных не должно нарушать частной свободы; в противном случае средство было бы предпочтено самой цели»63. «Действия человека суть внутренние и внешние. Первые по существу своему не могут нарушить права других людей, почему каждый имеет неоспоримое право совершать оные. Сюда относятся способность мыслить и желать (... ) человек не может быть принужден что-либо признавать истинным противу собственного заблуждения»64. «Право свободно

действовать заключает в себе право свободно объяснять

свои мысли другим людям (...) Истина познается только

чрез свободное сообщение мыслей»'4. «Предположение, что

один может ввести в заблуждение других, не может служить

препятствием к свободному сообщению мыслей (... ) право

66 тт

человека изъяснять свои мысли есть неоспоримое» . «На праве свободно мыслить и действовать основывается право свободного исповедания религии (...) Посему всякое гоне-

67

ние за религию есть противузаконное насилие» .

«Законно могут быть отчуждаемы только те права, которые человек передать может, не нарушая своей природы.

Посему право личности и все проистекающие из оного пер-

68

воначальные права не могут быть предметом договора» .

«Если исполнитель закона поставляет на место оного свою волю, то подданные имеют право ему противиться; ибо кто требует не того, что законы повелевают, тот незаконно просвоивает себе власть законодателя». «Верховная власть может быть передана только по согласию всех членов общества; ибо в договоре соединения нет условия, обязывающего частного члена в избрании средств повиноваться

69

произволу других» .

«Все подданные один другому равны; но сие равенство состоит в том, что все они равно могут быть принуждаемы властителем соблюдать взаимные права; ибо властитель обязан защищать права всех членов государства равною силою. Следовательно, ненаказанность одного, строжайшее наказание другого в одинаковых случаях и за равные преступления не могут быть допущены по началам права (... ) Если не противно цели общества, когда один кто-либо располагает известным правом, то и другой на том же основании располагать ,0

оным может»'0.

* * *

Мы видим, что ожидало учеников Фихте и Руссо. Ученики Канта были не более счастливы'1. В России кантианцев было немного. Волей случая трое из них оказались в Казани.

5 июня 1817 г. профессор Казанского университета Срезневский произнес речь — «Рассуждения о разных системах

72

нравоучения, сравненных по их началам» , в которой он защищает Канта от сыпавшихся на него обвинений: «Некоторые осуждают систему Канта, — сказал Срезневский, — утверждая, будто она клонится к подорванию нравственности и религии, и называют Канта безбожным. Но вот ее содержание: со всею строгостью рассматриваются доказательства ума о бытии Бога и бессмертии души и признаются недостаточными для совершенного убеждения, потому что ум руководствуется в оных одними подлежательными началами (законами мышления), а не предметными. Между тем, однако же, уничтожается всякая возможность опровергнуть когда-либо учение о сих предметах. Поелику же разум теоретически догадывается о действительности сих предметов, а по нравственному закону и обязывается оным верить, то и должно посему принимать оные за несомненные. И как религия христианская есть единственная, которая сообразна с разумом практическим, то она и должна быть признана за самую натуральную. Неужели сие значит подрывать религию и нравственность, значит быть безбожником? Напротив, кто поймет систему Канта, тот увидит тотчас, что вся она клонится к тому, чтобы истребить гордость ума; ибо не гордость ли ума произвела безверие в философах восемнадцатого века?»73.

Как мы видим, намерения Срезневского были самыми безупречными. И все же ему пришлось горько пожалеть о своей попытке примирить философию с верой74. Только внезапное религиозное обращение спасло его и позволило избежать той судьбы, что была уготована его коллеге Солн- цеву, который во время инспекции и реформы Казанского университета, осуществленной Магницким, был освобожден от своей должности.

Помимо всех прочих чудовищных и безбожных вещей, Солнцев учил в своем курсе тому, что «всякий человек властен употреблять принуждения для приведения в действие своего права против несправедливости как препятствующей не только своей, но и внешней общей свободе, которая при несправедливости существовать не может», и что «единственно великому философу Эммануилу Канту было предо-ставлено иметь единственное влияние на естественное право. Он один основал и определил его существенно, признавая вообще практический разум законодателем свободы, общим источником нравоучения и естественного права», и что «религия (Богопочитание) есть практическое представление нашего отношения к Богу, а свобода религии (... ) есть власть поступать сообразно своим убеждениям, касающимся

75

до религии» . Подобные учения были явно нетерпимы. Солнцев был предан университетскому суду, который постановил: «Автор, как видно из приведенных им в разных местах текстов св. писания, желал основать естественное право на началах, согласных с инструкциею (... ) Помещение некоторых изречений Спасителя между мнениями разрушительными изображает всевание малых семян пшеницы между многими плевелами, их подавляющими, или вливание драгоценного мирра в сосуд нечистый (...) Практический разум, утверждающий, что 1) естественная свобода состоит в праве располагать свои лицом, своими душевными и телесными силами, своими способностями и всеми своими действиями, не подлежа внешнему со стороны других ограничению (...), или 2) что по самому понятию о свободе и равенстве, которые составляют личные права каждого человека, никто не имеет безусловного права понуждать другого делать что-либо против его воли (...), — подобен древнему змию, прельстивше- му праматерь Евву (...) произведен был приговор профессору Солнцеву (...) удалить Солнцева навсегда от профессорского звания и впредь не определять ни в какие должности, ни в одно из учебных заведений»76.

Новый дух, коим князь Голицын думал возродить российские университеты, с наибольшей силой веял в Казани, где в лице знаменитого Магницкого он обрел своего совершенного проводника, одержавшего славную победу над князем тьмы. Отправившись 10 февраля 1819 г. инспектировать Казанский университет и наделенный министерством всей полнотой полномочий, Магницкий в докладе, представленном министру 9 апреля того же года, пишет о мерзости запустения, всевластии неверия и полном неведении Св. Писания и самых основ христианской веры. Нравственное воспитание студентов в полном небрежении, христианская вера забыта. Да и могло ли быть иначе, ежели те, кому поручено святое дело воспитания юношества, оказались столь недостойными своего предназначения? Вывод Магницкого таков: остается только закрыть университет — просто убрать эту заражающую и отравляющую всю страну клоаку, снести здания, опрокинуть стены, и этим страшным ударом дать миру громкий пример. Магницкий уверен, что «все честное и благомыслящее из современников и потомства будет на стороне правительства. Акт об уничтожении университета тем естественнее покажется ныне, что без всякого сомнения все правительства обратят особенное внимание на общую систему их учебного просвещения, которое, сбросив скромное покрывало философии, стоит уже посреди Европы с поднятым кинжалом!»77 «Время уже вникнуть в цель правительства, которое хочет, и хочет непреоборимо, положить единым основанием народ- ного просвещения — благочестие. Время стать наряду с про-свещеннейшими народами, кои не стыдятся уже света откро- вения»78. «Начальство требует военных и гражданских чиновников благочестивых; ученость же без веры в Бога откровен-

79

ного не токмо не нужна ему, но и почитается им вредною» .

Закрыть университет — это действие было бы слишком по-спешным; слишком поспешным и чрезмерным. Разве можно

было всерьез ожидать от Александра [, что он сам себя пуб-

80

лично уличит , разрушит созданное им самим, осудит сам себя? Ведь он только что преобразовал педагогический институт в Санкт-Петербурге в университет81. Не лучше ли просто реформировать его, вызвав восхищение всего света положи-тельным примером университета, поистине достойного роли, уготованной ему в стране, которая «не стыдится уже света от-кровения»? И Магницкий взялся за дело82. Вдохновляющие его образцы он находит во Франции — в учреждении независимых и специализированных факультетов, равно как в орга-

81

низации иезуитских коллежей . Но все же ему принадлежит та заслуга, что он далеко превзошел своих учителей, о деяниях которых, впрочем, он не был хорошо осведомлен:

«Уведомился я из публичных известий (...) что в Парижском университете запрещено преподавание не только философии, но и истории новейшей последних времен, сей школы возмущений и неистовств, ибо она есть только картина практической философии, обращиктого ада, который падший разум человеческий, не плененный верою, распространить в Европе старается». Нынешняя философия, говорит Магницкий, опасна именно потому, что она есть «не что иное, как настоящий иллюминатизм, обязанный новому своему имени только тем, что христианские правительства у себя публичное преподавание его дозволяют и даже платят жалованье распространителям оного». Для Магницкого не только французская философия Вольтеров и Бейлей, не только учение Канта несут на себе явную печать князя тьмы. Нынешняя немецкая философия, и в особенности

6 — 9277

философия Шеллинга, еще более опасны, поскольку лучше умеют скрываться. Но самая сущность этой философии — «вольнодумство и разврат». «Воздадим хвалу всеблагому Господу, — продолжает яростный реформатор, — открывающему нам столь страшные замыслы врага Божия еще в детском лепетании г. Давыдова, который, кажется, и сам не по-

84

нимает всего ужаса своих начал» .

