1. Значение гуманистической традиции для гуманитарных наук а) ПРОБЛЕМА МЕТОДА
Логическое самоосознание гуманитарных наук, сопро&вождавшее в XIX веке их фактическое формирование, полностью находится во власти образца естественных наук. Это может показать уже само рассмотрение термина «гума&нитарная наука» (Geisteswissenschaft, букв, «наука о ду&хе»), хотя привычное нам значение он получает только во множественном числе.
То, что гуманитарные науки понимаются по аналогии с естественными, настолько оче&видно, что перед этим отступает призвук идеализма, зало&женный в понятии духа и науки о духе. Термин «гумани&тарные науки» получил распространение главным образом благодаря переводчику «Логики» Джона Стюарта Милля. В своем труде Милль последовательно пытается обрисовать возможности, которыми располагает приложение индук&тивной логики к области гуманитарных наук («moral sciences», букв, «наук о морали»). Переводчик в этом месте ставит «Geisteswissenschaften» 1 . Уже из самого хода рассуждений Милля следует, что здесь речь идет вовсе не о признании некоей особой логики гумани&тарных наук, а, напротив, автор стремится показать, что в основе всех познавательных наук лежит индуктивный метод, который предстает как единственно действенный и в этой области. Тем самым Милль остается в русле английской традиции, которая была наиболее вырази&тельно сформулирована Юмом во введении к его «Трак&тату» 2 .. В науках о морали тоже необходимо познавать сходства, регулярности, закономерности, делающие пред&сказуемыми отдельные явления и процессы. Однако и в области естественных наук эта цель не всегда равным образом достижима. Причина же коренится исключительно в том, что данные, на основании которых можно было бы познавать сходства, не всегда представлены в доста&точном количестве. Так, метеорология работает столь же методично, что и физика, но ее исходные данные лакунар- ны, а потому и предсказания ее неточны. То же самое справедливо и в отношении нравственных и социальных явлений. Применение индуктивного метода в этих областях свободно от всех метафизических допущений и сохраняет полную независимость от того, каким именно мыслится становление наблюдаемого явления. Здесь не примыс&ливают, например, причины определенных проявлений, но просто констатируют регулярность. Тем самым незави&симо от того, верят ли при этом, например, в свободу воли или нет, в области общественной жизни предска&зание в любом случае оказывается возможным. Извлечь из наличия закономерностей выводы относительно яв&лений — никоим образом не означает признать что-то вроде наличия взаимосвязи, регулярность которой допус&кает возможность предсказания. Осуществление свобод&ных решений — если таковые существуют — не прерывает закономерности процесса, а само по себе принадлежит к сфере обобщений и регулярностей, получаемых благо&даря индукции. Таков идеал «естествознания об обще&стве», который обретает здесь программный характер и которому мы обязаны исследовательскими успехами во многих областях; достаточно вспомнить о так называемой массовой психологии.Однако при этом выступает, собственно, та проблема, которую ставят перед мышлением гуманитарные науки: их суть не может быть верно понята, если измерять их по масштабу прогрессирующего познания закономер&ностей. Познание социально-исторического мира не может подняться до уровня науки путем примеиения индук&тивных методов естественных наук. Что бы ни означало здесь слово «наука» и как бы ни было распространено в исторической науке в целом применение более общих методов к тому или иному предмету исследования, исто&рическое познание тем не менее не имеет своей целью представить конкретное явление как случай, иллюстри&рующий общее правило. Единичное не служит простым подтверждением закономерности, которая в практических обстоятельствах позволяет делать предсказания. Напротив, идеалом здесь должно быть понимание самого явления в его однократной и исторической конкретности. При этом возможно воздействие сколь угодно большого объема общих знаний; цель же состоит не в их фиксации и расширении для более глубокого понимания общих законов развития людей, народов и государств, но, напротив, в понимании того, каковы этот человек, этот народ, это государство, каково было становление, другими словами — как смогло получиться, что они стали такими.
Что же это за познание, позволяющее понять нечто как таковое через понимание путей его становления? Что здесь называется наукой? И даже если признать, что идеал такого рода познания принципиально отличен по типу и установкам от принятого в естественных науках, все-таки остается соблазн обратиться в данном случае, по меньшей мере привативно, к такой харак&теристике, как «неточные науки».
