Глава 2ЯЗЫКОВАЯ ЛИЧНОСТЬ БЕРДЯЕВА
Выявленные нами особые смыслоформы задавали особые параметры языка, в которых автор стремился дать выражение найденных им смыслов. Это вынуждает нас обратиться к анализу языка философа.
Конструктивность использования методов лингвистического анализа для исследования русской философской традиции не подлежит сомнению, что подтверждает значительность тех особых смыслов, которые вскрыты при их использовании в интерпретации западной философской традиции. Однако наличие особой организации языкового пространства русской философии, как квинтэссенции русской культуры, требует разработки новых подходов. Совре-менное русское языкознание лишь повернулось к осознанию этой проблемы, в силу того что ранее это сдерживалось идеологическими штампами советского марксизма. Постепенно освобождая горизонт поиска от ограниченности прежними парадигмами, филологи вплотную подошли к новому пониманию русского культурно-языкового пространства.
Значимость русской культуры конца XIX - начала XX в., когда она впервые вышла в авангард мировой культуры, связана с особой постановкой и решением проблемы человека. Однако как в восприятии Запада, так и в современных попытках «после перерыва» возродить традицию воспроизводится лишь текст, а не его контекст, который подспудно обвораживает своим очарованием инобытия в культурном подлиннике и исчезает в интерпретации. И этот контекст не сводится целиком к особой исторической и социальной специфике или ситуативно сложившимся взаимоотношениям между отдельными группировками, а выявляется, в том числе, и в особой направленности духа, отразившейся и на организации языковой сре-ды. Русская культура того периода, несмотря на присущую ей по- лифоничность, в своей доминирующей тенденции попыталась совместить гуманистические достижения нового времени с вечными истинами христианства, правду человеческую с правдой Божьей в новом культурном мировоззрении - христианском гуманизме. Этопривело к формированию особого языкового мира, что наиболее ярко высвечивается в философском тексте. Именно разработка способов понимания данного феномена и является одним из шагов на пути к освоению и развитию богатства этой культуры, полноте осознана- ния проблемы человеческой сущности и существования.
Ещё в эпоху перестройки Ю.Н. Караулов развил концепцию языковой личности, и, что особенно интересно для нашего рассмотре-ния, он акцентировал внимание на русской языковой личности [72]. Особая значимость этой работы для нашей постановки проблемы состоит в том, что в ней реализован последовательный антропоцен-трический подход к анализу языковой среды. В структуре языковой личности исследователь выделил три уровня: вербально-семанти- ческий, или нулевой, лингво-когнитивный (тезаурусный) - первый и высший - мотивационный (прагматический). Важно отметить, что при анализе тезаурусного уровня он в двух подразделах анализирует промежуточный язык, или язык мысли, и связь с ним символа. Поднимая проблему„он не выделяет самостоятельно четвёртый, и высший, - символический уровень. Именно осознание его как пре-дельного для языковой реальности, на наш взгляд, позволяет выявить специфику языковой среды русской философии. Поэтому фи-лологический анализ, описывающий эволюцию Бердяева к форми-рованию символического уровня языковой личности, по нашему мнению, будет конструктивным как для собственно историко-фи- лософского и культурологического исследования, так и для современного языкознания.