Трудно себе представить, чем делается университет при таком руководителе. К счастью, доклады самого Магницкого, ректора, директора и инспектора, равно как воспоминания современников, насколько это возможно, восполняют естественную слабость нашего воображения. Была введена суровая авторитарная дисциплина — военная и монастырская одновременно; проверки и осмотры в любой момент дня и ночи — должны были привить студентам понятие о порядке; каждодневные молитвы, службы утром, днем и вечером, в начале и под конец учебного дня; изъятие опасных книг, коими полнилась университетская библиотека, — ведь в ней нашли даже экземпляр «Энциклопедии», произведения Вольтера, Руссо и Канта83; дабы сокрушить дух безверия в обеденное время устраивались благочестивые чтения вслух. Магницкий пришел даже к мысли о полном упразднении преподавания истории и замене ее чтением в трапезной «избранных мест священной истории». Этот проект не прошел; ограничились тем, что Боссюэ сделали фундаментом изучения истории; с той же целью и для того, чтобы вызвать одобрение министра духовных дел и народного просвещения князя Голицына, председателя Библейского общества, были закуплены для распространения среди студентов десять тысяч экземпляров Евангелия; для борьбы с безнравственностью и запустением, в коем оказалось воспитание юношества, была возведена сложная система слежки, подкрепляемая не менее поразительной системой доносительства86. Магницкий мог быть доволен. Его университет действительно не походил на что-либо прежде виданное, и он мог с чувством вполне понятной гордости отдать приказ о том, чтобы все акты и дипломы университета несли на себе две даты: сначала календарную, а затем указывающую текущий год, исчисляемый не со дня основания, но со времени реформы университета, ибо она была,

87

поистине, его вторым основанием .

Преподавание было преобразовано в том же духе88. Честно говоря, почва для этого уже была подготовлена. В 1816 г. профессор математики Никольский, произнося речь о пользе математики, посчитал нужным прибегнуть к таким аргументам. Изучающая равновесие телесных и небесных тел механика ясно показывает, что силы, лежащие в основе движений мира, происходят от всемогущего Создателя и уп-равляются постоянными и неизменными законами; ведь кто мог бы прервать действие силы тяжести, влекущей падающее тело на землю? Механика полезна, ибо она, подобно всем прочим наукам, убеждает нас в существовании Творца и Правителя вселенной89. Вскоре становится ясно, что аргумент этот не слишком хорош: ведь если математические науки с точки зрения их полезности для религии ничем не отличаются от прочих наук, то у них нет никакой собственной роли, и потому можно сделать вывод об их бесполезности, а если приглядеться, то и опасности"1. Поэтому Никольский добавляет к сказанному такие рассуждения. «Математику обвиняют в том, что она, требуя на все доказательств самых строгих, располагает дух человеческий к недоверчивости и пытливости, отчего и бывает, что люди, к ней пристрастные, во всяком случае, даже и тогда, когда дело идет о вере, ищут очевидных убеждений и, не находя оных, делаются материалистами, допускающими только то, в чем уверяют их чувства. Причиною вольнодумства не математика, а господствующий дух времени. В математике содержатся превосходные подобия священных истин, христианскою верою возвещаемых. Например, как числа без единицы быть не может, так и вселенная, яко множество, без Единого владыки существовать не может. Начальная аксиома в матема- тике: всякая величина равна самой себе: главный пункт веры состоит в том: Единый в первоначальном слове своего все-могущества равен самому себе. В геометрии треугольник есть первый самый простейший вид, и учение об оном служит ос-нованием других геометрических строений и исследований. Он может быть эмблемою: силы, действия, следствия; времени, разделяющегося на прошедшее, настоящее и будущее; пространства, заключающего в себе длину, широту и высоту или глубину; духовного, вещественного и союза их. Святая церковь издревле употребляет треугольник символом Господа, яко верховного геометра, зиждителя всея твари. Две линии, крестообразно пресекающиеся под прямыми углами, могут быть прекраснейшим иероглифом любви и правосудия. Любовь есть основание творению, а правосудие управляет произведениями оной, нимало не преклоняяся ни на которую сторону. Гипотенуза в прямоугольном треугольнике есть символ сретения правды и мира, правосудия и любви, чрез ходатая Бога и человеков, соединившего горнее с дольним, небесное с земным».

Это совсем не шутки — в устах Никольского это аргументы, причем серьезные, призванные не столько доказать истину христианской религии, сколько испросить прошение для математики, прививающей своим адептам привычку рассуждать и желание проверять. Никольский не был единственным, кому приходилось защищать науку и показывать ее истинный смысл и ценность для веры и благочестия. Но в ту эпоху, когда, говоря словами ректора Казанского университета, «от наук естественных отнята геология, как наука в нынешних ее систе-

91

мах вулканистов и нептунистов противная Св. писанию» , когда философия была поделена на «два рода», на философию положительную и философию отрицательную [«долг первой — научить мудрствовать небесная; долг второй — отучить мудрствовать земная»], следовало подыскивать аргументы получше. А если не удавалось ничего найти, то ограничивались заявлениями вроде того, что сделал сам Никольский (который в эпоху Магницкого был ректором университета): «Будучи очевидным свидетелем всех происшествий в университете почти от самого его начала до сего времени, скажу откровенно, что дым кладезя бездны и надменные волны лжемудрия, от которых все вещи двинулись с мест своих, коснулись и нашего университета». Но усилия Магницкого «вызвали его из небытия к бытию, из неустройства к новому порядку; воссиял над ним свет истинный, просвещающий всякого человека грядущего в мир, воссиял над ним свет Христов, и тьма удалилась с обманчивыми своими огнями». Профессор анатомии Фукс говорил на лекциях: «Анатомия показывает строение человеческого тела, а физиология объясняет действие органов в соединении бессмертной души с телом. Цель анатомии — находить в строении человеческого тела премудрость Творца, создавшего человека по образу и подобию своему. Тело наше — храм души, и потому необходимо знать его и хранить чистым и неоскверненным; при тесной связи тела и души надо всячески остерегаться, чтобы не впасть в ужасный материализм»'2. Это безумие свирепствовало прежде всего на медицинском факультете, где поднимался вопрос о реформе образования в спиритуалистическом и религиозном смысле, что предполагало, помимо прочего, отказ от вскрытия трупов, ибо: «Здесь торжественно издеваются над прахом усопших, чего и язычники не делали. Нет пощады народным уважениям, трепещет христианское сострадание: какое же впечатление воспитанникам и какое зрелище для тех, кои и без того почитают медицину варварскою на- укою?»93. Находились также ученые простаки, которые, будучи неспособны или не желая изобретать тонкие аналогии или аллегорические толкования начал своей науки, ограничивались декларациями в таком духе: «Да будет началом моего слова Всеблагий Бог; да будет началом моего слова могущественный Александр, — да приимет начало слово мое от соизволения знаменитейшего нашего попечителя, который с рвением трудится ради возвышения науки и, сообразуя свои деяния с божественной волей, подает нам заслуживающий подражания пример». На такие пошлости не все были способны. Одиннадцать профессоров вынуждены были покинуть университет. Имелось лишь одно темное пятнышко в той блестящей картине, которую с безудержным энтузиазмом набросал Магницкий: отсутствие студентов. Качество образования явно сказывалось на их количестве.

Казанский университет не был единственным, где пытались реформировать преподавание всех наук в «согласии с истиной христианства». В Харькове попытка такого рода была предпринята даже раньше, чем в Казани.

Преемник графа Северина Потоцкого 3. Я. Карнеев, назначенный попечителем университета 25 марта 1817 г., начал с издания целого ряда циркуляров, напоминающих преподавателям о необходимости во всем согласовываться с истиной откровения, а в 1819 г. адресовал ректору и профессорам своего университета инструкцию («предложе- ния»)94, еще более поразительную, чем документ Магницкого. В ней он предлагал им в качестве образца всяческой мудрости христианскую истину, «содержащуюся в трудах лозаннского теософа И. П. Дютуа».

«Первое и главное средство к познанию истины христианской, — писал Карнеев, — есть прилежное чтение библии (...) Священная библия с первой главы бытия до последней апокалипсиса учит не только познанию начала, продолжения и конца вселенной, нами обитаемой, но и паче познанию человека (...) В ней показаны, в книгах Моисеевых и пророческих, и бедность нашего глубокого падения, почему от юности все мысли и желания наши клонятся ко злу (...) Почему и чтение слова Божия не должно делаться подобно чтению обык- новенных книг разума человеческого, но с великим приуго-товленном сердца и разума (... ) дабы первое оживотворено было любовию к Богу, а разум покорен свету веры».

«Тогда все толки и умствования философические, противные библейскому учению, сами собою падут и уничтожатся». Свет истинного познания, впрочем, нужно искать в сочинениях «Богом просвещенных людей, особливо в прошедшем столетии открывавшихся». «Таковы суть книги — Божественная философия, Христианская филосо- фия95 и прочие сочинения, изданные на российском языке и известные г. ректору [подчеркнуто нами. — А. К.} (...) Сии два средства (... ) могут в умах юных воспитанников поселить живую веру к Слову Божию, осветить их духом Божи- им, разогнать мрак философического заблуждения, основанного на кичливости разума».