Даже попытка (столь же значимая, сколь и справедливая) уравнять в правах гуманитарные и естественные науки, предпринятая Германом Гельмгольцем в его знаменитой речи 1862 года, как бы ни подчеркивал он превосходство гуманитарных наук в их общечеловеческом значении, сохранила негатив&ность их логической характеристики с точки зрения ме&тодического идеала естественных наук3. Гельмгольц различает два вида индукции: логическую и художест&венно-инстинктивную. Но это означает, что и тот и другой способ мышления он различает в их основе не логически, а психологически. Оба они пользуются индуктивными выводами, но процесс, предшествующий выводу в гумани&тарных науках,— это неосознаваемое умозаключение. Тем самым практика гуманитарной индукции связана с осо&быми психологическими условиями. Она требует своего рода чувства такта, и для нее необходимы- разнообразные духовные свойства, например богатая память и призна&ние авторитетов, в то время как самоосознанные умо&заключения ученых-естественников, напротив, основы&ваются полностью на включении собственного сознания. Даже если признать, что великий естествоиспытатель устоял перед соблазном сделать из своего собственного; способа работы общеобязательную норму, он тем не менее явно не располагает никакой другой логической возмож&ностью охарактеризовать результаты гуманитарных наук, как только с помощью привычного ему благодаря «Логике» Милля понятия индукции. То, что фактическим образцом; для наук XVIII века стала новая механика, достиг&шая триумфа в небесной механике Ньютона, было и для Гельмгольца все еще настолько само собой разумей? щимся, что он даже не задался вопросом, например;о том, какие философские предпосылки обеспечили ста&новление этой новой для XVII века науки. Сегодня мы знаем, какое значение для этого имела парижская школа оккамистов4. Для Гельмгольца методический идеал естественных наук не нуждается ни в поисках историче&ского предшествования, ни в теоретико-познавательных ограничениях, а поэтому и работу ученых-гуманитариев он логически не в силах понять по-иному.
Настоятельно требовала решения также насущная за&дача: поднять до логического самопознания такие достиг&шие полного расцвета исследования, как, к примеру, штудии «исторической школы».
Уже в 1843 году И. Г. Дройзен, автор и первооткрыватель истории элли&низма, писал: «Наверное, нет ни одной области науки, которая столь удалена, теоретически оправдана, ограни&чена и расчленена, как история». Уже Дройзен нуж&дается в Канте, увидевшем в категорическом императиве истории «живой источник, из которого струится истори&ческая жизнь человечества». Он ожидает, «что глубже постигнутое понятие истории станет той точкой грави&тации, где нынешние пустые колебания гуманитарных наук смогут обрести постоянство и возможности для даль&нейшего прогресса» 5 .Образец естественных наук, к которому здесь взывает Дройзен, понимается тем самым не содержательно, в смысле научно-теоретического уподобления, а, напротив, в том смысле, что гуманитарные науки должны найти обоснование в качестве столь же самостоятельной группы научных дисциплин. «История» Дройзена — это попытка решения данной проблемы.
Дильтей, у которого значительно сильнее проявляется влияние естественнонаучного метода и эмпиризма мил- левской логики, тем не менее твердо придерживается романтико-идеалисгических традиций в понимании гума- нитарности. Он также испытывает постоянное чувство превосходства по отношению к английской эмпирической школе, так как непосредственно наблюдает преимущества исторической школы сравнительно с любым естествен&нонаучным и естественноправовым мышлением. «Только из Германии может прийти действительно эмпирический метод, заступив на место предвзятого догматического эмпиризма. Милль догматичен по недостатку историче&ского образования»— такова заметка Дильтея на экземп&ляре «Логики» Милля 6. На деле вся напряженная, длившаяся десятилетиями работа, которую Дильтей затра&тил на то, чтобы обосновать гуманитарные науки, была постоянным столкновением с логическими требованиями, которые предъявляет к этим наукам знаменитая заклю&чительная глава Милля.
Тем не менее в глубине души Дильтей согласен с тем, что естественные науки — образец для гуманитарных, даже когда он пытается отстоять методическую само&стоятельность последних.
