Положение философа трагично.,.

Нужна ли философия в эпоху информационных моделей, сложнейших технологических мегатрендов, эффективных научных выкладок? По мнению современного французского философа Поля Вирилио, развитие технологий, тотальная война способствовали переносу интеллекта на системы, которые в конечном счете автономизировались и ускользнули от политической и научной власти.

Возможно, цивилизация такого типа предполагает совсем иной способ мышления, другую форму всеохватного миропо- стижения. В культуре XX в. эта мысль проводится довольно часто. В начале века позитивисты, сторонники конкретного позитивного факта, пытались построить философию по меркам науки. Естественно, они пришли к убеждению, что наука способна потеснить метафизику. Потом идея верховенства точного знания как последней истины завладела учеными. Наконец, и сами философы стали сомневаться порой в универсальности любомудрия.

Философия всегда была гонимой. Во все эпохи, даже при ее очевидном расцвете, в головах многих рождалась крамольная мысль: не проще, не целесообразнее ли обойтись без метафизических изысков, без абстрактных философских провозвестий, без отвлеченного любомудрия. «Поистине трагично положение философа, — писал Н.А. Бердяев. — Его почти никто не любит. На протяжении всей истории культуры обнаруживается вражда к философии, и притом с самых разнообразных сторон. Философия есть самая незащищенная сторона культуры»[117].

Религия обслуживает запросы духа. Человек обращает свой взор к Богу, когда испытывает муки одиночества, страх перед смертью, напряжение душевной жизни. Мистика чарует возможностью глубинного, обостренного богообщения. Она дарит надежду на чудо. Наука демонстрирует неоспоримые успехи познающего ума. Будучи опорой цивилизации, она не только разъясняет одухотворяющие истины, но и обустраивает людей, продлевает им жизнь.

Философия же, напротив, нередко отбирает у человека последнее утешение. Она выбивает индивида из жизненной колеи, безжалостно предлагая ему жесткие констатации. Ей по самому своему предназначению приходится разрушать обустроенность, сталкивать человека с трагизмом жизни. Высоковольтное освещение, само собой понятно, непосредственно от философии не исходит. Что касается таинств мироздания, их загадочной мистической природы, то философия в силу своей рассудочности пытается промыслить их до самого основания. Так рождается еще одна формула философии: «В сущности говоря, вся философия есть лишь человеческий рассудок на туманном языке...»[118] — она принадлежит И. В. Гёте. Зачем, однако, человеческий рассудок постоянно выражает себя на туманном языке? Разве ему недостает других форм самовыражения? Может быть, в результате философ обретает какие-то окончательные истины? Ничуть не бывало. Если бы любомудр добрался до неких последних установлений, он бы бесповоротно исчерпал собственное ремесло. В том-то и парадокс, что философ размышляет над проблемами, которые не имеют предельного выражения. С той же последовательностью, с какой червь прядет шелковую нить, мыслитель вытягивает из сознания все новые и новые парадоксы, заведомо зная, что они никогда не будут разгаданы. Странное, вообще говоря, занятие...

Может быть, отказаться от этой причуды? Сколько раз просвещенные умы советовали поступать именно так. Зачем туманное возвещение, когда наука развертывает свой бесконечный потенциал? К чему тяга к абстракции при наличии богословия? Какой смысл в накоплении мудрости, в которой нет ничего постижимого, бесповоротного? Философию критикуют с разных сторон и все время пытаются вытолкать ее из культуры.

Чем объясняется живучесть философии? Существует множество определений человека. Он и «разумное животное», и «создатель символов», и «политическое животное». Можно указать, пожалуй, еще на одну черту, без которой человек не был бы самим собой: он не может не философствовать. Такова его антропологическая природа, если угодно, некая странность. Он пытается осмыслить вопросы, которые как будто не имеют значения для него лично. Откуда взялся мир? Куда движется история? Чем вызваны проблески сознания в человеке?

Человек множит эти вопросы. Когда же рождается относительная ясность, он немедленно затемняет ее новым противоречием, еще одним измышлением. Зачем? Чтобы получить ответ? Но ведь философ на это совершенно не рассчитывает. Несмотря на недавние яростные споры, приходится констатировать: философия — не наука... Это совсем иной, весьма эксцентричный способ мышления, погружения в тайны мира. Человек философствует, потому что зачарован этой страстью. В ней он выражает самого себя. Человек делает это для собственного удовольствия, для самовыражения, ибо он рожден философом.

