Страсти человеческие
Страсти человеческие... Уникальные и бессмертные. Они возобновляются в каждом поколении и вместе с тем сохраняют свою органичность на фоне другой эпохи. Любовь, страх, вера, властолюбие, фанатизм...
Не они ли правят миром? Не через них ли проступает человеческое бытие? Проницательные мудрецы, писатели разных времен стремились вглядеться в человека, захваченного сильнейшим порывом, войти в мир тончайших душевных переживаний, распознать в них тайны мира.Фрэнсис Бэкон: природа страсти
Страсть — это сильная, не поддающаяся контролю рассудка любовь к чему-либо, столь сильное желание насладиться этим, что при этом подавляется воля человека. Страсти можно разделить на физические и духовные. Первые — чревоугодие, лень и т.д. Ко вторым относятся эротическое влечение, властолюбие, месть, корыстолюбие, фанатизм. Страсть — выражение внутреннего мира человека.
Когда древние говорили: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо», — они подразумевали эмоции и вожделения, тайные умыслы и страсти. Эти движения души уникальны: их нет в животном мире. Драма человеческого существования раскрывается именно в «упоении страстями». Если бы у человека не было страстей, вряд ли можно было говорить о «специфически человеческом».
К понятию «страсть» примыкает другое — «аффект» (от лат. affectus— «душевное волнение», «страсть»). Это бурная кратковременная эмоция (например, гнев, ужас, ревность), которая возникает, как правило, в ответ на сильный раздражитель. В состоянии аффекта чувства обострены, активно обнаруживает себя воля и ослабляется мышление. Аффект отличается от страсти меньшей длительностью, незначительной по сравнению со страстью душевной глубиной. Страсть нередко порождает аффекты.
Древние видели в страстях нечто пагубное и всячески предостерегали против аффективных переживаний. «Страсти пагубны, потому что они ослепляют человека», — говорил древнегреческий баснописец Эзоп (VI в.
до н. э.). «Нет большего несчастья, чем незнание границы своей страсти», — вторил ему древнекитайский мудрец Лао-цзы. «Нет огня, подобного страсти...», — предостерегал Будда.Уже греческие философы пытались сгруппировать аффекты и оценить их с точки зрения нравственного поведения. Классический идеал благоразумия принижал аффекты и предлагал изжить их. Это особенно относилось к стоикам. Аристотель и Фома Аквинский полагали, что аффекты неизбежны, но следует искать их умеренную форму. Христианский аскетизм предлагал подавлять в себе аффекты, так как они не позволяют осознать греховность во всей ее глубине.
Развернутое философское рассуждение о страсти находим у английского философа Фрэнсиса Бэкона. В работе «О достоинстве и приумножении наук» он, в частности, пытается дать философское истолкование древних мифов. Один из них он оценивает с точки зрения этики и предлагает собственную трактовку «О страсти по мифу о Дионисе». (Дионис в греческой мифологии — бог виноградарства и виноделия, сын Зевса и фиванской царевны Семелы.) Итак, возлюбленная Юпитера (Зевса) Семе- ла, добившись от него нерушимой клятвы исполнить любое ее желание, попросила его явиться к ней на свидание в том же самом облике, в каком он является к Юноне (Гере), т.е. к своей супруге.
Юпитер выполнил волю возлюбленной. Она, однако, не выдержав божественного сияния, погибла. Ребенка же, которого она носила во чреве, отец принял, зашил в собственное бедро и сам носил его столько времени, сколько нужно плоду. По этой причине Юпитер иногда прихрамывал. Мальчик, которого Юпитер носил в бедре, причинял ему боль, за это получил имя Диониса. В течение нескольких лет после рождения мальчик воспитывался у Прозерпины — в римской мифологии богиня плодородия и подземного царства. Когда он вырос, то имел женоподобный облик. Иногда было трудно даже определить, к какому полу он принадлежит. После смерти был погребен, однако через некоторое время воскрес.
В ранней юности Дионис создал искусство виноградарства и научил других возделывать лозу, делать вино и пить его.
Это принесло ему великую славу. Он подчинил себе весь мир до дальних пределов Индии. Дионис ездил на колеснице, запряженной тиграми, а вокруг нее бежали, пританцовывая, безобразные демоны — Кобал, Акрат и пр. Но и музы присоединялись к его свите. В жены он взял Ариадну, которая помогла афинскому герою Тесею, убившему Минотавра, выйти из лабиринта, снабдив его скатанной в клубок нитью, конец которой был закреплен при входе. Однако потом Тесей покинул Ариадну, и она стала спутницей Диониса.Дионис считался также создателем обрядов и церемоний, отличавшихся, однако, оргиастическим характером, разнузданностью и порой жестокостью. Он обладал способностью насылать приступы безумия. Так, во время оргий Диониса женщины в припадке безумия растерзали, как говорят, двух выдающихся мужей. Один из них Пенфей — фиванский царь, он был противником культа Диониса. В вакхическом безумии вакханки, предводительствуемые матерью Пенфея, приняли его за льва и растерзали. Такая же участь постигла и Орфея — в греческой мифологии певец, который чудесным пением очаровывал богов и людей. Нередко деяния Диониса смешивают с деяниями самого Юпитера.