41
Поворот к энергийной символичности в русской культуре XIX в. был совершён также под воздействием идей немецких романтиков. Символизм богословия совпал с символизмом культу- ротворчества и породил особый синтез религии и культуры, чтонаиболее ярко было выражено славянофилами. Было и другое культурное основание. К тому, что в центре культуры находится человек, западное самосознание пришло уже давно, начиная с эпохи Воз-рождения. Но западное богословие, и в католической, и в протес-тантской версиях, секуляризировавшись от культуры и противостоя ей, не смогло осознать этого в качестве верного, но относительного знания и, как и в эпоху Средневековья, продолжало умалять человека, возвышая Бога. В силу этого у культурной элиты Европы произошёл отказ от такого искажённого человеконенавистнического образа Бога. Ницше провозгласил лозунг эпохи «Бог умер», и он же пророчествовал - «Да здравствует сверхчеловек!». И в относительности идеи этого лозунга Ницше был прав - если Бога нет, то и человека нет, появляется надчеловеческая реальность: будь то сверхчеловек Ницше, рабочий класс Маркса и коммунистов или нация фашистов. Душа человека не терпит пустоты, утеряв высший идеал, она склонилась перед низшими реалиями. Русская культура, осознав весь трагизм европейской культуры, попыталась спасти человека, но не без Бога и против Бога, а с Богом. Достоевский и Соловьёв, Несмелов и Бердяев стали глашатаями нового гуманизма - христианского. А это не могло не отразиться на их языковом пространстве. Язык для них - не просто средство общения между людьми, но и, прежде всего, язык молитвенного обращения к Богу и путь раскрытия данных, полученных вследствие этого. Но человек, используя язык, выработанный для тварного общения, с необходимостью сталкивается с пределом выразительных и информационных ресурсов тезаурусного уровня языка и обращается к смыслосимволам как последней предельной возможности языка. Далее лишь молчание, опыт, который проявлен в ряде восточных религиозно-философских практик и в исихазме.
Таким образом, осознание русской культурой особой роли символизма как способа духовной трансляции совпало с потребностью в символических формах осознания человеческой реальности и сформировало символический уровень языковой личности русских философов, позволивший им сказать мировой культуре то, что без этого уровня не могло быть сказано. Одна из граней уникальности культурного наследия Бердяева состоит в том, что он, насколько это оказалось возможным, описал ситуацию данного предельного говорения.
43'/2 2*Первое столкновение с информацией, переданной с помощью символического языка, вызвало у Николая Бердяева отталкивающую реакцию. Будущий философ однажды стал свидетелем опыта медитирования, который продемонстрировал ему брат, увлекавшийся оккультизмом. Символическое слово как бы напитывалось энергией внеличной информации и подчиняло себе личность, делало её средством говорения. Личность теряла свою верховную значимость^ и происходил её распад. Воспитанный в традициях европейской гуманистической культуры, для которой личность является верховной ценностью бытия, а также переживая сильное чувство своего одиночества, которое не могло быть преодолено и вызывало крайний индивидуализм, Бердяев не мог не отвергнуть увиденное, он не мог сам пойти на такой опыт. Поэтому будущий философ пошёл по пути приоритетного формирования тезаурусного, когнитивно-поня- тийного уровня своей языковой личности. Однако к 1905 г. под воздействием С. Булгакова и своей жены Л. Рапп Бердяев приобщается к опыту молитвенного общения. Христианская молитва принимается Бердяевым потому, что в ней наличествует элемент личного человеческого существования, она является не монологом Бога, а личным вопрошанием и диалогом. Христианская молитва сохраняет свободу человека. Именно обращение к молитвенному опыту изменяет языковую среду Бердяева, выдвигая на первый план символические конструкции, что, однако, происходит постепенно. Так, к началу 1907 г. у Бердяева формируется новая, переходная модель собственного языкового пространства.