В этой истории забавнее всего то, что циркуляр Карнеева не вызвал ни малейшего протеста. Дудрович, в прошлом ассистент Шада, сам перешел в теософию; Якоб уже не преподавал; Громов и Коритари не произнесли ни слова. Все прочие покорились, и «в заседании совета Харьковского университета 10-го марта 1820 г. профессор Делавин предложил приобрести два или три экземпляра сочинения Дютуа «Божественная философия» на французском языке для того, чтобы это сочинение могли читать и профессора, не знаю-

96

щие по-русски» . Можно предположить, однако, что ректор — им был в то время математик Осиповский97 — не скрывал от Карнеева собственного взгляда на вещи9*. Действительно, Осипов- ский, которому казались смехотворными и спекулятивные системы XIX в., и философия природы, и даже априоризм Канта, не мог всерьез рассматривать «науку» Дютуа, превозносимого попечителем, который, в свою очередь, не выносил Осиповского. Воспользовавшись прошением о смене кафедры, направленным Осиповским министру (профессор кафедры чистой математики, он хотел перейти на кафедру астрономии), его обвинили в пренебрежении собственной специальностью и желанием заниматься предметом, в котором он ничего не смыслит, и таким образом добились его ухода на пенсию". Вирус философии поразил не только провинциальные университеты Харькова и Казани. Он проник и в Санкт-Петербург, где свободно преподавались столь вредоносные учения о так называемом естественном праве, о правах человеческого разума и пр. Более того, в самом местопребывании правительства Империи адепты философии позволяли себе бросать власти вызов! Магницкий имел все основания написать в 1821 г.: «Наконец, признаюсь, что я трепещу перед всяким систематическим неверием философии, сколько по непобедимому внутреннему к нему отвращению, столько, и особенно потому, что в истории 17-го и 18-го столетий ясно и кровавыми литерами читаю, что сначала поколебалась и исчезла вера, потом взволновались мнения, изменился образ мыслей только переменою значения и подменой слов, и от сего неприметного и как бы литературного подкопа алтарь Христов и тысячелетний трон древних государей взорваны, кровавая шапка свободы оскверняет главу помазанника Бо- жия и вскоре повергает ее на плаху. Вот ход того, что называли тогда только философия и литература и что называется уясе ныне либерализм1.»100. В самом деле, едва успели устранить опасность, которую представляло преподавание Куницына, как тут же те же вредоносные доктрины открылись в курсах трех других профессоров университета — Германна, Арсенье- ва и Раупаха, а философия Шеллинга, казалось, уже побежденная с изгнанием Шада, нашла свое воплощение в лице Галича. Дело показалось важным и после проверки и сурового допроса самим попечителем Руничем (Уваров в негодовании подал прошение об отставке) в присутствии ректора университета и деканов было передано в комитет министров. Документы этого процесса были in extenso опубликованы Сухомлиновым. Мы ограничимся изложением нескольких страниц.

Вот несколько отрывков, поставленных в вину Германн в своем курсе лекций «О теории статистики» пишет (часть II, § 4): «Монархия имеет ту бесценную выгоду, что вся верховная власть соединена в одном физическом лице — монарха, который как Бог един и всемогущ на земли. Он неограничен во вла-сти, неограничен и в благодеяниях к своему народу; но жалко, что сие место занято не ангелом, а человеком; жалко, что наследуют его люди разных характеров; что один созидает, то другой по смерти его разрушает». Это уже скверно, но в § 7 можно прочесть и нечто худшее: «Признано, что бумажки вредны (кусок бумажки не есть кусок золота). Хотя болезнь сия сделалась уже чувствительною во всей Европе, но лекарство для излечения оной не везде еще употребительно». Раупах позволил себе сказать (часть II, § 16), что «Индия между Индом и Гангом была уже в древние времена весьма просвещенною страною. Сословие жрецов и строгое разделение каст было уже в то время, когда священные книги Веды были составляемы, что бесспорно долженствовало быть за многие тысячи лет до нашего летосчисления», и в § 13: «Много было споров о про-исхождении гражданского общества, особливо же о происхождении верховной власти. Одни утверждают, что верховная власть непосредственно учреждена самим Богом, хотя нельзя привести тому никакого исторического доказательства». Преподавание Арсеньева было, пожалуй, еще более зловредным. Разве он не пишет в курсе статистики: «Человек, неуверенный в полном возмездии за труд свой, в половину не произведет того, что в состоянии сделать человек, свободный от всяких уз принуждения. Доказано, что земля, возделанная вольными крестьянами, дает обильнейшие плоды, нежели земля одина- кого качества, обработанная крепостными»? Что касается Га- лича, то его обвинили в общих чертах — в том, что он своим преподаванием распространял пагубные учения современной

философии, подкапывался под религию и веру, ибо «он в сво-

101

ей книге не опровергает сих систем» .

«Существо дела, — писал в комитет министров министр народного просвещения, — есть великой важности не только в отношении к учебной части, но и для всего государства вообще. Системы открытого отвержения истин св. писания и христианства, соединяемые всегда с покушением испро- вергать и законные власти, сии ужасные системы, заразив-шие головы новейших ученых, были последствием отпадения от веры Христовой и причиною всех народных мятежей и революционных бедствий, которые потрясли многие государства, пролили потоки крови и ныне еще не перестают нарушать спокойствие Европы. Пагубная мысль, внушенная врагом рода человеческого, приписывающая установление законных властей не Богу, а народному соглашению, происходит от одного источника с неверием и вольнодумством. В недавнее еще время она была мечтою малого числа философов, а ныне сделалась общим символом веры ученых и основанием всех почти наук. Превратная система, сомневаться в достоверности божественного откровения и заменять его лжеумствованиями и дерзновенными догадками мни-мых ученых и философов, поколебала христианство и обратила многих христиан в мудрователей языческих. Та же самая система и по тем же побуждениям, делая законные власти зависящими от подвластных им, предписывает обязанности только первым, а вторым предоставляет все права. И науки, составленные на основании несчастного подмена божественных откровений человеческими выдумками, вопреки всякой истине и здравому смыслу, ограждаются пышными наименованиями учености, просвещения, образованности, собственных сил разума и тому подобными, свергают с человека все узы повиновения, разрывают связи общественные, искореняют алтари, ниспровергают престолы и обра- шают весь порядок благоустроенного общества в бурный хаос.

Толь вредный дух учения проник и к нам. Посему надлежит

102

положить ему скорые и твердые преграды» .

И все же дело не получило хода. Обвиняемые профессора лишились кафедр, говорили о суровых карах, заключении под стражу или ссылке. Общество взволновалось, и сам великий князь Константин принял участие в судьбе одного из ученых, Арсеньева, предложил ему место в своей администрации (в управлении инженерными войсками) и иронически поблагодарил Рунича зато, что тот дал ему случай при-

103

влечь столь ценного человека .

Тщетно согласный с Руничем Магницкий требовал беспощадных мер, дабы уничтожить ужасную гидру безбожия, не считаясь с мнением публики.

«Можно наверное ручаться, — писал он, — что сим ударом прекратятся все вредные толки и самое дерзкое неверие умолкнет; ибо в характере шумных мнений нашей публики всегда приметить можно два направления: первое — слухи, рассеиваемые для впечатления на мнение высшего правительства, дабы увлечь его в своей смысл; и потом второе — не далее как на другой день после решительного его поступка молчать или думать согласно с ним. Сия неискренняя и политическая, так сказать, угодливость заменяет у нас доселе, по счастию, то нравственное чувство, которое должно соединять мнение добрых граждан с мнением правительства. По-

г 104

буждение не так чисто, но последствия равно полезны» .

Магницкий, может быть, был прав, но некоторые члены Высшего Совета не решились осудить ученых, обвиненных без полного доказательства, на основании отрывков, взятых даже не из их рукописей или книг, но из студенческих записей их курсов, подлинность которых совершенно не гарантирована. Возможно, защита великого князя Константина несколько погасила пыл судей; возможно также, в глухую оппозицию к Руничу встали иностранные члены Совета, которые не могли привыкнуть к столь простым формам судопро- изводства. К тому же они были не во всем согласны и по существу дела. Конечно, доктрины, которые вменялись в вину Арсеньеву, Германну, Раупаху, ужасны и пагубны, но зачем вообще им поручили преподавать столь бесполезные и опасные предметы, как философия и политическая экономия?

Главный инспектор империи барон Кампенгаузен полагал, что ошибка была допущена с самого начала. Речь должна идти не о лицах, поскольку ведь вообще никто не мог бы справиться с возложенной на Германна и Раупаха задачей — излагать учения в области политической экономии и гражданского права, не входя в конфликт с системой управления в России, с ее законами, политическим и социальным порядком. Но зачем нужно все это преподавать? Нельзя ли и не следует ли без этого обойтись? И Кампенгаузен пишет: «Соображая существо и начала метафизики в разных ее эпохах и признания об оной самых глубокомысленных людей, как то Бакона, Фенелона, Канта и других, я почитаю несогласным с правилами, признаваемыми у нас главным основанием воспитания, допускать в учебных наших заведениях преподавание такой науки, которая заключает в себе одно роскошное и бесполезное умствование, более или менее противное духу веры и откровения, и которая нередко многих из своих слушателей (особливо недовольно вникших во все ее таинства) обращает в атеистов и материалистов. Я равным образом считаю трудом преждевременным и потому малополезным, а часто вредным, особливо в положении нашем, толковать юношам теорию права естественного, государственного и политической экономии во всем ее пространстве, сколько бы полезно не могло быть впоследствии времени и в зрелых летах чтение лучших сочинений по сим наукам. Сюлли, Кольберт, Питт, Бернсдорф, Кампоманес, ГТомбаль не хуже нас управляли, хотя не имели случая обучаться оным в университетах».

Единственный способ избежать этого зла, по мысли Кам- пенгаузена, заключается в полном прекращении преподавания подобных теорий. Граф Лаваль более суров, чем Кампенгаузен; он требует строгих мер по наказанию профессоров и вспоминает прецеденты: «Мы видели, как два года тому назад во Франции декан факультета права, пользуясь данными ему полномочиями, отстранил от преподавания одного профессора (М. Ва- vaud), преподававшего доктрины, кои лишали законы должного почтения... Совсем недавно профессор в Люцерне, Трок- слер, был отставлен... так как опубликовал книгу, принципы которой расходились с господствующим в этом кантоне ка-толицизмом. Таких примеров более чем достаточно и в прусских университетах, идет ли речь о Берлине или Бонне... Критика правительства, подданным которого является профессор, сколь бы оправданной она ни была, недопустима, и она безусловно не позволяется даже в самых свободных странах, в Эдинбурге или в Париже»105. Как и Кампенгаузен, он считает, что преподавание естественного права само по себе очень опасно и по существу бесполезно: «Не стоит забывать, что важнее всего знание законов собственной страны""... Должны были пройти века, прежде чем во Франции на юридических факультетах появились кафедры естествен-ного права, но блестящие юристы добивались там высокой репутации и много раньше». В сущности Лаваль разделяет точку зрения Кампенгаузена.

