К. Лоренц: человек — массовый убийца

Э.              Фромм начинает свое исследование с критики влиятельной традиции в истории психологической мысли — традиции, в основании которой лежит представление об инстинктах как подлинном субстрате человеческой души.

Австрийский биолог и философ, один из основателей эволюционной эпистемологии Конрад Лоренц (1903—1989), солидарен с 3. Фрейдом, когда речь идет о преимущественно энергетической, внутриорганизмической и врожденной природе агрессивного (разрушительного) в человеке. Согласно Лоренцу, агрессивность есть выражение взрывообразной постоянной нервной напряженности в человеке. Внешние стечения обстоятельств есть не более чем повод для таких взрывов, В поисках возможности разрядки человек склонен зачастую сам провоцировать такие поводы (как на индивидуальном, так и на групповом уровне). В качестве примера групповой разрядки Лоренц часто ссылается на практику политических партий.

Смысл здравого человеческого поведения Лоренц усматривает в создании внутренних механизмов, которые могли бы сдерживать давление распирающей изнутри стихии. Однако, соглас-

но Лоренцу, инстинкты, служившие животным для выживания, в человеке оказались «гротескнопреувеличенными», «одичавшими». Этот роковой переворот в характере инстинктов человека Лоренц связывает с периодом позднего палеолита (примерно 50—40 тыс. лет до н. э.), когда человек, наловчившийся делать орудия и одежду и закрепивший определенные навыки социальной организации, перенес основную тяжесть своей борьбы с природой на борьбу с себе подобными. Именно тогда основная тяжесть человеческой деятельности перенеслась из области межвидовой борьбы в область борьбы внутривидовой.

Между позицией 3. Фрейда и К. Лоренца есть существенное расхождение. У последнего инстинкт смерти и разрушения служит жизни. У Фрейда же он направлен к смерти, хотя оба в конечном счете сходятся на том, что зло в принципе унаследовано человеком от его дочеловеческого прошлого.

Методология Лоренца не дает возможности сделать различие между степенями проявления негативных «инстинктов» и эмоций у человека; по Лоренцу, националистические предрассудки и мелкая человеческая раздражительность, с одной стороны, и акции массовой обдуманной жестокости — с другой, оказываются, по сути дела, психологически тождественными. Что же касается высоких проявлений человеческой души, таких как любовь к ближнему, то Лоренц объясняет их сочетанием «инстинктивности», унаследованной от палеолитических времен, с полуосознанным своекорыстием.

Положительная социальная программа Лоренца близка фрейдовской: самопознание и личное самоусовершенствование человека с целью блокировать в себе агрессивные инстинкты. Однако призыв Лоренца к самопознанию существенным (весьма невыгодным) образом отличается от аналогичных призывов и Сократа, и Спинозы, и, наконец, Фрейда. Ибо для этих мыслителей — при всех несомненных их различиях — самопознание есть глубокий и проникновенный интеллектуально-аффективный процесс. «Самопознание» же Лоренца сводится, по сути дела, к тому, что человек призывается рационально познать свой филогенез и, стало быть, филогенетический аспект собственной же агрессивности.

Призыв Лоренца отвлечь агрессивный инстинкт путем культивирования спорта едва ли выдерживает критику. Известно свойство спортивных игрищ взвинчивать массовую экзальтацию, массовые проявления агрессивности. Побоища болельщиков, превращение международных состязаний в фактор взвинчивания националистических амбиций (кровавые события на Мюнхенской олимпиаде 1972 г.) — неужели всего этого недостаточно, чтобы разувериться в миротворческой роли современного спорта?

В противоположность Фрейду, который одним из последних великих представителей философии Просвещения (с ее доверием к силам Разума), Лоренц — представитель следующего пласта атеизированной культуры — психологического романтического язычества.

Обосновав несостоятельность воззрений, склонных выводить разрушительное в человеке из его дочеловеческого наследия («инстинктов»), Фромм обращается к критике воззрений, полностью выводящих человеческое разрушительное из социума, из «среды». Ученые, отстаивающие безусловный примат «среды» в формировании разрушительного в человеке, на первый взгляд, могут быть восприняты как безусловные антагонисты инстинктивистов, настаивающих на приоритете «врожденных» факторов. Идея верховенства «среды» восходит к Просвещению. Естественно, что сторонники этого воззрения придерживаются того свойственного просветительству взгляда, что «хорошее общество» может гарантировать появление «хорошего человека». В последние десятилетия XX в. среди наиболее убежденных сторонников социобиологизирующего взгляда на человека выдвинулась школа психологов-бихевиористов.