Но тогда чем продиктованы ламентации Бердяева? Культура, как выясняется, не может в равной степени поддержать все стороны человеческой жизни. Она, видимо, ищет более надежные опоры, нежели метафизические зигзаги мысли. Вместе с тем и сам человек, разгадывая собственную природу, видит перед собой зыбкий, неустоявшийся образ. Он страшится признаться себе, что именно эта поразительная способность к рефлексии и есть самое ценное в нем...

«Странное дело, но в наш век философия, даже для людей мыслящих, всего лишь пустое слово, которое, в сущности, ничего не означает; она не находит себе применения и не имеет никакой ценности ни в чьих-либо глазах, ни на деле»[119] — эти слова принадлежат мыслителю эпохи Возрождения Мишелю Монте- ню, однако похоже, будто сказано это в наши дни. Тема, казалось бы, парадоксальная и неожиданная: мир перешел в новое тысячелетие, оставив любомудрие за бортом.

Публицистов сегодня волнуют политические распри, бюджетные хитрости. Политики опираются не на мудрые максимы, а на охлократические тенденции (охлократия — власть толпы. — П. Г.). В годы тоталитаризма лидеры, издав очередное постановление, вещали: только время способно выявить истинный и непреходящий смысл принимаемого решения. Пустота набрасывала на себя философский убор. Власть имущие в наши дни убеждены, что назначение философии именно в том, чтобы обслуживать каждый изгиб конъюнктурной политики. Интеллектуальная честность и независимость редко привлекают сторонников.

Философию теснят отовсюду. Представители точных наук, завороженные грандиозными открытиями XX в., полагают, что проникновение в ядро клетки важнее отвлеченных измышлений. Рефлексии предоставляется узкий коридор. Философское возвещение оценивается как удел староверов. Утрачивается и без того зыбкое представление о специфике философского мышления.

Парадоксально, но стремительное развитие гуманитарного знания дает тот же эффект: обогащение истории, психологии, социологии и других дисциплин. Английский писатель Герберт Уэллс (1866—1946) в начале XX в. высказал догадку: пожалуй, господствующей наукой грядущего столетия будет психология. Не станем оспаривать предсказание фантаста. Возможно, он близок к истине. Однако неужели только психология обещает стать всеобъясняющей наукой? Разве не являемся мы сегодня свидетелями ренессанса историзма? А глобальные претензии социологии или, скажем, культурологии? Положение философа действительно трагично...

В наши дни ведущие исследователи культуры, политологи усилили внимание к изучению неразгаданных тайн социальной динамики, к распознаванию механизмов общественного развития. При этом, естественно, возник соблазн понять историю без философии или, точнее сказать, с помощью непрофессионального любомудрия. Так, американский психоаналитик Эрик Эриксон (1902—1994) разработал психоисторическую модель социального познания. Суть социального действия выдающейся исторической личности, по Эриксону, состоит в том, что она умеет удачно разрешить свои личные конфликты через одновременное раскрытие культурно-исторических коллизий эпохи.

Для глубинного понимания тончайших оттенков человеческой истории важны и психоаналитические методики, и проницательные наблюдения за «приливами» и «отливами» в политической жизни, но неужели столь обыкновенное напряжение мысли может раскрыть тайну истории? Ту, что принадлежит к метафизическим, вечно возобновляемым проблемам? Иной подход к этой проблеме чреват возмездием. Нужны ли иллюстрации? Ведь отцы-основатели марксизма, к примеру, уверовали, будто окончательно ухватили путеводную нить истории.

Однако нет ли в этих рассуждениях расхожего философского высокомерия? Не реализуется ли здесь древнее поползновение философии быть матерью всех наук? Речь пойдет совсем об ином — о сохранении статуса философии и философской антропологии, на который посягают едва ли не все. Конечно, по словам Аристотеля, философии надлежит исследовать «первоначальные причины»[120]. В этом специфика философской мысли. Между тем стоит заговорить в публицистике о самостоянье философской антропологии, как тут же услышишь окрик.

Стоило мне в соавторстве с академиком B.C. Степиным подчеркнуть вполне очевидный факт: социология исследует общезначимые, усредненные показатели социальной жизни, как социолог А. Комозин бросился в атаку. Он оскорбился за родную науку, но атаковал философскую антропологию: «Вряд ли философии, — заявил он, — подходит роль ментора в отношении других наук»[121]. Да, сейчас, когда страна стала наконец вырываться из плена «самой научной» теории, агрессивное желание освободиться от дурной доктринальности понятно. Но если отогнать философию от социологии, психологии, истории — зачем она? Из статьи, кстати, явствует, что социология давно уже научилась разгадывать общие тайны социума. Все ясно уже и без философов, которые только мешаются под ногами. И в статье ни слова о специфике философской рефлексии. Скройся, стеная, никому не нужная философия...