Не такова была позиция Голицына. Не вызывает сомнения, что он, как впоследствии Уваров (и, может быть, даже Магницкий1"'), вдохновлялся не одной лишь ненавистью к философии и естественному праву. Все они разделяли один положительный идеал: пагубной науке и разрушительной философии безбожия следует противопоставить подлинно положительную философию, философию и науку, которые, отдавая себе отчет о несовершенстве человеческого рационального мышления, обрели бы много более прочный фундамент в положительных данных откровения и веры; такие философия и наука находились бы в согласии с религией Христовой и государством, будучи их выражени- ем. По сути дела, они искали религиозной философии, которая соответствовала бы политической догме. Вряд ли стоит судить их слишком строго за непонимание того, что эта мечта неосуществима: куда более сильные и глубокие умы — и до них, и после — не раз считали ее достижимой.

Как бы там ни было, вырисовывавшаяся в их сознании положительная система выступила со всей ясностью. Целью ее было достижение совершенного согласия между разумом и верой, между обществом и властью — такого согласия, которое, естественно, должно было слркить вере и власти. Эта концепция во многом близка идеологии католической реакции. Задачей народного просвещения было не развитие знания, но воспитание добрых подданных и христиан. Показательны с этой точки зрения важнейшие государственные акты. Так, декрет от 5 августа 1818 г., которым был учрежден ученый комитет при главном правлении училищ, ставил в качестве его главной задачи воспитание народа.

«Главное и существенное служение комитета состоит в том, чтобы народное воспитание, основу и залог благосостояния государственного и частного, посредством лучших учебных книг, направить к истинной, высокой цели — к водворению в составе общества в России постоянного и спасительного согласия между верою, ведением и властию или, другими выражениями, между христианским благочестием, просвещением умов и существованием гражданским (... ) Комитет вменяет себе в долг отметать в учебных книгах о вере все то, что могло бы внушить отвращение к семейным и общественным обязанностям и к деятельной жизни,- а также все произвольные умствования, несовместные с повиновением верховной и духовной власти. Комитет обязан допускать в преподавании только те книги о нравственной философии и умозрительном законодательстве, которые не отделяют нравственности от веры; книги же, учащие мнимой добродетели без всякого указания на единственный ее источник, а равно и теории о естествен- ном праве, о первобытном состоянии (... ) должны быть отвергнуты (...) Ложные учения о происхождении верховной власти не от Бога, а от условия между людьми, подлежат тому же отвержению»108.

Дать религиозное воспитание юношеству и тем самым устранить все, что только могло бы возбудить сомнения в буквальной истинности священных книг109; дать ему одновременно монархическое воспитание, фундаментом которого была бы вера; следовательно, укрепить убежденность в священном характере власти, единственном основании абсолютной монархии, — вот цели, направлявшие деятельность нового комитета. Идеалистическая философия явно не могла служить фундаментом для той программы воспитания и образования, которую сформулировал на торжественном собрании Санкт-Петербургского университета професур 110

сор истории де 1 уров :

«Рост безбожия и угроза цивилизации и общественному порядку были остановлены Священным Союзом, который возжег истинный свет, а потому правительства поспешили наложить запрет на преподавание пагубных учений. Именно поэтому была также осуждена чудовищная доктрина античных времен о вселенной, которой держались некоторые ученые, вопреки свидетельствам Священного Писания относительно творения мира. Всеобщая история должна преподаваться таким образом, дабы при этом всякий раз демонстрировалось бы превосходство монархии над любым другим видом правления. При этом должно указываться на постепенный упадок республик под влиянием цивилизации, которая по необходимости сопровождает монархию; история обязана показать тот путь, на котором выборные монархии, непрестанно раздираемые внутренней борьбой, наконец нашли свое спасение, свои силу и счастье в утверждении наследственной монархии».

Для реализации подобной программы целостного право- славия111 не требовались ни великие идеалистические систе- мы, ни тем более материалистические системы; все они без исключения казались даже чем-то опасным и тревожащим. Требовалось найти нечто новое, даже неслыханное. Но где было взять его? Сравнительно легко запретить преподавание в университете пагубной философии; но как изгнать то, чему не находится замены? И как найти замену, иначе говоря, как создать философскую систему, моральные следствия которой не оказывались бы неприемлемыми для самодержавия? Как вообще можно создать философию, покорную цензуре? По самой своей сущности философия может жить и развиваться только в условиях свободы. Но свобода мысли, как и любая другая свобода, и даже более других, считалась врагом. Бедные Голицын и Магницкий! Их прекрасная мечта о православной философии жалким образом рухнула при первом же столкновении с жизнью"2. Репрессии привели лишь к тому, что образование стало стерильным, к обеднению русской мысли, но философская мысль так и не была вырвана с корнем.

Действительно, любопытно, что в то самое время, когда разворачивалось это наступление мистической реакции, философия Шеллинга — та самая философия, которая стоила Галичу кафедры и карьеры — свободно преподавалась в Санкт-Петербурге и в Москве. Для того чтобы избежать молний официальной цензуры, достаточно было представить ее под именем физики или агрономии. Еще более любопытен следующий парадокс: на основе романтической метафизики, которую представители властей квалифицировали как вольнодумство и разврат, следующее поколение идеалистов 1820-х гг. пыталось создать националистичес-кую, мистическую, патриотическую и ортодоксальную (в обоих значениях этого слова) философию. Правда, без всякого успеха. Магницкий видел яснее, чем Одоевские, Киреевские, Хомяковы и Аксаковы, — в самом деле, свободную философскую мысль нельзя использовать в чуждых ей целях.

Примечания

1 Интересно, что молодые философы, как мы уже видели, то ли вообще на замечали этого преследования, то ли считали его чем-то само собой разумеющимся. Мы склоняемся к первому объяснению. Второе верно о последующих поколениях.

2Для этого первого периода главным источником остается «Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Московского университета». Кроме того, может быть полезна превосходная история русской философии Г. Шпета, см.: Очерк развития русской философии. М., 1922.

' «Речь, говоренная в начатии Философических лекций при Московском Университете Гимназии Ректором Николаем Поповским» была напечатана в «Ежемесячных сочинениях» Академии наук в августе (1755; Ч. 2. С. 177 ел.).

В России на философию никогда не смотрели доброжелательно: чужеземный продукт, недавно завезенный в страну, где для нее не было изначальных условий и самых существенных факторов роста, философия влачила жалкое существование. Иной раз ею увлекались, но широкое увлечение никогда не было глубоким, зависело от переменчивости моды; иногда ее считали подозрительной, зачастую опасной и всегда совершенно бесполезной.

Поповский понимал, что философствовать по-русски было еще невозможно. Ноу него речь шла лишь о популярной и общедоступной философии. «Что ж до особливых надлежащих к философии слов, называемых терминами, в тех нам нечего сомневаться. Римляне по своей силе слова греческие, у коих взяли философию, переводили по-римски, а коих не могли, те просто оставляли. По примеру их тож и мы учинить можем». Впоследствии именно так и делали. О Поповском см.: Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Московского университета. Ч. 2. М., 1855. С. 305—320.

О Фромане и Шадене см, в «Биографическом словаре...». К концу жизни Шаден сделал попытку модернизировать свой курс: на 1796/97 учебный год он объявил, что оставляет Федера и будет читать практическую философию по Канту «в изложении Якоба».

Философия Просвещения.

7 — 9277 О Снелле, довольно посредственном кантианце, см.: ЕЫтапп J. E. Versuch einer wissenschaftlicheii Darstellung der Geschichte der neueren Philosophic Bd. 3, I. Leipzig, 1848. S. 249 f Учебник Снелля был издан в русском переводе (1813).

Об Аничкове и Брянцеве см. в «Биографическом Словаре...».

О философских идеях Радищева см.: Милюков П. Н. Главные течения русской исторической мысли. 2-е изд. М., 1898; Бобров Е. А. Философия в России. Т. 3. Казань, 1900.

См.: Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Т. 2. М., 1897. С. 77 ел.

Буле опубликовал «Историю философии» (Гёттинген, 1796—1804) и «Историю современной философии» (Гёттинген, 1800—1805), последняя была переведена на французский. Незначительность влияния Буле объясняется тем, что его курсы были слишком сложны для не обладавших необходимой подготовкой слушателей, а также тем, что он так и не выучил русский язык и читал лекции на латинском и немецком. О Буле см. в «Биографическом Словаре...», а также в соответствующем томе «Allgemeine Deutsche Biographie».

К тому же само Министерство народного просвещения было упра- здненов 1817 г. и слитое Министерством культови духовных дел — слияние вполне логичное, если учесть, что главной его задачей было воспитание молодежи на началах религии.

Считалось, что преподавание формальной логики — да еще освященное традицией — способствует подготовке хороших чиновников для нужд империи. См. «Инструкцию Ученому комитету» (1819): Сухомлинов М. И. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению. Т. 1.СП6., 1889. С. 194 ел.