Это могут прояснить два сви&детельства, которые одновременно указывают нам путь к дальнейшим наблюдениям. В некрологе, посвященном Вильгельму Шереру, Дильтей подчеркивает, что дух естественных наук сопровождал Шерера в его трудах, и делает попытку объяснить, почему именно Шерер на&ходился под столь сильным влиянием английских эмпи&риков: «Он был современным человеком, и мир наших предков не был более родиной его духа и сердца; он был его историческим объектом» 1. Уже сам этот оборот показывает, что для Дильтея с научным познанием сопряжен разрыв жизненных связей, отход на определен&ную дистанцию от собственной истории, позволяющие превратить эти связи и эту историю в объекты. Можно сказать, что и Шерер и Дильтей применяют индуктивный и сравнительный метод с подлинным индивидуальным тактом и что такой такт возникает только на почве духов&ной культуры, сохраняющей живую связь с миром про&свещения и романтической веры в индивидуальность. Тем не менее в своей научной концепции оба они руковод&ствовались образцом естественных наук.Особенно наглядна здесь попытка Дильтея апелли&ровать к самостоятельности метода гуманитарных наук, обосновывая ее отношением их к своему объекту 8. По&добная апелляция звучит в конце концов достаточна по-аристотелевски и демонстрирует подлинный отказ от естественнонаучного образца. Однако Дильтей воз&водит эту самостоятельность гуманитарных методов все же к старому бэконовскому тезису «natura parendo vin- citur» («природу побеждают, подчиняясь») 9 , а это на&носит чувствительный удар классически-романтическому наследию, овладеть которым так стремился Дильтей Таким образом, даже Дильтей, которому историческое образование давало преимущества по отношению к сов&ременному неокантианству, в своих логических построе&ниях, в сущности, недалеко вышел за пределы скромной констатации, провозглашенной Гельмгольцем. Сколько бы Дильтей ни защищал теоретико-познавательную само* стоятельность гуманитарных наук, но то, что в соврё* менной науке называется методом, повсюду одинаково и лишь проявляется в области естественных наук с наибольшей последовательностью.- Не существует никакого собственного метода гуманитарных наук, но, пожалуй, можно вслед за Гельмгольцем спросить, в каком объеме здесь употребляется понятие метода и не влияют ли на стиль работы в гуманитарных науках некоторые связан&ные с ними условия в большей степени, нежели ин&дуктивная логика.
Гельмгольц верно подметил это, когда он, желая реабилитировать гуманитарные науки, гово&рил о памяти, авторитете и психологическом такте, которые в этой области знания выдвигаются на место осознан&ного умозаключения. На чем основывается такой такт? Как он возникает? Содержится ли научность гуманитар&ных наук скорее в нем, нежели в их методике?Поскольку мотивация подобных вопросов создается гуманитарными науками, что препятствует внедрению современности в научные понятия, они были и остаются проблемой собственно философской. Ответ, который дали на эти вопросы Гельмгольц и его век, не может нас удовлетворить; они следовали за Кантом, ориентируя по&нятия науки и познания на образец естественных наук и занимаясь поисками отличительных особенностей гума&нитарных наук в художественных моментах (художест&венное чутье, художественная индукция). При этом картина труда ученого в естественнонаучных областях, даваемая Гельмгольцем, получается довольно односто&ронней, когда он умалчивает о «быстрых молниях ду&ха» (то есть о том, что называют озарением) и пред&почитает находить здесь лишь «железный труд само&осознаваемого умозаключения». Он опирается на сви&детельство Дж. С. Милля, согласно которому «индуктив&ные науки в новейшее время больше сделали для прогрес&са логического метода, чем все профессиональные фило&софы» 10. Эти науки он признает образцом научного метода.
Однако .Гельмгольцу известно, что историческое ис&следование предопределяется совершенно иным типом познания, нежели то, которое служит изучению законов природы. Он пытается поэтому утверждать, что индук&тивный метод применительно к историческому познанию находится в иных условиях, нежели при исследовании природы. В этой связи он обращается к различению природы и свободы, лежащему в основе кантианской философии. Историческое познание, по его мнению, именно потому столь своеобразно, что в его сфере — не законы природы, а добровольное подчинение практиче- ским законам, то есть заповедям. Мир человеческой свободы незнаком поэтому с отсутствием исключений, утвержденным для законов природы.
Этот ход мыслей тем не менее малоубедителен. Он не соответствует ни намерениям Канта, в соответствии с которыми индуктивное исследование мира человече&ской свободы должно основываться на его различении природы и свободы, ни собственным идеям индуктивной логики. Милль был более последователен, методично вы&нося за скобки проблему свободы. Но вдобавок непосле&довательность, с которой Гельмгольц опирается на Канта ради оправдания гуманитарных наук, приносит и ложные плоды, так как, согласно Гельмгольцу, эмпиризм этих наук следует расценивать так же, как эмпиризм прогнозов погоды, а именно как отказ от активной по&зиции и попытку положиться на случай.
Но на самом деле гуманитарные науки далеки от того, чтобы чувствовать свою неполноценность отно&сительно естественных. В духовных последователях не&мецкой классической философии, напротив, развивалось гордое самоощущение того, что они являются истинными защитниками гуманизма. Эпоха немецкого классицизма не только принесла обновление литературы и эстети&ческой критики, которые смогли преодолеть отжившие идеалы барокко и рационализм Просвещения, но и при&дала совершенно новое содержание понятию гуманности, этому идеалу просвещенного разума. Прежде всего Гердер превзошел перфекционизм Просвещения благодаря новому идеалу «образования человека» и тем самым подгото&вил почву, на которой в XIX веке смогли развиться исторические науки. Понятие образования (Bildung), в то время завладевшее умами, было, вероятно, вели&чайшей мыслью XVIII века, и именно оно обозначило стихию, в которой существовали гуманитарные науки XIX века, даже если они не знали еще ее гносеологи&ческого обоснования.