Психоанализ об агрессивности
Психоаналитическая традиция в ее самом широком понимании (и, следовательно, более широком, нежели идеи самого Фрейда и фрейдистских ортодоксов) являет собой попытку преодолеть крайности инстинктивизма и идеи примата «среды».
Она является инстинктивистской в плане теоретическом, но в плане практической терапии она отдает предпочтение идее «среды», когда особое внимание привлечено к истории детства пациента — вот характерный показатель объективного стремления психоаналитиков совместить обе позиции.Идея либидо, с которой начинается история психоанализа, дала возможность соотнести специфику телесного и психосоматического становления человека с обстоятельствами его становления в социальном контексте. Но это еще не все. Вслед за Фрейдом психоанализ пошел дальше, поставив вопрос о сознании как факторе, каким-то образом воссоединяющем социальное, психосоматическое и соматическое в человеке. И хотя психоанализ, изучая агрессивное в человеке, продолжает трактовать садомазохистские обнаружения как особого рода «инстинкты», генезис которых во многом связан с социальным опытом (прежде всего с разнообразным социокультурным опытом) детства, — все же он демонстрирует большую открытость в изучении человеческих страстей именно как человеческих, нежели крайние формы натурализма или социологизма.
Фромм подчеркивает, что единственное млекопитающее, способное на убийство и садизм в широком плане, — это человек... Известны случаи, когда излишнее скопление животных на сравнительно малых площадях (не только в искусственных условиях, но и на воле) подталкивает их к «агонизирующему» поведению. Но может ли это обстоятельство быть аргументом в пользу того, что человек обязательно должен быть агрессивен в условиях повышенной плотности населения?
Разрушительные страсти, подчас охватывающие человека, порождаются не тем, что вокруг него много других людей, а тем, что, будучи атомизован в силу самого склада индустриальной социальной действительности, человек зачастую лишен внутренних и внешних (социальных) возможностей удовлетворить свою потребность в общении с другими.
Известно множество случаев скученности людей, не приводящих к насилию, причем можно выделить как специально организованные скопления людей (например, израильские кибуццы, фестивали американских хиппи), так и скопления спонтанно возникшие, связанные с вековыми традициями совместного проживания людей (например, Бельгия и Голландия, остров Манхэттен). Следовательно, в мире человека насилием чревата не скученность сама по себе, а нечто иное, что может в отдельных (хотя и весьма частых) случаях сопутствовать скученности: нищета, отсутствие прочной культурной традиции, отчужденная от внутренних потребностей человека социальная и духовная структура общества.Следовательно, у истоков человеческой агрессивности стоит не господствующий над животными мир инстинктов, а неустроенность социокультурного пространства, которое окружает человека, входит в его внутренний мир и в свою очередь воспроизводится через внутренний опыт человека. Глубинные потребности человека простираются далеко за пределы «инстинктов», которые можно было бы еще «задобрить» разного рода внешними ухищрениями. Эти потребности связаны, в частности, и с ценностной сферой.
Существует множество частных подтверждений того обстоятельства, что есть в человеке нечто, существенно тормозящее тяготение к убийству. Причем эти подтверждения, как считает
Э. Фромм, связаны с древнейшим и едва ли достаточно глубоко осознанным опытом людей. Вот некоторые из них:
- наличие множества людей, не способных заколоть мелкое животное (будь то кролик или козленок), а также людей, испытывающих неосознанное отвращение к мясному;
- наличие во множестве языков оппозиции обозначений живой плоти и плоти убитой, мяса (Jlesh~meat)\
- зафиксированное этнологами выражение сострадания к убитым животным в примитивных культурах — сострадания, положенного в основу целых обрядовых систем (например, покаяние перед убитым медведем);
- остракизм (именно остракизм, а не казнь!) за убийство соплеменника: это подтверждается не только исследованиями этнологов, но и текстами древнейшей словесности (например, библейским текстом о проклятии первоубийцы Каина);
- наличие восходящих к глубочайшей древности запретов на пищу в ныне существующих религиях: запрет на мясоедение в индуизме, запрет смешивать молочное (символизирующее живое) с мясным (символизирующим убитое) в иудаизме и пр.
Все эти свидетельства несомненного отвращения человека к убийству восходят к глубокой древности.