Во всех писаниях реакционеров, не только мистиков вроде Голи-цына, Лабзина и им подобных, но и таких как Магницкий и Рунич или Шишков и Фотий, философия связывалась с доктринами естественного права, что позволяло показать ее несовместимость с самодержавием; у всех них философия более или менее тождественна рационализму и противостоит религии и вере. Короче говоря, «философия» в России означала «либеральная философия XVIII в.», сами слова «философ» и «вольтерьянец» были равнозначны. Если же учесть, что философами

XVIII в. более восторгались, нежели читали их сочинения, то можно сказать, что в общественном мнении произошло любопытное смешение «философии» с франк-масонством, вольнодумством, скептицизмом и безверием. «Он философ», «Он вольтерьянец» значило примерно то же, что «Он фармазон, он пьет одно / Стаканом красное вино». Для обозначения чистой философии не было иного слова, кроме слова «любомудрие», имеющего явный мистический оттенок.

"'См.: ФеоктистовЕ. М. Материалы по истории просвещения в России. Т. 1. СПб., 1866. С. 114 ел.; Сухомлинов М. И. Исследования и статьи... Т. 1.С. 184-186.

Кажется, Магницкий был прежде всего амбициозным интриганом, с равной низостью служившим всем хозяевам — и Сперанскому, и Голицыну, и Шишкову; но в своей ненависти к западной философии и цивилизации он был искренен. В небольшом журнале «Радуга», который Магницкий издавал в Ревеле в 1832—33 гг., он продолжал борьбу с философией, западной цивилизацией, атеизмом и т. д. В статье «Судьба России», где он живо критикует «Историю...» Карамзина, его ненависть к Европе нашла следующее выражение: «Но иначе смотрит на вещи философия о Христе. Она не тоскует о том, что был татарский период, удаливший Россию от Европы. Она радуется тому, ибо видит, что угнетатели ее, татары, были спасителями ее от Европы (...) угнетение татарское и удаленность от Западной Европы были, может быть, величайшими благодеяниями для России, ибо сохранили в ней чистоту веры Христовой (...) Чтобы превзойти Европу, для этого Россия — вместо сближения с Европою — удалялась от нее»; поэтому совсем не Россия, как это обычно полагают, но Запад нуждается в сближении (см.: Радуга. 1833. № 1. С. 392, 407). Многие из этих тезисов были в дальнейшем переняты правыми славянофилами. Многие воспроизводились в знаменитом журнале «Маяк», издававшемся в 1840-х гг. Интересно, что, несмотря на яростную критику Карамзина и деяний Петра Великого (а Николай I не любил, когда касались славы первого императора), министр просвещения Ливен приказал всем подвластным ему учреждениям подписаться на журнал Магницкого.

О глупости тогдашней цензуры (приводившей в отчаяние даже Шишкова), история которой могла бы быть собранием забавных анекдотов, не будь относящиеся к ней события столь удручающими, см.: Скабичевский А. М. Очерки по истории русской цензуры. СПб., 1898; Немке М. К. Литература и николаевские жандармы. СПб., 1907.

Но в первую очередь следует обратиться к сборникам официальных документов.

"Иоганн Баптист Шад — весьма любопытный персонаж. Католиче-ский монах, сделавшийся протестантом, бежавший из монастыря в Бам- берге (жизнь в нем он описал в изданной анонимно и не слишком поучительной книге «Leben des ehrwiirdigen Vater Sincerus»), он стал учеником Фихте, после изгнания которого наследовал его профессорскую должность. По рекомендациям Фихте, Шиллера и Гёте он был приглашен русским правительством на кафедру философии в только что основанном Харьковском университете. Чрезвычайно плодовитый автор, Шад опубликовал в Йене и Харькове целый ряд книг по-немецки и по- латински. Список его главных работ можно найти в кн.: Ueberweg F. Grundriss der Geschichte der Philosophic Bd. 4. 12. Ed. Berlin, 1923. За время пребывания в Харькове он опубликовал там ряд сочинений: De fine ultimo hominis (речь, произнесенная в 1806 г.; изд. 1807); Tnstitutiones philosophiae universae. Tomus primus logicam puram et applicatam com- plectens (1812); Institutiones juris naturae (1814); De libertate Europae vindicate (речь, произнесенная 25 декабря 1814 г.; изд. 1814); De libertate mentis humana (1814); De viris illustribus Romae et Romulo usque ad Augusturn (1815; переложение книги Ломонда). Историю его университетских неприятностей исследовали многие русские ученые. См. прежде всего: Лавровский Н. Эпизод из истории Харьковского Университета // Чтения Московского Общества Истории и Древностей Российских. Т. 2. 1873. С. 38—58; Багалей Д. И. Опыт истории Харьковского университета. Т. I. Харьков, 1892-1899; Т. 2. Харьков, 1906. С. 73—83; Багалей Д. И. Удаление профессора Шада из Харьковского университета // Записки Импе-раторского Харьковского университета. 1899. Т. I. С. 45—60 (паг. 3-я); Т. 2. С. 1 — 135 (паг. 4-я). Об учении Шада см.: Бобров Е. А. Философия в России: Материалы, исследования и заметки. ТЗып. 4. Казань, 1901. С. 99 ел.; статьи Ф. А. Зеленогорского в «Записках Императорского Харьковского университета» (1896. Т. I.C. 47—64; 1902. Т. 1.С. 1—294),атак- же: Зеленогорский Ф. А. И. Б. Шад// Вопросы философии и психологии. 1895. Кн. 27. С. 160—169 (паг. 2-я); Кн. 30. С. 574—591 (паг. 2-я).

20Дела архива Харьковского университета. 1814. № 37; цит. по: Багалей Д. И. Удаление профессора Шада... Кн. 2. С. 12. 33 21 Введенский упоминает историю Шада как пример невежества министра, обвинившего в шеллингианстве фихтеанца (см.: Введенский А. И. Судьбы философии в России // Вопросы философии и психо- логии. 1898. Кн. 42; переизд.: Его же. Философские очерки. Прага, 1924. С. 17). Но дело в том, что фихтеанцем Шад уже не был. Общепризнанно, что начиная с 1804 г., когда была опубликована его «System der Naturphilosophie und der Transcendentalphilosophie», Шад близок Шеллингу, точнее, следует за Шеллингом (поначалу тоже фихтеанцем) в его эволюции от идеализма Wissenschaftslehre к реализму Naturphilosophie. Опубликованные Шадом в Харькове работы, несмотря на сохраняющееся влияние Фихте, не оставляют ни малейшего сомнения на этот счет. Вдохновитель министерского рескрипта, доносивший на Шада и вызвавший правительственные молнии профессор истории Дегуров (Dugour) также был осведомлен об этом. Возражение Шада, полагавшего, что Дюгур не может судить о его воззрениях, поскольку не знает немецкого языка, не слишком убедительно. Учение Шеллинга не было тайной, и некоторые люди в Харькове могли бы дать разъяснения, — те же Громов, Коритари и в особенности Раумер; последний в своих «Воспоминаниях» прямо называет Шада шеллингианцем.

Напротив, мы не можем согласиться с мнением Г. Шпета, который полагает, что Шад сделался шеллингианцем, так сказать, сам того не поняв и не заметив — поскольку он не понимал ни своего учителя Фихте, ни Шеллинга, причем Фихте он якобы не понимал даже в то время, когда излагал его доктрину.

Действительно, завершив свое изложение философии Фихте в двух больших томах (Gemeinfassliche Darstellung des Fichteschen Systems und der daraus hervorgehenden Religionstheorie. Landshut, 1800), Шад по просьбе издателя добавил к ним третий том (вышедший в 1801, а не в 1802 г., как пишет Г. Шпет). В предисловии к этому тому Шад утверждает, что пошел дальше учителя и «представил воззрение на религию, которое в известном отношении является совершенно новым». Он пишет: «Лишь после того, как я вполне понял самого себя, я стал опять читать сочинения Фихте и тут понял его; я даже удивлялся тому, что раньше не понимал его».

«Раньше» здесь означает то время, когда Шад излагал учение Фихте, не выдвигая притязаний на его преодоление. Новый принцип, который дал Шаду искомое понимание самого себя, а тем самым и уяснение подлинного смысла философии Фихте, заключался в полагании Абсолюта вне корреляции субъекта и объекта и над нею. Согласно выводу Шпета, Шад невольно признается втом, что, излагая Фихте, не понимал его и, хуже того, решил, будто понял Фихте, когда нашел у него учение Шеллинга. Действительно, это довольно забавно и свидетельствует о том, что Шпет был не очень высокого мнения об умственных способностях бедного Шада.

На самом деле Шад не был ни настолько смешон, ни настолько глуп. Претензия на оригинальность является общим недостатком философов, а в ту эпоху, когда Фихте заявил, что для понимания Канта следует его пре- одолеть, все взялись «преодолевать» собственных учителей. Шадлишь следовал здесь за модой, причем делал это не впервые. В предисловии к своей «Логике» он уже высказывал сходные претензии, ср.: «Die transcendentale Logik die ich hier liefere, ist der erste Versuch dieser Art. Denn es existiert noch kelne transcenedentale Logik (...) Was ich hier gebe ist das Produkt meines Selbst- denkens, nicht aber das Nachdenkens oder Nachbildens der Denkform eines Anderen» (см.: Schad J. B. Neuer Gaindriss des transcendentalen Logik nach den Principien der Wissenschaftslehre. Jena und Leipzig, 1801. S. VII—VIII). Что касается заявления о том, что для постижения истинного и глубокого смысла Wissenschaftskhre нужно сначала понять самого себя, то оно вполне отвечает духу философии Фихте. Именно так говорил Фихте.