По мнению Бэкона, в этом мифе есть некий смысл, который можно определить как моральный, нравственный. Более того, по его мнению, трудно отыскать во всей философии нечто более впечатляющее. В образе Вакха (это одно из имен Диониса) изображается природа страсти, т.е. аффектов и волнений души. Сначала Бэкон рассуждает о зарождении страсти.
Источником всякой страсти, даже самой опасной, считает Бэкон, является не что иное, как кажущееся благо. Точно так же, как матерью добродетели является подлинное благо, матерью страсти оказывается кажущееся благо. Первая из них — законная супруга Юпитера. В ее образе представлена человеческая душа. Вторая — любовница, которая, однако, подобно Семеле, стремится соперничать с Юноной в почестях. Зарождается страсть в недозволенном желании, которому бездумно предаются раньше, чем как следует осмыслят и оценят его.
Итак, можно вслед за Бэконом указать на одну из особенностей страсти. Она вырастает из человеческого желания, которое плохо контролируется разумом. А уж после того как страсть разгорелась, ее мать (т.е. природа и внешний облик блага) разрушается и гибнет от невыносимого жара. Бэкон считает, что страсть саморазрушительна. Она порождает силы, которым надлежит ее же и погубить.
Дальнейшее же развитие зародившейся страсти, как ее толкует Бэкон, таково: ее вскармливает человеческий дух, являющийся ее родителем, и прячет ее преимущество в своей низшей части (например, в бедре как у Зевса), а она колет, потрясает, угнетает его, мешает его действиям и решениям, так что он как будто хромает. Однако на этом наивное и несколько прямолинейное истолкование страсти Бэконом не завершается.
Развивая собственную аналогию, Бэкон замечает: страсть, даже когда она, не встречая противодействия, с течением времени окрепнет и выльется в действие или, пользуясь языком мифа, родится по истечении положенного срока на свет, все еще некоторое время находится на воспитании у Прозерпины, т.е. ищет свое убежище, остается тайной. Страсть остается под землей до тех пор, пока не сбросит с себя узду стыда и страха, и, призвав себе на помощь дерзость, либо старается выдать себя за какую-нибудь добродетель, либо пренебрегает даже самим позором.
Ф. Бэкон пишет: «Удивительно верной является мысль о том, что всякий более или менее сильный аффект похож на существо, имеющее признаки обоих полов, ибо он всегда несет в себе и мужскую настойчивость, и женскую слабость. Великолепен и образ воскресающего после смерти Вакха. Действительно, аффекты иной раз кажутся уснувшими и мертвыми, но ни в коем случае нельзя этому верить, даже если они погребены, потому что, если представится повод и удобный случай, они воскреснут вновь»1.
Бэкон полагает, что в данном мифе заключена некая метафизика страсти. Он развертывает ее с предельной последовательностью и забавной простотой.
По его мнению, интересна метафора открытия виноградарства. Все страсти проявляют удивительную изобретательность и умение в поисках для себя пищи и подходящей среды. Но из всего, что известно людям, ничто сильнее и действеннее так не возбуждает и не воспламеняет всевозможные волнения и беспокойства, как вино.Итак, запомним эту философскую констатацию. Вино разжигает все страсти. Очень удачно, по мнению Бэкона, изображение аффекта, т.е. страсти как покорителя чужих земель, предпринимающего бесконечно далекий поход. Ведь страсть никогда не может остановиться, но, все время подстрекаемая не знающим пределов, ненасытным желанием, стремится все дальше и дальше и постоянно жаждет нового. Опять-таки Бэкон испытывает вдохновение при комментировании мифа.
Страстям сопутствуют тигры, отмечает он, даже впрягаются в их колесницу. Ибо как только страсть перестает двигаться сама, а взбирается на колесницу, т.е. когда она побеждает разум и торжествует над ним, она становится жестокой, неукротимой и безжалостной по отношению ко всему, что пытается противоречить ей или бороться с ней. Остроумен, по мнению Бэкона, и образ пляшущих вокруг колесницы Вакха безобразных и смешных демонов.
Любые сильные аффекты, разъясняет нам Бэкон, порождают во взгляде, в самом выражении лица и во всех движениях человека нечто нелепое, недостойное, суетливое и безобразное, и если иному, может быть, покажется, что он великолепен и
величествен в какой-нибудь своей страсти (например, в гневе, гордости, любви), то всем остальным он представляется смешным и безобразным.