Но к тем же временам восходит также и отношение к человеку другой группы как к недочеловеку или, во всяком случае, как к такому человеку, за которым не признается достоинство собрата. В бсобенности это можно сказать о людях другого соматического склада, другой расы. Даже в таком высокоцивилизованнохм обществе, как древнегреческое, рабы считались «не совсем людьми».А уж история XX в. изобилует случаями, когда за миллионами людей не усматривается никакого человеческого достоинства: на помощь в данном случае приходят политическая или расистская софистика или же соображения «военной необходимости» (именно этими соображениями оправдывалась жестокость американцев во Вьетнаме) и мстительные порывы.
В примитивном (пусть даже иной раз драчливом) охотнике- собирателе, утверждает Фромм, трудно признать прообраз «че- ловека-убийцы» последующих, более развитых стадий социальной эволюции. Примитивный охотник не был еще существом, по-настоящему обособившемся от природы, он брал даруемое природой, едва ли воздействуя на ее структуру. Положение стало меняться лишь в период между IX и VII тысячелетиями до н. э. в Восточном Средиземноморье, а позднее — в Центральной и Северной Европе.
В этот период люди начали изобретать нечто, что позволило им добиться некоторого избытка пищи и, стало быть, возможности количественного роста: к этому периоду относятся зачатки скотоводства, земледелия, ремесленной специализации. В полусознательных зачатках примитивной селекции закладывались основы будущего развития научного мышления и технической деятельности. Трудно переоценить важность таких вещей, как изобретение плетения и керамики. Керамика — первый искусственный материал, первое проникновение разума в мир химических превращений. Все это — предпосылки дальнейшего развития материальных, культурных, эстетических потребностей человека для изменения его социальных и религиозных установлений (матриархат и соответствующие ему изменения в миропонимании: возникновение идеи Богини- Матери, повелевающей силами жизни и смерти).
Скелеты в захоронениях той эпохи не несут на себе следов мучительной насильственной смерти.Доисторическая эпоха, заключает Фромм, скорее всего не знада разрушительных человеческих страстей, ибо не несла в себе социальных и экономических предпосылок для тех из них, которые подталкивают человека к агрессии и эксплуатации себе подобных, к безудержному контролю над ними, — страстей зависти и любостяжания. Все это может быть отнесено не только к периоду охоты и собирательства, но и к периоду раннего земледелия, когда была достигнута известная стабилизация производства и потребления.
Однако в самом ли деле в доисторическую эпоху не было никаких зачатков злокачественных человеческих страстей и сами эти страсти суть исключительный продукт цивилизации? По словам Фромма, однозначный ответ на такой вопрос невозможен. Скорее всего, дело не в том, что злокачественные страсти, не получившие развития в эпоху доцивилизационного общежития, автоматически порождаются цивилизацией, а в том, что страсти эти явно поощряются в условиях цивилизационной действительности.
Процесс перехода к цивилизационному обществу намечается в IV—III тысячелетиях до н. э. Появляются качественно новые общества, организуемые не соседскими связями, а централизующей волей господствующих меньшинств. Таким обществам не свойственно замыкаться в рамках малых территорий, они неукротимо рвутся за собственные пределы в поисках нового сырья, новых данников и рабов. По словам Льюиса Мамфорда, прежний основополагающий принцип построения человеческого общежития — принцип «поддержания жизни» — уступил место принципу «экспансии силы коллектива».
Социальные и технологические изменения привели человеческое сознание к следующему «открытию»: человек может быть использован как экономический инструмент, его можно эксплуатировать, превращать в раба. Не технология, не хозяйственная деятельность сами по себе, как утверждает Фромм, а именно открытие в человеке «средства» и привело к подлинному «откровению» и разнузданию недолжного, разрушительного, злого, греховного в человеке — к откровению падшей природы человека. Следствием подобного рода разнузданности оказалась начинающаяся в обществе классовая дифференциация, становление бюрократии, сознательное превращение войны в источник систематического обновления.
Культуре навязывается идея контроля, которому подлежит все: природа, рабы, женщины, дети. Идея тотального контроля осуществляется благодаря магическим и физическим методам тотального запугивания людей. Такое запугивание не может не вести к разнузданности садистских наклонностей. История цивилизации — от уничтожения Карфагена и Иерусалима вплоть до уничтожения Дрездена и Хиросимы, до уничтожения людей, почв и деревьев Вьетнама — являет собой трагическую хронику садизма и разрушения. То, что в доцивилизационном обществе могло быть не более чем «частью синдрома», в обществе цивилизованном стало социальной позицией, а отнюдь не изолированным фактором поведения человека.