Биологические особенности женской природы.
Античность в европейской философии, как известно, начало всех начал. Не является исключением и наша тема. Античная мысль бьется над вопросом: что есть человек? И закономерно стремление философов вычленить, прежде всего, те качества, те специфические особенности, которые отличают человека от всех других живых существ.
Именно пафос человеческого самоопределения стал причиной мощной рационалистической тенденции античной философии, где разум и дух оказывались однозначно приоритетными сферами, в то время как телесно-чувственная сторона рассматривалась как нечто низменное, как едва ли не животный атавизм, который человеку предстоит преодолевать всю сознательную жизнь.Так например, Демокрит утверждал идею о двух родах познания: истинном и темном. Все чувственное знание он относил к темному: «Согласно общепринятому мнению существует теплое, согласно мнению существует холодное, в действительности же существуют лишь атомы и пустота»... «цвет не существует...а зависит от положения атомов, его составляющих» . Истинное познается лишь с помощью разума. (Умо-зре- ние — в самом что ни на есть буквальном смысле слова — античной философии отчетливо отразилась в легенде о Демокрите, который якобы сам лишил себя зрения, чтобы видимое глазами «темное знание» не отвлекало от «зримого умом»).
Еще более определенно по поводу взаимоотношений души и тела, чувств и разума высказывался Платон. Тело есть тюрьма для души, стремящейся к познанию, и дело философии как раз показать душе обманчивость чувственного познания, которое представляет тело, и тем самым освободить ее для того истинного, что может быть постигнуто только умом, что умопостигаемо: «Тем, кто стремится к познанию, хорошо известно вот что: когда философия принимает под опеку ихдушу, душа туго-натуго связана в теле и прилеплена к нему, она вынуждена рассматривать и постигать сущее не сама по себе, но через тело, словно бы через решетки тюрьмы, и погрязает в глубочайшем невежестве.
Видит философия и всю грозную силу этой тюрьмы: починяясь страстям, узник крепче любого блюстителя караулит собственную темницу. Да, стремящимся к познанию известно, в каком положении бывает их душа, когда философия берет ее под свое покровительство и с тихими увещаниями принимается освобождать, выявляя, до какой степени обманчиво зрение, обманчив слух и остальные чувства, убеждая отдаляться от них, не пользоваться их службой, насколько лишь это возможно, и советует душе сосредоточиваться и собираться в себе самой, верить только себе, когда, сама в себе, она мыслит о том, что существует само по себе, и не считать истинным ничего из того, что она с помощью другого исследует из других вещей, иначе говоря, из ощутимых и видимых, ибо то, что видит душа, умопостигаемо и безвидно»-. Очевидно, что, хотя здесь речь идет лишь об одной сфере человеческой деятельности — познании, поскольку именно она рассматривалась в качестве высшей, приоритеты в определении человеческой природы как таковой обозначены предельно четко. Отсюда — знаменитое аристотелевское «человек есть разумное животное», лаконично определяющее существо античного понимания человека.Если в контексте этих идей обратиться к рассмотрению природы не человека вообще, а мужчины и женщины, то очевидно, что дисбаланс соб- ственно человеческих качеств не вызовет сомнений. Телесно-чувственная сторона жизни пронизывает все женское существо, и вырваться, освободиться из этой «темницы» не представляется никакой возможности. Да никто и не ставит перед женщиной такой цели, поскольку сама женская физиология противоречит этому. Как свидетельствует американская исследовательница Линда Ланге, специально прослеживая связь этики, политики и биологии в философии Аристотеля, женщина по Аристотелю, представляет собой материю, в то время как мужчина — форму или душу. Он сравнивает менструальную жидкость женщины и выделение семени мужчины, и на основании этого сравнения делает вывод о том, что мужчина представляет собой высшее начало, поскольку семя — жидкость более высокая по качеству (вследствие большей жизненной энергии), чем менструальная.