В письме к Философову, написанному в апреле, с одной стороны, он настаивает на том, что его тексты выражают опыт личных переживаний, слово является живым опытом личности и поэтому его язык чужд отвлечённому ака-демизму литературщины, с другой же стороны, он утверждает, что пишет и мыслит отвлечённо, диалектично и верит в Разум. С одной стороны, он описывает своё молитвенное обращение к Христу в поиске подлинного знания, с другой - заявляет об отсутствии религиозного призвания и о желании постигнуть истины веры философски, с помощью разума [24, с. 306-317]. В этих противоречиях скрыто столкновение нового символического опыта и прежних когнитивных языковых конструкций, столкновение, так и не прёодолённое до конца, но всё более и более достигающее состояния взаимопроникновения. Это же столкновение высвечивается и в полемике с Вяч. Ивановым в начале московского периода, где Бердяев от-стаивает, что религия с её сформулированными догматами, кото-рые приняты лично им благодаря рациональному усвоению, имеет приоритет над мистикой. И всё же опыт новой языковой реальности продолжает нарастать. Уже к 1908 г., критикуя декадентов за отвлечённость их словесных конструкций от глубин духовной жизни, философ начинает настаивать на необходимости реального мистического опьгга как обязательного условия словесного смыслотворчества. В 1916 г. Бердяев уже говорит о вторичности дискурсивных описаний, т.е. о вторичности тезаурусного уровня языковой личности, и настаивает на приоритетности базовых интуиций, выраженных в символических конструкциях. Однако и в этот период данная позиция проведена непоследовательно. Как бы в унисон с нарастанием революционных настроений в общественном со-знании России, нарастает революционаризм духа у Бердяева. Происходит переориентация с тезаурусного на мотивационный уровень языковой личности. Язык от описания реальности переходит к описанию необходимого отношения к этой реальности. Он становится средством психоэмоционального воздействия на мир. Этот период философского творчества Бердяева можно классифицировать как период антропокосмизма, и язык здесь играет ключевую роль в качестве реального средства воплощения замыслов. Впоследствии к аналогичным идеям приходит Хайдеггер. С этих позиций Бердяев критикует многих представителей современного ему неоромантизма за их неспособность воплотить в слове энергетику духа и обосновывает необходимость нового профетического слова. Профети- ческий акт - такое словоизречение, которое не только как бы предваряет, предсказывает действительность, что есть в пророчестве, но само изменяет действительность, является революционным по отношению к ней. С этим тесно связан неоромантический бунт против консерватизма смысловых значений, когда в словесные конструкции погружается противоречие, с целью расплавления застывших оболочек слова и создания такого языкового пространства, которое бы реализовывало динамику энергии духа. Кульминационной работой этого периода является его монография о Достоевском, писанная в 1920-1921 гг. В ней философ обращает особое внимание на энергетику идей русского классика, заявляя, что его идеи «не застывшие статические категории, это - огненные токи» [9, с. 9]. Бердяев видит здесь идеал языкового творчества. В целом это созвучно языковым новациям немецких романтиков, но есть одно су-щественное отличие - большая акцентированность внимания на опыте личного приобщения к трансцендентному, а следовательно, большая СИМВОЛИЧНОСТЬ языка. Всё это позволяет заявить о переходности данного состояния языковой личности Бердяева, о её устремлении к достижению нового уровня. Внешним побудителем к дальнейшему изменению контуров языковой личности Бердяева являлось то, что, вопреки его ожиданиям, социальная революция в России не переросла в революцию духовную. Именно осознание невозможности скорейших духовных изменений, предначертанных философом, приводит его к переориентации от интереса к внешней реальности, реальности мирового бытия к построению своей особой виртуальной реальности. Он превращается из утописта в эзотерика, что мы подробно рассмотрим во второй части исследования. А вместе с этим меняется и язык текста. Снижается степень суггестивности речи. Теперь слово уже является не средством настраивания другого сознания с целью изменения мира, а способом схватывания мыслеформой содержания, полученного в трансцен- дировании к Богу. Тексты делятся на две группы, в зависимости от того, кому они посвящены. Первая группа - это тексты всеобщего восприятия, в которых, по собственному признанию, автор с целью избежания критики в свой адрес зашифровывал свои позиции и изъяснялся с помощью лингво-когнитивных конструкций, т.е. демонстрировал тезаурусный уровень языковой личности. Вторая группа - «немногие книги и интимные беседы», не для всех, где философ реализовывал символический уровень. Здесь речь шла о ми-стическом понимании и о Боге. Именно работы второй группы он особенно выделял, заявляя, что в них выражено его подлинное творческое «я». И здесь действительность вновь преподнесла неприятный сюрприз. Только его текст приблизился к выражению языком символических конструкций, как в начале 30-х гг. риторикой немецкого фашизма был использован язык символов как словоформ, обладающих наибольшей суггестией для подчинения масс тоталитарной идеологии. Символ как языковой конструкт был политически скомпрометирован. Задумываясь над причинами этого, Бердяев выявляет, что здесь символ использовался в отрыве от подлинной духовной реальности. Это приводит его к убеждению в необходимости постоянного перехода от символизма к духовному реализму. Он осознаёт преходящую роль символа как предельной формы язы-ка в процессе трансцендирования. Бердяев становится резким противником символических сакрализаций в мире. Эзотеризм его мысли достигает предела. Теперь уже не само слово, а ритм его звучания должен настроить читателя на аналогичную духовную реальность и привести его самого в соприкосновение с Тайной, где посредник уже не нужен. Отсюда требование предельной экзистенциально- терминологической чёткости, ведь именно нужное слово должно устремить дух к адекватной направленности, к Истине, к Богу. Бердяев полагал, что, несмотря на невозможность абсолютной реализации своего замысла, в последних работах ему удалось более адекватно реализовать его.Таким образом, в процессе языкового творчества философа можно выявить эволюцию от размышления вслух и декларации собственных позиций к убеждению и призывам, затем к совместному вслушиванию и всматриванию и, наконец, приход к невыговарива- емому, которое можно изрекать лишь через отрицание инакового. Это эволюция от катафатики к апофатике. Это путь от аподиктического через проблематическое к сокровенному, от тварного - к не- тварному. Так постепенно менялись структуры языковой личности Бердяева. Но что же оставалось неизменным? Неизменна прежде всего та протоформическая реальность смыслотворчества, которую он пытался выразить в языке.