В свите страсти мы видим и муз. Еще один повод развернуть символическое комментирование. Ведь, пожалуй, считает Бэкон, нельзя найти ни одной страсти, сколь бы дурной и низкой она ни была, которая бы не имела своих защитников и хвалителей. И здесь снисходительное отношение к порокам и безнравственность писателей нанесли огромный ущерб величию искусства и муз, которые вместо того, чтобы быть путеводителями и знаменосцами на жизненном пути (а это их долг), становятся нередко прислужниками и угодниками страстей.
Да, суровым моралистом был Бэкон! Не любил он страстей, которые унижают человека. Но особенно замечательной в мифе кажется Бэкону аллегория с Ариадной и Тесеем. Дионис полюбил ту, которая была отвергнута и покинута другим. Действительно, не может вызывать ни малейшего сомнения, по мнению Бэкона, что страсти добиваются и стремятся к тому, что уже отвергнуто опытом. Вот так! «И пусть все те, кто в угоду своим страстям, рабами которых они являются, безмерно высоко ценят возможность обладания предметом своих желаний, будь то почести, любовь, слава, знания или что-нибудь еще, знают, что они стремятся к тому, что уже оставлено многими другими, которые на протяжении почти всех веков, убеждаясь на опыте в тщетности своих желаний, отбрасывали и отвергали их».
Не лишено тайного смысла и то, что из растений Вакху посвящен именно плющ. Подумай, читатель! Здесь, считает Бэкон, важны две вещи. Во-первых, то, что плющ и зимой остается зеленым, а во-вторых, то, что он растет, обвивая и охватывая множество разных предметов: деревья, стены, здания. Первое является символом того, что всякая страсть, подобно плющу во время зимних холодов, растет в результате сопротивления, оказываемого ей, стремясь к тому, что запрещено и в чем отказано, и набирает силу путем, так сказать, противоборства.
Во втором случае у Бэкона речь идет о том, что любая страсть, господствующая в душе человека, подобно плющу, обвивает и связывает все его действия и решения, так что едва ли можно найти в душе что-нибудь, на чем страсть не оставила бы своего
отпечатка. Нет ничего, полагает Бэкон, удивительного и в том, что Вакху приписывается создание суеверных обрядов, ибо почти все безумные страсти пышно расцветают в ложных религиях, так что нечестивые сборища еретиков превзошли даже вакханалии язычников, чьи суеверные обряды были столь же : кровавы, сколь и отвратительны.
Наконец, приведем еще одно соображение Бэкона при оценке природы страсти. Нет ничего удивительного и в представлении о том, что Вакх насылает приступы безумия, ибо всякий аффект в конечном счете есть не что иное, как кратковременное безумие, а если он же оказывает более длительное воздействие на душу и прочно овладевает ею, то нередко приводит к тяжелому и длительному душевному заболеванию.
Итак, все о страсти. Она безумна, горделива, зловредна. Бэкон обращается еще к одной аллегории — рассказу о Пенфее и Орфее, растерзанных во время оргий Вакха. Любой сильный аффект, по мнению философа, ненавидит и не выносит две вещи: проявление интереса и любопытства к нему и желание дать спасительный и честный совет. И здесь не поможет даже то, что интерес этот чисто созерцательный. В нем нет никакого злого умысла. Он лишь проявление любопытства, как у Пенфея, забравшегося на дерево. В любом случае оргии не терпят ни Пенфея, ни Орфея.
Как считает Бэкон, можно найти метафорический смысл и в смешении Юпитера и Вакха. Ведь любое благородное и знаменитое деяние, любой великий и славный подвиг могут иметь своим источником как добродетель, мудрость и величие духа, так и скрытые аффекты и тайную страсть (поскольку и добродетель, и страсть в равной степени находят удовольствие в известности и одобрении). Таким образом, нелегко порой отличить деяния Вакха (Диониса) от деяний Юпитера.
Подведем итоги. Природа страсти, по Бэкону, низменная. Она вызвана не величием и мудростью духа, а ложной добродетелью. Тот, кто ищет одобрения и известности, может стать жертвой страсти. Миф у Бэкона выглядит настолько прозрачным и нравоучительным, что любая деталь сказания легко обыгрывается как аллегория. Миф на самом деле действительно рассказывает о человеческих страстях (Эдип, Орестея, Медея). Одна-
ко мифическое предание не высекает прямолинейных ассоциаций. Напротив, оно полно затаенности, невысказанное™. Впрочем, концепция Бэкона ясна: страсти не вызывают доверия...
Бэкон убежден, что человеческий ум по своей природе был бы спокоен и последователен, если бы аффекты, подобно ветрам, не приводили его в волнение и смятение. Поэтому философ удивляется, почему Аристотель, написавший столько книг по этике, не рассматривает в них аффекты. Это, впрочем, неверно, потому что Аристотель в «Риторике» дал блестящий и тонкий анализ этих переживаний. Страсти, считает Бэкон, надо успокаивать и усыплять, сдерживать и обуздывать. Этому учили нас стоики. Однако страсти, подавленные и скрытые, тем не менее выдают себя...