Женщина есть существо вторичное, низшее из-за ее неспособности к созданию семени. Женский зародыш — низший по отношению к мужскому, и его появление связывалось с неправильным положением матки. Аристотель, указывает Л. Ланге, считает женщину разновидностью природной деформации, хотя и постоянно имеющей место в природе1. Главное назначение и единственное оправдание данной «разновидности природной деформации», конечно, воспроизводство и обустройство домашне-семейной жизни мужчины. Наиболее определенно эту позицию Аристотель выразил в своей «Политике».Он начинает с обоснования того, что полис-государство («общение политическое») является высшим типом человеческого объединения: «Первичным по природе является государство по сравнению с семьей и каждым из нас, ведь необходимо, чтобы целое предшествовало части». Анализируя отношение между людьми (в частности, между мужчиной и женщиной), Аристотель проводит аналогии между государственной властью и подчиненными, с одной стороны, и душой, разумом и телом, с другой: «Согласно нашему утверждению во всяком живом существе, прежде всего, можно усмотреть власть господскую и политическую. Душа властвует над телом как господин, а разум над нашими стремлениями как государственный муж. Отсюда ясно, сколь естественно и полезно для тела быть в подчинении у души, а для подверженной аффектам части души — быть в подчинении у разума и рассудочного элемента души, и наоборот, какой всегда получается вред при равном или обратном соотношении. То же самое положение остается в силе и в отношении человека и остальных живых существ... То же и мужчина по отношении к женщине: первый по природе своей выше, вторая — ниже, и вот первый властвует, вторая находится в подчинении». И еще ниже: «Власть господина в семье — монархия, ибо всякая семья управляется своим господином монархичес- ки» . То есть вследствие биологических особенностей главным назначением женщины оказывается вынашивание, рождение, вскармливание и воспитание детей — все то, что составляет функцию самки и в животном мире.
Женщина является как бы получеловеком, как бы промежуточным звеном между человеком и животным. Поэтому она, взяв на себя всю деятельность по обслуживанию, должна помогать мужчине посвятить свою жизнь чисто человеческому существованию. (Симптоматична цитата, которую выбирает Аристотель из Гесиода: «Дом прежде всего и супруга, и бык-землепашец»). Ведь сам факт жизни, говорит Аристотель, рождение, рост, воспитание, переживание чувств — есть общее у человека с другими особями. Но именно способность к разумной жизни, именно формирование своей не-телесной способности или «души» в соответствии с принципами разума и составляет исключительно человеческое качество. По Аристотелю, этим качеством не обладают определенные классы людей, а именно рабы и женщины. Рабство, по Аристотелю, существует «от природы», отношение «раб — господин» — такой же необходимый элемент структуры полиса, как «женщина — мужчина» в семье. Раб есть разновидность живой части собственности, он есть средство для обеспечения жизни мастера, свободного и добродетельного, среди других граждан полиса. Жизнь женщины имеет сходные функции, жена свободного гражданина должна рожать наследников и быть, по сути, тоже средством в обеспечении необходимого в жизни мужчины. Семья, дом, хозяйство (сфера, которой рабы и женщины были ограничены) существуют только ради полиса. Иными словами, в целом, аристотелевская политическая философия базируется на предположении, что только один класс человеческих существ — а именно свободные мужчины — должен управлять жизнью полиса с учетом их понимания справедливости, а другие должны быть просто средством для этих первых. Таким образом, воспроизводящая функция женщин оказывается причиной ее человеческой неполноценности.Позиция Аристотеля в трактовке вопросов пола соответствовала своей эпохе, поскольку, как уже говорилось, закономерно вырастала из общего понимания природы человека, свойственного тому времени. В этом смысле позиция Платона представляется, напротив, скорее историческим парадоксом.
Конечно, рассмотрение парадоксов при обозна-ченном выше эскизном подходе к исторической перспективе не входит в нашу задачу. Однако скажем все же и о платоновской трактовке, учитывая степень как значимости фигуры, так и необычности его взглядов на рассматриваемый вопрос.В диалоге «Пир», посвященном, как известно, обсуждению природы бога Эрота, участники говорят, что только любовь наставника к юно- ше, т. е. мужчины к мужчине может быть рассматриваема как высший тип любви. Разделение Афродиты на «небесную» и «пошлую» (это же относится и к Эроту) однозначно связывается с разделением на любовь к женщине, как телесную, низшую и пошлую, и любовь к мужчине, которая тоже, конечно, может иметь телесно-чувственный характер (т.е. по-шлый), но только в этом случае возможна любовь высшая, духовная, бо-жественная. Здесь все узнаваемо, все в соответствии с существующей традицией, утверждающей принципиальную неравноценность полов. Уди-вительно только, что Платон — как известно, главный выразитель взглядов Сократа — повествование об Эроте строит как пересказ речи манте- ниянки Диотимы. Он прямо называет эту женщину своим учителем, «премудрой» и подчеркивает ее превосходство в знании и рассуждении. Во- вторых, сама природа Эрота связывается у Платона с рождением, понимаемым как творчество, но в основе природы рождения, как такового, лежит способность женщины к деторождению.