Не стоит также забывать, что мысль самого Фихте не стояла на месте, но эволюционировала или, по крайней мере, развивалась. Мы не хотели бы здесь поднимать проблему единства фихтеанской мысли. Признаем ли мы, что Фихте последовательно представил две разных системы (таков тезис Шеллинга и шеллингианцев, перенятый Эрдманном, см.: Erdmatm J. Е. Versuch einer wissenschaftlichen Darstellung der Gesch- ichte der neuern Philosophie. Vol. 3 (2). Leipzig, 1853. S. 12 f), причем вторая система была создана под влиянием Шеллинга, — либо считаем, на-против, что мысль Фихте обладает исконным единством, остается верной изначальным интуициям и лишь углублялась и развивалась со временем (тезис, принимаемый, при всех расхождениях в интерпретации философии Фихте, многими исследователями, см.: Loewe I. H. Die Philosophie Fichtes... Stuttgart, 1862; Leon X. La philosophie de Fichte. P., 1902; Gurvitch G. Fichtes System derkonkreten Ethik. Tubingen, 1923), — все равно остается верным, что имеются достаточно большие или кажущиеся большими различия между сочинениями иенского периода и работами берлинского периода и эти различия позволяют противопоставлять волюнтаристический морализм первого этапа и виталистический мистицизм второго (см., например, «Die Bestimmung der Menschen»: Werke. Bd. 2. SS. 185-187).

Добавим, что Фихте не высказывал неодобрения по адресу ученика, чье сочинение с известными основаниями могло претендовать на оригинальность, — ведь к 1801 г. Фихте еще не выпустил собственной философии религии, не «выработал синтеза духовного мира». Наконец, шел- лингианские формулы Шада, вызвавшие упрек Шпета, встречаются и у самого Фихте.

Совет университета отметил: «В системе Шада нет ничего, что про-тиворечило бы целям народного просвещения», см.: Лавровский Н. Эпизод из истории Харьковского университета. С. 44; ср.: БагалейД. И. Удаление профессора Шада... Т. 3. С. 11 ел.

Institutiones philosophiae universae. P. 18.

Ibid. P. 127. Возможность выводить метафизические следствия из законов мышления позволяет Шаду сделать «Логику» своего рода общим введением в философию. Понятно, почему коллега Шада, математик Осиповский, переведший на русский язык «Логику» Кондильяка, судил о нем столь строго. Вот что он писал: «Логика Шада (... ) состоит более в трансцендентальном умствовании о мире, Боге и душе нашей, нежели в изложении законов ума (...) Шад предполагает существующее между мыслию и вещественностию предопределенное согласие (harmonia praestabilita)». Это казалось Осиповскому совершенно смехотворным. «Каждый из философов немецких, — продолжает Осиповский, — как будто для хвастовства, отличался от прочих большим или меньшим количеством странностей в мыслях, но каждый отличался своими странностями, а наш философ, приняв под свой покров странности всех, прибавил к ним еще столько же своих» (Дела Архива Харьковского университета, цит. по: СухомлиновМ. И. Исследования и статьи... Т. 1. С. 115—116).

23 Там же. С. 36.

2('Тамже. С. 281.

Там же. С. 113.

См. его «Прошение к императору Александру I»: БагалейД. И. Удаление профессора Шада... С. 76.

«Ex sola natura hominis, uti in se est, aut uti per rationem determinetur» (SchadJ. B. Institutiones juris naturae. P. 1).

311 «Sola ratione homo se distinguit a bellius» (Ibid.).

31 «Из всех духовных способностей лишь разум абсолютно свободен, и в этом заключается высшее достоинство и превосходство человека, его абсолютное благо, абсолютная цель его действий, абсолютный мотив, которым все определяется». «Закон разума есть закон абсолютной свободы. Человек, стремящийся выразить божественную природу во всей своей жизни, налагает на себя этот закон и обязывает себя следовать ему. Воодушевленный этим божественным чувством, он уничтожает в себе всякую свободу выбора ... ибо силою своей свободы он преобразует абсолютную свободу в абсолютную необходимость, и наоборот, а это значит, что он их отождествляет» (Ibid. P. 67). Так разум осуществляет синтез противоположностей — необходимости и свободы, — которые примиряются, отождествляясь друг с другом. Именно разум равным образом в состоянии примирить и отождествить две других противоположности: право и обязанность, находящие свое синтетическое единство в понятии бесконечного совершенства, которое есть — для человека — и высшее право, и самая священная обязанность.

"Ibid. Р. 3.

Ibid. P. 6.

Ibid. P. 8.

Ibid. P. 10.

Ibid. P. 31.

Ibid. P. 145.

«Государство не есть машина» (Ibid. P. 329), и это предполагает, что общество и государство не могут быть полностью рационализированы.

«Те, кто утверждает, что право проистекает лишь из договора или имеет своим источником государство, жестоко заблуждаются» (Ibid. P. 249).

Ibid. P. 320-321.

Ibid. P. 147.

Ibid. P. 242. Такой отрывок Шад приводит в «Прошении к императору Александру I», которое было опубликовано Багалеем, см.: Удаление профессора Шада... С. 73 ел.

«Безумцы вы, желающие универсальной монархии как единственного средства человеческого счастья! Вы не знаете законов Вселенной и мудрых декретов Творца. Вы не ведаете высшей цели человека. Универсальная тирания была бы для рода человеческого самой страшной чумой; она влечет за собой моральную погибель народам, она — могила всякой свободы, всякого достоинства, всякого совершенства, всякого человеческого счастья!»

De libertate Europae vindicata. P. 1—2, см.: Зеленогорский Ф. А. И. Б. Шад. С. 590-591. См.: БагалейД. И. Удаление профессора Шада... // Записки Импе-раторского Харьковского университета. 1899. Т. 2. С. 21.

Там же. С. 23.

История отношений Шада и властей вообще характерна. Она была пространно и во всех деталях исследована русскими историками, в частности Багалеем, который привел архивные данные в работе «Удаление профессора Шада...». Мы отсылаем читателей к этому исследованию. См. список литературы в прим. ".

См.: Там же. С. 17.

О Дюгуре см. соответствующие статьи в «Русском Биографическом Словаре», «Энциклопедическом Словаре» Брокгауза и Ефрона и в «Большой Энциклопедии».

30 Шад все же не постыдился обвинить Шеллинга в «обоготворении природы».

См.: БагалейД. И. Удаление профессора Шада... Т. 2. С. 71.

Имеется в виду граф Северин Потоцкий, попечитель Харьковского университета.

На торжественном заседании университета 30 августа 1807 г. Кори- тари произнес латинскую речь «De nexu studii medicinae cum studio philosophiae», а Громов 30 августа 1815 г. говорил «Об общих органических силах и постепенном отношении их между собою».

34 См.: Зеленогорский Ф. А. Материалы для истории Харьковского университета. Влияние натурфилософии Шеллинга// Записки Императорского Харьковского университета. 1893. Т. 4 (2). С. 1—25.

5J раз утвердившись, эта традиция сохранялась. Двадцать лет спустя Фишер писал: «Исступление метафизического фанатизма, овладевшее умами философов в прошедшем столетии, породило между прочими хи-мерическими отвлеченностями и науку естественного и политического права, не зависящую ни от каких положительных данных и, что еще важнее, ни от какого нравственного закона»; «имея (... ) орудием и уставом своим только физическую силу (... ) это учение (... ) противообщественно по самой природе своей» {Фишер А. А. О новейшем естественном праве // Журнал Министерства народного просвещения. 1836. Т. 1. С. 1, 16). 80 56 Оценка Рунича была по существу верной. Книга Куницына, по мнению Н. Коркунова, представляла собой лишь умелое и точное резюме трактата Руссо «Об общественном договоре» (см.: Коркунов Н. История философии права. СПб., 1898. С. 348). Но в ней обнаруживается, на наш взгляд, и явное влияние Канта (см. цитаты, приводимые нами на с. 77-78).

51 См.: Феоктистов Е. М. Материалы по истории просвещения в России. Т. 1.С. 18 ел. (Ср. также: СухомлиновМ. И. Исследования и статьи... Т. 1. С. 218.) — Спустя три года Магницкий все еще писал: «Итак, врагу Божию три года только нужно было, чтобы довести дело сие от кафедры Куницына до потрясений Неаполя, Мадрита, Турина, Лиссабона и до сей торжественной исповеди Английского Парламента; от одной строки профессора до 200 штыков и ста линейных кораблей, до обливаемых кровью государств».

58 См. доклад Рунича: Феоктистов Е. М. Материалы для истории просвещения в России. Т. 1. С. 13—17.

5,) И это еще не все: было решено затребовать в министерство от всех высших учебных заведений курсы естественного права (печатные и рукописные) , используемые в этих учреждениях, и заменить их единым для всех учебником, основанным на почтении к религии и существующему порядку. Стоит заметить, что Рунич — в этом его поддержал Магницкий — оспаривал этот проект как смехотворный и нерешительный. Необходимо «запретить безусловно преподавание естественного права», — настаивал Рунич, см.: Феоктистов Е. М. Материалы по истории просвещения в России. Т. 1. С. 18.

60КуницынА. П. Право естественное. Ч. 2. СПб., 1820. С. 8.

Там же. С. 105.

Там же. С. 24.

65Тамже.С. 88.

Куницын А. П. Право естественное. Ч. 1.СП6., 1820. С. 60—61.

Там же. С. 63.

Там же. С. 64.

«Там же. С. 65.

Там же. С. 112-113.

Куницын Л. П. Право естественное. Ч. 2. СПб., 1820. С. 78, 65—66. ™ Там же. С. 108-109.

