ВВЕДЕНИЕ

Начнем со стихотворных строк известного персидского и таджикского поэта Омара Хайяма (ок. 1048 — ок. 1123).

Мы источник веселья — и скорби рудник.

Мы вместилище скверны — и чистый родник.

Человек, словно в зеркале мир, — многолик.

Он ничтожен — и он же безмерно велик!

Человек может предстать пред миром в разных ипостасях. Он велик и ничтожен, бесстрашен и труслив, свободолюбив и покорен, щедр и скуп, силен и беспомощен. Он многолик. Однако далеко не всегда интерес философов к человеку был столь разносторонним и глубоким. В иные времена мыслители обращали свой взор на чарующую природу, поразительное сообщество людей, божественное откровение. Философам казалось, что это более достойные, чем человек, объекты теоретического постижения.

Мы всматриваемся в пучину истории. Мы вызываем в сознании образ древней прародительницы. Ищем выражение человеческого в наскальных рисунках, в иссохшем пергаменте, в величественной усыпальнице фараона. Мы разглядываем предметы утвари, орудия погребения, образцы великого ремесла. Мы размышляем о человеке как о постоянной предпосылке истории и культуры.

Ныне, спустя почти тысячелетие после Омара Хайяма, нас безраздельно влечет к себе тайна человека. Действительно ли он занимает особое место в природном царстве? Что в нем уникального? Почему в отличие от других природных существ он наделен всепониманием? Какова природа человека? Что определяет суверенность его духа? В чем драма человеческих отношений и человеческого существования? От чего зависят смьіЬі и ценность человеческой жизни?

Все эти вопросы составляют содержание специфического раздела философского знания — философской антропологии. Само соединение этих двух слов до недавнего времени было непривычным для отечественного обществознания. Чаще всего оно употреблялось в отрицательном значении — при обозначении методологически несостоятельного философского утверждения. В системе образования такая дисциплина просто отсутствовала.

В сущности, это парадокс: нет для философии более интересного объекта, чем человек, но именно эта тема оказывалась в конечном счете запретной. Те исследователи, кто утверждал себя именно в качестве философского антрополога, получали суровую идеологическую отповедь. Так случилось, например, с грузинскими философами, которые в середине XX в. создали в Тбилиси интересную философско-антропологическую школу.