И совсем нетрадиционные взгляды высказывал Платон в таких произведениях, как «Государство» и «Законы». Коротко говоря, они заключаются в том, что нет никакой разницы ни в «природных свойствах» мужчин и женщин, ни в возможностях их социального функционирования, ни соответственно в целях их воспитания. Так в «Государстве» он утверждает, что природа мужчины и женщины «резко различна» лишь на первый взгляд. Однако то, что женщина рожает и вскармливает детей, не влияет на ее способности к тому или иному виду деятельности, как способность человека быть сапожником не зависит от того, лысый он или кудрявый.
«Значит, друг мой, не может быть, чтобы у устроителей государства было в обычае поручать какое-нибудь дело женщине только потому, что она женщина, или мужчине только потому, что он мужчина. Нет, одинаковые природные свойства встречаются у живых существ того и другого пола, и по своей природе как женщина, так и мужчина могут принимать участие во всех делах, однако женщина во всем немощнее мужчины»'. Последнее замечание о «немощи» женщин нигде не получает своего подтверждения. Напротив, он устами своих героев неоднократно утверждает, что мнение, будто во всякого рода занятиях мужчины в общем превосходят женщин, опровергается тем, что всегда найдутся женщины, которые «во многих отношениях лучше многих мужчин». Поэтому в «Законах», когда речь идет об обучении граждан наукам, искусствам и физическим упражнениям, Платон заявляет: «Все это мой закон предписал бы одинаково и для женщин, и для мужчин... Я утверждаю, что коль скоро это вообще возможно, то в высшей степени неразумно поступают теперь в наших местах, когда не приучаются к этому изо всех сил единодушно и одинаково как мужчи- ны, так и женщины. Чуть не всякое государство становится, таким образом, половинным, вместо того, чтобы быть вдвое большим, благодаря единству трудов и цели»'.Но самое удивительное может быть то, что и «по отношению к занятиям, связанным с государственным устройством, у женщин нет никаких особенностей» . Одна женщина кроткая, другая яростная — значит, среди женщин могут быть и воины. «И одна склонна к философии, другая ее ненавидит» . То есть в принципе, по Платону, женщина способна овладеть высшей идеей блага и быть членом элитарного сословия «философов-правителей» государства. Понятно, что подобные взгляды Платона вызывали бурный протест современников , а в последующие времена, как отмечают исследователи, идеи о равенстве женщин (наряду с предложениями об общности жен и детей) часто просто были «опущены» в европейских переводах платоновских текстов, дабы не смущать читателя и не ронять авторитет великого мыслителя .
Думается, можно с уверенностью сказать, что ни в одном сочинении классической философии последующих эпох позиция Платона не имела продолжения и развития, в то время как Аристотеля, напротив, можно назвать отцом традиции, прямо рассматривающей женщину как существо уже в силу биологических особенностей не в полной мере воплощающее природу человека, как лаконично в следующую эпоху это выразил Фома Аквинский, — «неудавшегося мужчину».
Конечно, и эпоха Средневековья в лице своих философских представителей в основном придерживалась концептуально того, что различие между полами продиктовано отношениями духа и плоти. А что касается критики последней, то, как известно, христианские философы еще радикальней античных. Женщина — главный искуситель мужской плоти. Не случайно, как учил апостол Павел, именно женщина повинна в грехопадении: «Ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление» . И потому жена должна «быть в безмолвии». Ведь «муж ...есть образ и слава Божия; а жена есть слава мужа. Ибо не муж от жены, но жена от мужа; и не муж создан для жены, но жена для мужа»'. Словом, «жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу...»
Но это лишь одна сторона дела, главное, что женщина сама, прежде всего, плоть. Чего стоит только факт того, что один из первых христианских соборов (V век) в качестве главного в своей «повестке дня» решал вопрос о том, имеет ли женщина душу, и вопрос этот оказался настолько спорным, что пришлось прибегнуть к голосованию, в котором большинством в один голос все же был получен положительный ответ . Перечислять все проклятья, которые раздавались в сочинениях (философских в том числе) в адрес женщин, — занятие малопродуктивное. Поэтому отметим лишь позицию по данному вопросу Фомы Аквинского, который и здесь оказался близок своему античному учителю. Так же, как и Аристотель, главным назначением женщины он считал ее способность к воспроизводству. И также эта способность оказывалась, с одной стороны, причиной ее человеческой неполноценности, а с другой, — служила единственным оправданием су-ществования. «Надо было создать женщину, чтобы, как сказано в писании, помочь мужчине. Конечно, не для того, чтобы помочь ему в трудах его, как некоторые утверждают, в этом случае мужчине лучше бы помог другой мужчина, а не женщина, но чтобы помочь ему воспроизводить себя» .
