\¦¦\Л
О ТЧЄГО мы смеемся, когда видим на экране убыстренную съемку, и не смеемся, когда видим съемку замедленную? Что заставляет нас в одном случае испытать своего рода умственное оживление, а в другом — род оцепенения? Может быть, в этом сказывается наше неосознанное отношение ко времени, к ходу времени? Кадры замедленные и убыстренные показывают вполне наглядно, как по-разному течет время: разной оказывается и наша оценка этого движения.
Замедленное движение зачаровывает, заставляет с особым вниманием следить за каждым поворотом тела, руки, лица. Собственно, это можно увидеть не только в кино. Классический балет во многом опирается на возможности замедленного плавного движения, создающего эффект затухающих или нарастающих пульсаций. И в танце же можно найти примеры иного рода - комическое убыстренное движение, перекликающееся с движениями марионеток кукольного театра.Бергсон сказал бы, что все дело в “автоматизме", и был бы прав. Но прав лишь наполовину. Конечно, косность машины, ее автоматизм противостоят естественной плавности человеческих движений. Однако этого все же мало, чтобы объяснить причину смеха над неестественно быстрыми движениями танцора или киноперсонажа. Я не хочу сказать, что мы всегда смеемся над этим. Так, весь немой кинематограф с его персонажами-марионетками не казался смешным современникам, хотя движе-ния персонажей в нем были неестественно быстрыми. Сегодня же любые кадры старого кино прежде всего обращают на себя внимание своей забавной частотой, а уж затем мы начинаем следить за происходящими событиями. Для того, чтобы понять причину этого изменения, надо учесть то, что по мере развития кинематографа, его приближения к “натуральной” жизни, сменились и акценты зрительского восприятия. Зритель немого кино не знал другого кино. И хотя он, несомненно, видел, что скорость движений реального человека и киногероя далеко не одинакова, он воспринимал убыстренное движение в кино как “данность”, полностью поглощенный, пораженный самой возможностью увидеть на экране какое-то подобие жизни.
Позднее, когда кино пришло в “норму” и зритель привык к совпадению кинематографического и реального движения, прежние скачки и дерганья персонажей стали казаться неестественными и смешными.Но почему же все-таки убыстренное движение вызывает улыбку? Я думаю, все дело здесь во времени. Мы не можем относиться к времени равнодушно, как бы ни старались. Мы живем во времени, мы сами есть время и путешествуем по жизни со скоростью самой жизни. Нам ли быть равнодушными к ходу времени? Поэтому, когда мы видим на экране, как в прямом смысле слова наглядно изменяется ход времени, как оно то убыстряется, то замедляется в съемках замедленных и убыстренных, это потрясает самые глубины нашего существа. Замедленное движение — это замедленное время, это растяжение времени жизни, и, соответственно, — отодвигание смерти: это фаустова надежда на то, что время можно остановить. Отсюда — наше оцепенение перед замедленным движением, отсюда то, что мы называем красотой и благородством движения.
Напротив, слишком быстрое движение это ускорение времени и — таким образом - ускорение движения, к смерти. Смех — защита человека перед неизбежностью смерти. Оттого и появляется он в тот момент, когда мы видим киногероя, спешащего к своей смерти. Разумеется, я говорю о скрытых ходах сознания, об интуитивной оценке, логические и онтологические основания ко-торой почти никогда себя не обнаруживают. Мы видим быстрое — смешное — движение и - смеемся. Нечто подобное можно встретить и за границами кинематографа;
просто в кино связь смеха времени и смерти очень показательна. На нее можно посмотреть со стороны: со стороны зрителя, надежно защищенного от того, что происходит на киноэкране, незримым экраном эстетической дистанции.
* * *
Работа ума, оценивающего ход времени, незаметна для нас, но, похоже, именно она решает дело. Вот ребенок надел большие папины ботинки; его ножки тонут, путаются в них. Он смешон и трогательно нелеп. Почему? По многим причинам и, в том числе, еще и по той причине, о которой я говорил.
Большие, взрослые ботинки на маленькой детской ножке - это своего рода убыстренное движение вперед по шкале возраста. Аналог экранной гонки времени. Отсюда и смех — как защита перед временем.Еще пример. Из парикмахерской выходит хорошо знакомый нам человек. И странное дело: нам кажется, что он стал выглядеть моложе. Так же воспринимают и нас, когда мы пострижемся покороче. Выходит, укорочение волос и ощущение помолодевшего лица как-то связаны друг с другом? Если попытаться растянуть нашу мгновенную оценку в мифо-логическую цепочку, то эта связь будет выглядеть примерно так: чтобы стать длинными, волосам нужно время, причем немалое. Подстриженные, то есть мгновенно укоротившиеся волосы обманывают наше восприятие. На подсознательном уровне у нас остается ощущение того, что для сокращения длины волос также требуется немалое время. Волосы стали короче, значит, время пошло назад. Можно даже сказать, что волосы стали расти назад. Так возникает эффект помолодевшего лица, эффект, с которым знаком всякий человек. Характерно то, что укороченная стрижка, и вообще “нормальная” стрижка, не вызывает смеха (ведь время шло не к смерти, а к рождению!), тогда как обросший волосами человек, особенно если мы его хорошо знаем, совершенно законно вызывает у нас улыбку. Наша оценка вполне искренна; мы не осознаем ни того, какие механизмы лежат в ее основе, ни того, насколько мощно, исправно, и, главное, незаметно для нас они работают.
И если бы существовали парикмахерские, где волосы не укорачивают, а, наоборот, удлиняют, то, возможно, после их посещения нам казалось бы, что мы стали выглядеть старше...
¦ * *
Смех внимательно следит за ходом времени. Мы часто и охотно смеемся в детстве и юности, когда наша жизнь перегружена событиями и дни сменяют друг друга с удивительной быстротой, и редко смеемся в старости, когда ход жизни как будто замедляется, затихает. Смех не только следит за временем, но и измеряет его. Смех — мера времени? Может быть, и если да, то — времени нашей