Первое обоснование бихевиоризма было дано Джоном Уотсоном (1878—1958). Его основная попытка выглядела так: основной предмет психологии человека есть поведение, или деятельность, человеческого существа. Подобно логическому позитивизму, бихевиоризм рассчитывал отбросить все то, что «субъективно».

Сам Уотсон дал перечень вещей, подлежащих изъятию из психологии за ненадобностью: чувственность, восприятие, образ, желание и даже мышление и эмоции, поскольку они определяются субъективно.

С тех пор бихевиоризм прошел значительный путь — от грубой прямолинейности Уотсона вплоть до утонченного необихевиоризма Б.Ф. Скиннера (1904—1990). Исходные допущения у Скиннера те же, что и у Уотсона: отвержение всего умозрительного и «субъективного» в изучении поведения человека. Цель скиннеровского бихевиоризма — изучить предпосылки «желательного поведения», т.е., по сути дела, поведенческая инженерия.

Скиннер настаивает на примате поощрительных стимулов в обусловливании поведения. Опыты Скиннера показывают, что поведение и животных, и людей при умелом оперировании поощрительными стимулами может обнаруживать высокую степень управляемости — настолько высокую, что подопытное существо может поступать наперекор своим «врожденным» инстинктам. Обобщая свои экспериментальные данные, Скиннер пришел к идее возможной планируемости культуры — «культурного дизайна» — через систему обучения (в широком смысле слова).

Проблема цели поведения, т.е. чего ради подопытное существо ведет себя тем или иным образом, у Скиннера принципиально снята. Таким образом, одна из коренных человеческих проблем — проблема творческого в человеке — ставится у Скиннера в прямую зависимость от социального задания, от той роли, которую предназначает индивиду социальное целое.

Такая научная позиция во многом смыкается с одной из важнейших установок в идеологии и психологии технологического и бюрократизированного общества: технически возможное подлежит немедленному переосмыслению и перетолкованию как должное. Именно эта установка, приводящая к низведению проблем человеческих до уровня технологических, представляется

Э.              Фромму одной из самых губительных для современного мира.

Пытаясь дать анализ социального облика скиннеровского бихевиоризма (и заодно выявить причины его популярности),

Э.              Фромм указывает, что в основе этого учения лежит устаревшее либерально-просветительское упование на возможность построения благой социальной среды, которая могла бы, де- терминистски воздействуя на человека, добиться от него всемерного усовершенствования. И в итоге в качестве «небес прогресса» преподносится «ад изолированного и манипулируемого человека».

Большая часть издаваемой в Америке литературы по проблемам агрессивности в человеке — бихевиористская. Касаясь предпосылок агрессивных действий и поступков, бихевиористы, как правило, склонны интерпретировать их по целям (подобным же образом истолковывается и поведение подчиненности, а также мужественные и эффектные поступки).

Отсюда видно, что, наряду со всеми прочими типами поведения и поступков, бихевиористы рационально оценивают случаи обнаружения разрушительного в человеке как выражение его стремления к «оптимальному преуспеванию». Однако проблема интенциональности (интенциональность — первичная устремленность сознания на предмет, мир) агрессивного поступка (пусть даже в плоскорационалистическом толковании) в конечном счете отбрасывается как несущественная. «Научный» подход бихевиористов постулирует изучение содеянного, а не самого деятеля.

Действительно, научный подход допускает правомерность известной изоляции изучаемой реальности от того или иного контекста. Однако, как полагает Э. Фромм, зависимость человеческого поступка от мотивирующего импульса настолько велика, что изучение наблюдаемого поведения в отрыве от его внут- риличностных мотиваций — процедура едва ли правомерная. Но это еще не все. Наблюдаемое поведение не только зависимо от своих мотиваций, но и несет на себе явный их отпечаток. Об этом свидетельствуют, в частности, различия в поведении индивидов в максимально приближенных одно к другому внешних обстоятельствах.