71 «Метафизика» (Казань, 1818) профессора Казанского университета Лубкина была запрещена, поскольку «Лубкин в книге своей "Начертание метафизики" желал согласить два решительно противоположные начала: веру, утверждающуюся на откровении, и исследования разума, ищущего в самом себе решения как относительно предметов, подлежащих чувствам, там и для самых отвлеченных идей, восходящих за его пределы. Многие места в метафизике, удовлетворительно отвергая безбожие, говорят о благонамеренности автора; другие же, напротив того, исполнены заблуждений, ложных начал, и служат доказательством той истины, что разум в суждениях своих о предметах сверхчувственных, ограничиваясь одним только рассмотрением и исследованием видимой природы, не способен простирать виды свои в мир бестелесный. Многие места, неопределенные и подлежащие произвольному толкованию, делают книгу Лубкина подозрительною» (см.: Сухомлинов М. И. Иссле-дования и статьи... Т. КС. 203; Журнал ученого комитета главного правления училищ. 1820. Т. 42). Математик Осиповский (см. выше: С. 104, прим. м), критиковавший кантианство с эмпиристской точки зрения, в 1820 г. лишился своего поста. Конечно, Осиповский опровергал Канта, но его опровержения были в целом еще хуже опровергаемой доктрины. Что касается самого кантовского учения, то его теоретическая часть была изложена Срезневским в «Северном вестнике» еще в 1805 г.; моральное учение и эстетика были известны по переводам «Оснований метафизики нравов» (1803) и «Замечаний о чувствах прекрасного и возвышенного» (1804). Кантоны теории воспринимались как со всей очевидностью опасные и совершенно безбожные. По мнению Феофилакта, архиепископа Калужского, философия Канта заключает в себе двоякую цель: ниспровержение христианства и замещение оного не деизмом, а совершенным безбожием. Впрочем, Феофилакт вообще был суров в своих суждениях: он обвинил в пантеизме самого Филарета, митрополита Московского. Но его мнение считалось авторитетным. Как он писал в своем докладе в Св. Синод, эта вредоносная доктрина распростра-нялась профессорами Пароттом в Дерпте, Буле в Москве, Якобом в Харькове. Нам уже известен Буле; Паррот не был философом; что же касается Якоба, в прошлом профессора в Галле, то он написал курс философии, который в русском переводе был официально рекомендован

в качестве учебника. Якоб известен прежде всего по эпиграммам, которыми его осыпал Шиллер. Приведу наиболее удачные: Sachen so gestohlen worden

Emmanuel Kant spricht:

ZwanzigBegriffe wurden mir diebisch entwendet. Leichtsindsie kenntlich, es slehtsauber mein J. K. darauf.

Antwort auf obiges Avis:

Wenn nichl alles mich Integt, so hab 'ich besagte Begriffe In Herrn Jacobs zu Hall'Schriflen vor kurzem gesehn

(Xenien. 1797. SS. 195-196).

"Опубл.: Казань, 1817.

См.: Сухомлинов М. И. Исследования и статьи... Т. 1. С. 114. Проанализировав различные системы морали, признаваемые им недостаточными, Срезневский продолжает: «Нравственное чувство должно основываться на внушениях разума. Поелику разум есть источник наших свободных действий, то идея нравственного закона должна быть ему сродна, так что если он еще и не понимает его точно, однако же невольно с ним соображается в тех случаях, когда умолкнет голос страстей. И как разум есть способность, дарованная нам самим Богом, вместо ру-ководителя на пути жизни сей, то нравственный закон есть выражение святейшей воли Божией, есть закон божественный. Итак, что сообраз-но с нравственным законом, то должно составлять добродетель, и все то будет порок, что оному противоречит. Что же повелевает и что запрещает сей закон? Как выразить главное его правило? Он есть закон разума, следовательно, должен быть один для всех существ разумных; иначе разум в разных неделимых сам бы с собою противоречил, что противно его природе. Отсюда выходит такое практичное правило: Поступай так, как бы ты желал, чтобы все нравственные существа поступали» (цит. по: Феоктистов Е. М. Материалы по истории просвещения в России. Т. 1.С. 44-45).

По словам Магницкого, Срезневский «руководствуется духом не весьма полезным и по счастию преподает лекции так дурно, что их никто не понимает». (Срезневский пользовался официально рекомендованным министерством учебником Якоба.) Спустя некоторое время, уже после обращения Срезневского, Магницкий хвалит его как превос-ходного преподавателя. Может быть, именно Срезневский внушил Магницкому мысль сослаться на авторитет Канта в доказательство того, что в Европе повсюду происходит возвращение к вере.

75 См.: ФеоктистовЕ. М. Материалы по истории просвещения в России. Т. 1.С. 80. На полях возле этих параграфов Магницкий сделал сле-дующую помету: «Сии три §§ опровергают совершенно все основания общества и церкви».

76См.: СухомлиновМ. И. Исследования и статьи... Т. 1. С. 230—231.

"Доклад Магницкого по ревизии Казанского университета; цит. по: ФеоктистовЕ. М. Материалы по истории просвещения в России. Т. 1. С. 47; см. также: СухомлиновМ. И. Исследования и статьи... Т. 1. С. 230 ел.

78 Феоктистов Е. М. Материалы по истории просвещения в России. Т. 1. С. 41; см. также: СухомлиновМ. И. Исследования и статьи... Т. 1. С. 216 ел.

75 Любопытно, что здесь у Магницкого пиетизм берет верх над утили-таризмом.

Голицын мог этого не понимать, он мог наивно довести до императора мысль о закрытии университета. Нам кажется, что Магницкий — он был много умнее своего начальника — наверняка требовал закрытия университета лишь с тем, чтобы быть поставленным для проведения его преобразования.

«Дело о будущей судьбе Казанского университета выходит из пределов обыкновенных наших рассуждений. Доселе министерство просве-щения, руководствуясь духом августейшего покровителя наук, занималось основанием и усовершенствованием высших училищ и распространением всех способов учения. Ныне мы рассуждаем об уничтожении одного из Российских университетов, с толиким трудом сооруженных; я надеюсь, что рассуждение сие будет первое и последнее сего рода», — пишет Уваров. Высказав мнение, что закрытие университета может произойти только в результате судебного процесса, Уваров спрашивает: «Но если против приличия и против соразмерности тяжущихся сторон правительство вдруг предстало бы пред лицом Европы в виде обвинителя Казанского университета и если бы, по силе того же предположения и по закону естественного правосудия, дано было бы право защиты Казанскому университету, то неужели взявший на себя сей труд не мог бы найти в мерах правительства относительно Казанского университета каких-либо недостатков? Не в самых ли мерах при учреждении оного, не в самом ли образе учреждения находится зародыш зла? Все ли было тщательно обдумано? Внимание правителей было ли неослабно обращено на благосостояние университета?». 86 И находчивый Уваров добавляет: «Однако же я смею сказать, что если бы великодушный учредитель Казанского университета решился (... ) нанести ему смертный удар и если какой-либо голос обвинения поднялся бы в Европе насчет правительства, то мы имеем на сие ответ решительный, неоспоримое и торжественное оправдание: учреждение С.-Петербургского университета, довольно ясно знаменующее, что в глазах венценосного друга науки и человечества, приобыкшего не увлекаться криком раздраженных страстей, "общая система учебного просвещения, сбросив скромное покрывало философии, не стоит посреди Европы с подъятым кинжалом"», см.: Феоктистов Е. М. Материалы по истории просвещения в России. Т. 1. С. 55—60.

8-14 июня 1819 г. Магницкий был назначен попечителем Казанского университета с самыми широкими полномочиями.

Магницкий выступает как германофоб и франкофил: «Наука и литература северной Германии так заражены этой язвою (заразою неверия и началами возмутительными), что могут быть употребляемы только с величайшею осторожностью. Во Франции, напротив того, кровавый опыт этих начал уже изведан, и с исчезающим революционным поколением исчезает дух неверия и безначалия. Правительство и учебные заведения следуют твердо принятому плану соединения веры с ведением» (см.: Журнал главного правления училищ. 1822. № 17. § XIV; цит. по: Сухомлинов М. И. Исследования и статьи... Т. 1. С. 190).

Мнение Магницкого по поводу «Логики» Давыдова, см.: Журнал главного правления училищ. 1822; цит. по: Феоктистов Е. М. Материалы по истории просвещения в России. Т. I. С. 153—154, 158*.

"Первая из приведенных цитат относится к записке Магницкого к министру народного просвещения (февр. 1823 г.). (Ред.)

83Магницкий предложил их все сжечь.

Загоскин Н. П. История Императорского Казанского университета за первые сто лет его существования. Т. 1. Казань, 1904. С. 436.

Так, диплом доктора honoris causa, врученный императору Авст-рийскому, имел дату: A restauratione universitatis vera (anno) quinlo. 111 Философия должна была основываться на послании ап. Павла к Колоссянам. Над кафедрой профессора надлежало вывесить доску, где золотыми буквами должны были быть написаны слова из послания к Тимофею о превосходстве веры над разумом. Обучение естественному праву должно было сообразовываться с «христианским учением». За- прешено было говорить о Макиавелли и т. д. В 1823 г. была основана кафедра «конституций», задача которой заключалась в доказательстве превосходства абсолютной монархии «посредством опровержения всех конституций».

89 См.: Никольский Г. Б. Слово о пользе математики, говоренное 5-го июля 1816 года профессором Никольским. Казань, 1816.

50 Разве они не настаивают на абсолютной ценности законов природы, и не есть ли это подспудное отрицание чуда?

91 Сухомлинов U. И. Исследования и статьи... Т. 1. С. 226.