Уже к 1907 г. Бердяев начинает осознавать пропасть между тем, что выразимо в языке, и потребностью донесения глубинного видения. Вначале он полагает, что она преодолима в личном общении, где достижима подлинная интимность. Но атмосфера непонимания, которая возникла у него в процессе личного общения с прежним соратником Мережковским на рубеже 1907-1908 гг., привела фи-лософа к более глубинному осмыслению. Чуть позже в переписке с Ивановым он, отмечая разницу позиций на когнитивном уровне, настоятельно просит собеседника высказаться по предельным вопросам веры, где, как он полагает, возможно подлинное единство. Но говорение об этом требует особого языка. Язык описания и настраивания состояний сознания, который начинает превалировать у философа к 1916 г., также лишь подводит к искомой теме, но не способен выразить её существо. Поэтому Бердяев приходит к языку символических конструкций. Язык становится символом инобытия. Внемлющий слову должен возвыситься до процесса его творения и тем самым оказаться в той реальности, которая символизирована. Бердяев полагал, что в процессе своей творческой деятельности, мысля протоформически, он достигал реального причастия своего «я» к трансцендентной реальности. В записных книжках о себе он писал, что «"Я" есть фатум самого себя и фатум Богу. "Я" терзает себя и Бога» [88, с. 267]. Это состояние проникновения в Тайну Бердяев переживал как наличие у него особого дара, голоса «даймо- на». Этот голос он не отождествлял с внешне похожими медитациями спиритистов, через личность которых как бы проговаривали иные личности (махатмы, духи и др.), полагая, что сохраняет в своём говорении голос своего личного «я», имеющего трансцендентальное бытие. Но это личное «я» присутствует не только в диалоге с Богом, но и в обращённом к миру монологе об услышанном, монологе, выраженном в слове. Поэтому важно не только то, что высказано, но и как высказано. Словесный конструкт выступает отпечатком личного бытия, не исчерпывающим личности, но проявляющим её в себе. Однако проблема дистанции сохраняется не только как мировоззренческая, но и как проблема творческого вьфажения. Если процесс творчества мысли проходит у Бердяева как бы сам собой, автоматически, то творение слова вызывает особые муки автора. В записной книжке о себе он откровенно признаётся: «Как найти силу выразить в словах напряжённое экстатическое чувство своего я» [88, с. 267]. При этом проблема заключалась не в стилистическом доведении текста до совершенства, поскольку в процессе доработки текстов Бердяев редко переписывал написанные им части, а лишь дописывал новые. Это мы выявили в работе с его личным архивом в РГАЛИ. Сложность возникала именно в актах переведения внутреннего смысла - «внутреннего слова» протоформы в слово внешнее. Процесс мысли протекал у Бердяева настолько быстро, - и при этом он мыслил как бы целостным конструктом, - что особую сложность вызывало записывание. Как мы уже писали, Бердяев специально овладел скорописью, но и это ему не всегда помогало, и поэтому, особенно в последних работах, он иногда оставлял обрывки мысли, которые затем после выписывания целостных смыслов, вспоминая, пытался восстанавливать карандашом, иногда вы-тирая эти фрагменты и более отчётливо восстанавливая. Процесс выписывания отнимал и максимальное количество энергии. Если мысли и замыслы рождались зачастую в непринуждённой обстановке, например в театре, то перед писанием Бердяев доходил до такого состояния напряжения воли, чувства и разума, что он не мог не писать* чтобы не разрядить эту энергию. Писание было именно данной разрядкой (катарсисом), которая следовала у него за периодически повторяющимися состояниями психоэмоционального на- пряжения, поэтому в шутку он называл писание «гигиеной души» и «физиологической потребностью». И не случайно смерть Бердяева от разрыва сердца наступила именно за письменным столом. Можно заключить, что адекватность слова его замыслу зависела от творческого усилия по его созданию.