Эта традиция сведения женщины к детородной функции и открытого объявления ее на этом основании «специфическим» человеком проходит через все века — среди ее приверженников М. Монтень, Эразм Роттердамский, Г. Бокль, Л. Толстой, Г. Спесер и др., — временами отступая на второй план, временами вновь возвращаясь на авансцену философской мысли. И так вплоть до XX века. Собственно еще предшественники философии XX века в лице А. Шопенгауэра с его убеждением, что «назначение женщин исчерпывается назначением их служить распространению человеческого рода» и Ницше — «освободить женщину можно только, сделав ей ребенка» и «первое и последнее призвание женщины — рожать здоровых детей» — положили начало новой волне мизогинистских настроений в философии.
Однако наиболее развернутую концепцию, продолжающую традицию утверждения женской неполноценности, мы находим в теоретических положениях философии психоанализа. 3. Фрейд убежден, что анализ природы сознания не может быть абстрагирован от биологии человека: «анатомия — это судьба». И опять, как много веков назад, корень дефективности женщины отыскивается уже на уровне биологии, в строении ее тела, форме половых органов. Отсутствие пениса делает женщину в конечном итоге неполноценной в социальном и культурном отношении. Конечно, связь эта, по Фрейду, совсем не прямая. Она опосредована выбором модели поведения и тех детских комплексов, которые определяют этот выбор. Центральными здесь оказываются страх кастрации у мальчика и зависть к пенису у девочки. У девочки, правда, тоже присутствует комплекс кастрации после того, как она увидит форму гениталий противоположного пола, но он существует как сожаление, как постфактум, что и становится причиной возникновения ее фундаментального комплекса зависти к пенису. Эта зависть приводит ее в свою очередь к эдиповому комплексу, поскольку «желание, с которым девочка обращается к отцу, это ведь первоначально желание иметь пенис, в котором ей отказала мать и которого она ждет от отца». Фрейд показывает, что именно в отношении Эдипова комплекса к комплексу кастрации выявляется фундаментальное различие полов. Поскольку в психике мальчика Эдипов комплекс сталкивается с угрозой кастрации, и именно под влиянием этой угрозы ои с необходимостью должен преодолеть Эдипов комплекс, — это преодоление, говорит 3. Фрейд, «и становится самой мощной силой его дальнейшего развития» как культурного субъекта: «Эдипов комплекс мальчика, когда он желает свою мать, а отца хотел бы устранить как соперника, развивается, конечно, из фазы его фаллической сексуальности. Но угроза кастрации принуждает его отказаться от этой установки. Под влиянием опасности потерять пенис Эдипов комплекс оставляется, вытесняется и в наиболее нормальном случае разрушается до основания, а в качестве его наследника вступает в силу строгое сверх-Я».
Что касается противоположного пола, то, как пишет Фрейд, «у девочки происходит почти противоположное. Комплекс кастрации подготавливает Эдипов комплекс, вместо того, чтобы его разрушать, под влиянием зависти к пенису нарушается связь с матерью, и девочка попадает в эдипову ситуацию как в какую-то гавань. С устранением страха кастрации отпадает главный мотив, который заставляет мальчика преодолеть Эдипов комплекс. Девочка остается в нем неопределенно долго и лишь поздно, да и то ие полностью освобождается от него. В этих условиях должно пострадать образование сверх-Я, оно не сможет достичь той силы и независимости, которые и придают ему культурное значение». То есть у девочки, по Фрейду, совсем другая история, поскольку ее фундаментальное желание иметь пенис сублимируется в сфере не культурных достижений, а совсем иной: «...женская ситуация восстанавливается только тогда, когда желание иметь пенис заменяется желанием иметь ребенка; ребенок, таким образом, согласно эквивалентам древней символики, занимает место пениса». Так ребенок замещает пенис, женщина удовлетворена и потому ни к чему, кроме деторождения, по-настоящему не способна. Все, как видим, вернулось на круги своя. Правда, напомним, что, скажем так, субъективные взгляды Фрейда на проблему взаимоотношения полов и то, что объективно дала его теория для выработки принципиально новых подходов к этой проблеме философии конца века, — вещи несопоставимые ни по направленности, ни по масштабу влияния. К теории Фрейда мы еще не раз обратимся в последующих главах, где рассмотрим не столько идейный, сколько методологический вклад этой теории в разработку рассматриваемого вопроса.