42 Феоктистов Е. М. Материалы по истории просвещения в России. Т. 1. С. 184; СухомлиновМ. И. Исследования и статьи... С. 227—228.

" Там же.

94 Архив Харьковского университета. 1819. № 12; опубл. также: Журнал Министерства народного просвещения. 1890. Т. 10. С. 373. См.: Ба- галейД. И. Опыт Истории Харьковского университета. Т. 2. С. 78 ел.

1,5 «La Philosophie divine», восхваляемая попечителем, была сочинением Дютуа-Мембрини; она вышла в 1790 г. под заглавием «La philosophie divine, appliquee aux lumieres naturelles, magiques, astrales, surnaturelles», par Keleph ben Nathan (sic!) (S. 1. 3 vol.). «La philosophie chretienne» — другое произведение Дютуа-Мембрини (S. 1. 1800. 4 vol.). Русский перевод «Божественной философии» был сделан Е. В. Карнеевым, племянником попечителя, унаследовавшим его должность, и вышел в Москве (1818); он был издан за счет императора.

9бСм.: Русская старина. 1876. № 11. С. 477.

97 Не было ли в подчеркнутых нами словах намека или скрытой угрозы? Философские воззрения Осиповского формировались прежде всего под влиянием Кондильяка, «Логику» которого он перевел в 1807 г., и Эйлера.

«Если прочтем, — писал Осиповский, — изложение мнений и учений древних греческих философов, то увидим, что нравственные и математические их суждения были вообще хороши; но суждения их о разных явлениях природы большею частью странны и даже смешны. Отчего ж сие происходило? Оттого, что они искали всех познаний единственно почти в самих себе. И действительно, довольно только познать нам самих себя, дабы потом, чрез приложение своих чувствований к другим, почерпнуть все почти правила нравственности из самих себя. Но дабы познать законы какого-либо явления природы, для сего надлежит сперва рассматривать его во все времена, в разных видах, в разных отноше-ниях к другим явлениям, имеющим действительное или видимое только влияние на оное, и изыскивать те состояния сего явления, в коих оно оказывается наиотдельнее от прочих совместных явлений, а потом уже и делать свои о нем заключения. В древних философах находится множество неосновательных заключений, из коих некоторые перешли и в европейские училища и преподаваемы были в оных как законы. Благодаря вразумлениям Баконов, Декартов и других, системы сии мало помалу теряли свою доверенность, и умные Европы радовались, видя освобождение от раболепственного к ним внимания. Но с недавнего времени дух древних греческих философов опять начал возникать в Германии; опять начали умствовать о природе a priori, и опять начали появляться системы одна страннее другой» («Рассуждение о динамической системе Канта» — речь, произнесенная на заседании Харьковского университета 30 августа 1813 г., см.: СухомлиновМ. И. Исследования и статьи. Т. 1. С. 114—115). В 1807 г. Осиповский уже предпринимал критику кантовской концепции в речи «О времени и пространстве» (Харьков, 1809). Багалей пишет, что Осиповский опровергал «известное положение Канта о врожденности категорий пространства и времени». Шпет в «Очерке...» возражает: «Если Осиповский опровергал Канта, то он явно этого не опровергал, а если он это опровергал, то он не опровергал Канта». Хотя Шпет совершенно прав в том, что учение о врожденности идей прост-ранства и времени не принадлежит Канту, но все же он ошибается: Оси- повский имел намерение критиковать Канта, и не его виной было то, что он не сумел понять его лучше, чем Гельмгольц.

98 Этого мнения держится Багалей, см.: Опыт Истории Харьковского университета. Т. 2. С. 117 ел.

" Истинный основатель Харьковского университета В. Каразин — человек верующий и даже пиетист — нашел, что попечитель заходит слишком далеко. «Словом, — писал он графу Кочубею, — мы переселяемся добровольно и всеми силами в века самого мрачного суеверия и невежества». «В нынешнем веке, — как (ошибочно) полагал Каразин, — это все не может иметь другого действия, как, сделав религию и правительство смешными, умножить вольнодумцев и развратных людей» (см.: Лященко А. И. К истории Харьковского университета: Циркуляр попечителя 3. Я. Карнеева и письмо В. Н. Каразина по поводу его к гр. В. П. Кочубею // Сб. Харьковского Историко-филологического общества. Т. 8. Харьков, 1896. С. 34). Каразин жалуется, что им навязывают смехотворную книгу Дютуа. Он не ведал, кто был ее издателем! Когда направление ветра сменилось и реакционный мистицизм Голицына был вытеснен националистической реакцией Шишкова, книги Дютуа оказались под запретом. См. об этом: Шишков А. С. Записки, мнения и переписка. Т. 1. Берлин, 1870. С. 217-220.

'""Сухомлинов М. И. Исследования и статьи... Т. 1. С. 323—324.

Там же. С. 376. Галич отвечал на обвинение Рунича («вы явно предпочитаете язычество христианству, распутную философию девственной невесте христианской церкви, безбожного Канта самому Христу, а Шеллинга и Духу Святому») искренним раскаянием и мольбой не поминать ему ошибок молодости. Он не заслуживает упрека в слабости. Германн и Раупах рисковали лишь изгнанием. Галич был русским, и, как позже заметил Чаадаев, должен был дрожать за свою шкуру. Тем не менее он отказался подписать признательное заявление, которое хотел продиктовать ему Рунич, о том, что слова ректора вызвали у него внезапное обращение и просветление; и это переполнило чашу терпения. Галич потерял кафедру и уже никогда не мог получить места в университете.

Там же. С. 262-263.

юз дт0так возмутило Магницкого, что он написал донос на самого Великого Князя. Впоследствии ему пришлось горько пожалеть об этом. Когда после смерти Александра 1 на престол взошел Николай, ему пред-ставили донос Магницкого. Мгновенно последовала отставка, перевод Магницкого в Одессу и учреждение ревизионной комиссии во главе с генералом Желтухиным. Комиссия обнаружила халатность в ведении счетов, всякие злоупотребления и пр., и в результате имущество Магницкого было секвестрировано.

104 Феоктистов Е. М. Материалы по истории просвещения в России. Т. 1. С. 10; СухомлиновМ. И. Исследования и статьи... Т. 1. С. 376—377.

105Там же. С. 364-365.

11,6 Там же. С. 371.

ю7 Отношение к ним Магницкого было довольно сложным и трудноопределимым. С одной стороны, он вместе с Руничем требует наложения полного запрета на преподавание естественного права (см. выше: С. 107, прим. 59). С другой стороны, в своей вотчине, в Казани, он пытался — видимо, под влиянием идей Стурдзы — создать из разных обрывков курс (и даже доктрину) христианского естественного права (см.: Феоктистов ?. М. Материалы по истории просвещения в России. Т. 1.

8 — 9277

С. 86). Наверное, именно неудача этого предприятия открыла ему глаза на утопичность подобного рода попыток.

108Сухомлинов М. И. Исследования и статьи... Т. 1. С. 195—197.

109 Именно поэтому курс Раупаха, в котором речь шла об античности и Ведах, был признан подрывающим устои.

"°См.: De la direction donnee a 1'enseignement dans les Universites, dis- cours prononce le 27 mai 1823 dans Passamblee solennelle de I'Universite Imperiale de Saint-Petersbourg tenue extraordinairement a la fin de cinq annees de cours d'etudes, par M. de Gourov, professeur ordinaire d'histoire et de litterature, Saint-Petersbourg, 1823. Сей месье де Гуров — никто иной как Дюгур, бывший коллега несчастного Шада. Русифицировав поначалу свое имя как Дегуров, при переводе в Санкт-Петербург он решил, что ему следует вновь обособить частицу де при обратном переводе на французский своего русифицированного имени. Русский он так и не выучил, что не помешало ему в конце концов сделаться ректором Санкт-Петербургского университета.

Следует заметить, что программу такого рода в России было труд-нее осуществить, чем во Франции или в Германии. Полное отсутствие религиозной философии, неразработанность даже теологии как таковой всегда были слабым местом русской православной церкви. Православную философию нужно было создавать на пустом месте, без помощи, как то было на Западе, тысячелетней традиции схоластической и постсхоластической мысли. Вот почему, в целом, влияние православной религии на русскую философию было минимальным, чуть ли не нулевым. Для большинства историков этот факт скрыт претензиями русских философов на то, что они создавали православную религиозную философию. Но так как никому не известно, что она собой представляет, то каждый ограничивается тем, что наклеивает эту выспреннюю этикетку на свои собственные спекуляции.

Несравненно более умный из них двоих, Магницкий сумел это понять. Именно так мы истолковываем его знаменитое предложение об отмене всякого преподавания философии в русских университетах. Проект не прошел, поскольку пример Франции, на которую он ссылался, оказался некорректным. Граф Лаваль, справлявшийся по этому поводу у Кювье и Сильвестра де Саси (ответные письма Кювье от 20 октября 1823 г. и де Саси от 22 сентября 1823 г. были опубликованы Феокти- стовым, см.: Материалы по истории просвещения в России. Т. 1. С. 169— 174), быстро это установил. Там ограничились тем, что сняли Кузена, Ботена и Гизо, но призвали Могра. Последний в инаугурационной лекции 4 сентября 1823 г. объявил, что он будет учить практической философии («ибо она займется уточнением нашего языка») и национальной философии, ибо ее целью будет защита политических и религиозных институтов Франции. Что же касается истории философии, то, по его словам, «она являет собой лишь прибежище человеческих заблуждений». Все как у нас! — мог бы сказать Магницкий. Но лишь через четверть века Магницкому воздали должное: в 1849 г. в министерство князя Ширинского-Шихматова преподавание философии было упразднено в России.