Большинство ключевых идей Бердяева рефреном повторяются в основных работах, каждый раз облекаясь во всё новую словесную оболочку. Слова как символы подбираются им для передачи одной и той же реальности. Именно этот символический уровень его языковой личности и организует нижестоящие - мотивационный, теза- урусный, вербалъно-семантический. Зачастую Бердяев сталкивает противоречащие друг другу смыслы одного концепта для разрыва закостенелой оболочки смысловых значений слов, тем самым передавая словом динамическую энергию духа, энергию поиска смысла. Данная энергия, идущая от слова, и является показателем вло-женного в него духа. Бердяев часто сетовал, что при переводе его текстов на французский язык, в силу рационалистической ограниченности этого языка, теряется энергетика слова. Так он опознавал уникальность структуры русской языковой личности, проявленной в русской философии. Именно энергетика слова, выраженная в символе, и выступает проявлением уникальности структуры русской языковой личности. Это вытекает из основного отличия нашего русского духовного типа от западного: мы нацелены на внутреннее делание человека, а они на внешнее человеческое дело. И вместе с тем мы едины с Западом в своём антропоцентризме и тем отличаемся от космоцентрического Востока. С Востоком нас роднит сим-волизм, но мы непременно связываем его с личностным началом, которое характеризует сущность европейской культуры. Если на Западе это начало проявлено в прагматизме, то в русской душе оно выражено в особом русском лиризме - лирическом символизме. Сопричастность внешнего мира внутреннему «я» человека, в чём выявляется лиричность, дополняется соположенностью этого «я» лич- но-трансцендентному - Богу, что возможно лишь символически, не по сущности, а лишь по энергии. В результате образуется трёхмерное языковое пространство. Первый уровень сенсорно-эмпиричес- ких отражений, употребляя тонкие определения учёного-языкове- да Л.Н. Синельниковой [98], как бы «втягивается» во второй уровень - внутреннего отношения «я», уровень ментальный, создавая лирический дискурс, и всё это затем «вытягивается» на третий уро- вень - символической отнесённости к высшему. Богу. В результате «я» оказывается в ситуации «балансирования» между низшим и высшим и перевода низшего в высшее с целью достижения сопри- частия высшего низшему. При этом в качестве словесных концептов при переходе на третий уровень иногда используется язык перцепций, но это носит уже символический характер, и это - символизм обратных отражений. Здесь верх - это глубина, а низ - внешняя плоскость, революция и творчество - это полнота и абсолютность, а развитие и эманация (истечение) - иссякание и пере-распределение, здесь будущее - это смерть, а смерть - это вечность, здесь сила в вынесении насилия, а насилие - это слабость бессилия. Это тварное слово о нетварном, которое возникает путём отрицания тварного, путём апофатики. Это - предел говорения как личного участия в сверхличном. Таким образом, особый характер языковой личности русского философа задаётся именно её лирическим символизмом, что мы проследили на примере языковой личности Николая Бердяева. Именно выявление особой языковой структуры текстов Бердяева позволяет по-новому осмыслить специфический характер его творчества, вскрыть его специфику, заключающуюся в особой духовной нацеленности. В первой главе мы указывали на регулятивный характер эмоционально-ценностного, протоформического мышления, поэтому проанализируем эту специфику у Бердяева.