5.3. Гуманизм и дегуманизация мира
На протяжении многих десятилетий человеколюбие оценивалось как непререкаемая ценность. Гуманисты разных эпох, как правило, видели свою задачу в том, чтобы восславить человека.
И во имя этой благородной цели предлагали различные социальные программы. Однако сам гуманизм был очерчен при этом неким розовым пунктиром. О гуманизме пишут охотно, страстно и полемично. Однако проблемная напряженность во многих публикациях и философских экспертизах отсутствует. Человека надо любить — кто же спорит? И все же... Напомним хотя бы о том, что Николай Бердяев называл гуманизм ересью...Прославление человека
Гуманизм (от лат. humanus— «человеческий», humanitas— «человечность») — человеколюбие, прославление человека. Система взглядов, согласно которой признается ценность человека как личности, его права на свободу, счастье и развитие. Основная идея гуманизма — очеловечивание всей системы общественных отношений, для того чтобы создать человеку достойные условия жизни.
О гуманизме сказано немало похвальных слов. Еще недавно считалось аксиомой, что достаточно провозгласить истину о высоком предназначении человека, и мир станет другим. Сегодня многие понимают, как дорого обошлась эта иллюзия человечеству. Не пора ли, следовательно, отказаться от абстрактной гуманистической риторики и осмыслить те реальные противоречия, которые сопряжены с данной системой взглядов. Осмысливая гуманизм как проблему, мы ведем речь о сложной, иногда парадоксальной судьбе концепции человеколюбия, о тех неожиданных следствиях, которые породила она в социально-исторической практике.
Идея возвышения человека сама по себе обладает огромной привлекательностью, несомненным духовным потенциалом. Однако бесспорна ли она? Правомерно ли с точки зрения гуманизма оценивать человека как единственный критерий правды и всего сущего? Способен ли гуманизм утвердить себя в качестве социальной идеи или он превращается в иллюзию, в некое идеологическое образование?
Можно полагать, что свободомыслие как система взглядов привычнее для мироощущения россиян, вышедших из лона тоталитаризма.
Только этим, пожалуй, можно объяснить поразительный факт: выступая против религиозной волны, против нового духовного бума, многие публицисты пытаются опереться на светский гуманизм, т.е. на обезбоженное сознание, славящее человека. Они призывают любить человека, свободного от религиозных чувств.Многие социальные мыслители говорят о том, что во всех бедах и злоключениях XX в. виноваты идеи. Они совратили умы, спровоцировали фанатизм. Никто не подвергает сомнению благородные устремления Эразма Роттердамского или тревогу Бертрана Рассела за судьбу человечества. Однако это вовсе не означает, будто каждый, кто печется о благе людей, должен вызывать сочувствие и доверие.
Можно, например, считать, что великие немецкие идеалисты (И. Фихте, И. Кант, Г. Гегель) стремились раскрыть тайны одухотворенной мысли. А вот французские «новые философы» (А. Глюксман, Б. А. Леви, Ж. П. Долле) предъявили им счет. По их мнению, немецких ученых обуревала жажда познания и власти. Они-то и породили современный идеологический диктат, принесший такие издержки... Разум то и дело переживает состояния экстаза, восторга и прозрения. Эти вспышки заразительны. Но безобидны ли они, спрашивает Андре Глюксман (род. 1937).
Действительно, в истории философии та или иная идея оценивается, как правило, по ее общей духовной устремленности и глубине. О том, что в ней может проступить некая принудительная сила, проистекающая из самой логической упорядоченности и формальной стройности, говорится гораздо меньше. Между тем мысль как таковая, несомненно, является источником грандиозной авторитарности. Человек, создавший некое духовное, интеллектуальное образование, подчиняет реальность этой главенствующей идее.
По мнению Глюксмана, дурна не та или иная картина мира, а видимость, будто мир поддается глобальной трактовке. Разуму кажется, будто он вырастает до гигантской высоты. Это самообольщение ума, манифестация его распорядительных устремлений. Поясним позицию Глюксмана. Платон, будучи гениальным философом, строил утопическое государство для счастья людей, а возвел, по сути дела, тиранию.
Если бы греки не изобрели демократию, а пошли бы за Платоном, то еще тогда было бы создано тоталитарное государство. Впрочем, именно так рассуждает и другой современный философ — Карл Поппер (1902— 1994). Свое исследование тоталитаризма он начинает с мифа о предопределении — социологии Платона1.Современная теория познания и философская антропология демонстрируют парадокс. Оказывается, даже самая светлая и безупречная идея может завести в тупик. Почему? Потому прежде всего, что, возникшая как абстракция, она тут же начинает навязываться практике в качестве единственной, правильной и обязательной для всех. Получается, будто идея сама по себе авторитарна? Скажем осторожнее: она обладает потенциалом авторитарности. В ней заложена, воспользуемся словом М.М. Бахтина, принудительность. Но тем более она обнаруживается во всеобъемлющих системах, в развернутых комплексах мысли. Человеколюбие не только побуждение или идея. Гуманизм, несомненно, мировоззренческая установка, претендующая на некую всеобщность.
Мысль, тяготеющая к супертотальности, неизменно стягивает все многообразие, все реальное жизненное богатство к тому своду, внутри которого в пространстве исходной мысли все логично и безупречно. Невозможно, как показывает историческая практика, выбраться из оков идеологического построения, если решать все проблемы в доктринальном доминионе мысли, не сообразуясь с реальностью, не поверяя верховенство идеи ее практической состоятельностью.
Гуманизм провозглашает человека высшей ценностью. Он исповедует человеколюбие. Однако достоин ли человек быть мерой всех вещей? Какова его собственная антропологическая природа? Возможен ли гуманизм без суверенного человека? Как обеспечить равное достоинство всех индивидов? Почему от имени гуманизма творятся в истории бесчинства и произвол? В отечественной литературе последних десятилетий эти вопросы, как правило, обходились.
Поставим проблему: какое место занимает гуманизм в истории человечества? Только самый отчаянный мизантроп способен опровергать человеколюбие. Может вообще сложиться впечатление, что все мы, потомки Адама, — наследники и живые хранители гуманизма. Между тем для отрезвления мысли, видимо, стоит сразу ответить: гуманизм — тончайший, зыбкий и постоянно растворяющийся слой в толще культуры. В масштабах истории это, скорее всего, социальный фантом...