II. Восток и философия

Является ли частью философии эта обширная область мыслительной деятельности, которой следовало бы отвести отдельный том? Можно ли сопоставить ее с тем, что на Западе носит имя «философия»? Истина не понимается в ней ни как горизонт бесконечной серии поисков, ни как завоевание бытия, ни как интеллектуальное овладение им.

Разумеется, здесь следует отдать должное нашему неведе-нию: западное мышление мы считаем дерзким, непохожим на мышление Индии или Китая, оно вызывает у нас впечат-ление чего-то такого, что бесконечно перетряхивается, перетолковывается, что не хранит верность, что непроизвольно меняется и не в силах управлять собой. Однако точно такое же впечатление существует и у исследователей Востока. Г-н Масон-Урсель писал об Индии: «Мы имеем здесь дело с лишенным какого бы то ни было единства огромным миром, где ничто не возникает заново, где то, что признано «преодоленным», не отменяется; всюду беспорядочное скопление человеческих групп, переплетение разноцветных религий, кишение всевозможных учений». Один современный китайский автор говорит: «В некоторых философских работах, например, у Мэн-цзы* или Сюнь-цзы*, можно найти систематическое обоснование, аргументирование идей.

Разумеется, на протяжении двадцати столетий в западной философии существуют христианские темы. И, вероятно, справедливо считают , что в любой цивилизации должны существовать движение и история, которые угадываются за косностью и загниванием. Однако довольно трудно сравнивать роль христианства на Западе и конфуцианства* на Востоке. Христианство, упорно отстаивающее себя, — не философия; оно — повествование и размышление об опыте, о совокупности загадочных событий, которые апеллировали к нескольким философским разработкам и на деле не переставали вдохновлять различные философии, даже если за одной из них признавали приоритетное значение. Христианские темы яв-ляются ферментами, а не реликвиями.

Если все это так, то каким образом в этой онтологии и в этом раздробленном времени можно разглядеть общее со- стоя-ние, становление, историю? Как определить вклад каждого философа, если все они вращаются вокруг одного и того же всеми забытого мира, который они не стремятся помыслить, а хотят одного — возродить? Отношение китайского философа к миру — это ослепление, а быть ослепленным наполовину невозможно. Либо мы приобщаемся к миру — через знакомство с историей, обычаями, цивилизацией — и тогда китайская философия превращается в не имеющую внутренней истины суперструктуру этой чудо-истории, или же надо отказаться от понимания.

Эти сегодня банальные замечания не затрагивают существа дела. Они приходят к нам от Гегеля. Это ему принадлежат слова о «преодолении» Востока путем его «понимания»;

этс^он противопоставил Востоку западную идею истины, идею понятия как тотального овладения миром во всем его разнообразии и определил Восток как провал одного и того же начинания. Стоило бы напомнить термины, означающие осуждение, прежде чем мы решимся пользоваться ими.

Мышление Востока, согласно Гегелю, это философия в том смысле, в каком дух учится, каким образом высвободиться из плена видимости и тщеты. Но, как и многие другие причуды человеческого мира, например, Пирамиды, оно является лишь философией в себе, это значит, что философ прочитывает в ней зарождение духа, которого в ней нет по причине его чистоты и сознательности. Ведь дух еще не есть дух, пока он отделен от всего видимого, витает над ним: это абстрактное мышление имеет в качестве своей противоположности избыток не обладающей властью видимости. Стало быть, с одной стороны, мы имеем интуицию, «которая ничего не видит», мышление, «которое ни о чем не мыслит», бестелесное Существо, вечную, невозмутимую обширную субстанцию, ни с чем не сравнимую собранность, мистическое имя Бога (постоянное бормотание слова «ом»), иными словами бессознательное и пустоту. С другой стороны — массу абсурдных деталей, нелепых церемоний, бесконечных инвентаризаций, несоразмерных друг с другом исчислений, изощренное воздействие на тело, дыхание и чувства, от которых ждут неизвестно чего, угадывания чужих мыслей, силы слона, бесстрашия льва, скорости ветра. У факиров — как у греческих киников или у нищих монахов-христиан — нахо-дят «глубинную отчужденность от всего внешнего», отчуж-денность провоцирующую, всевидящую, выразительную.

У Китая есть своя история; в ней варварство отличается от культуры и совершается свободное шествие от первого ко второй, но его «культура укрывается внутри собственного принципа» и не выходит за собственные пределы. Она иначе, нежели культура Индии, поддерживает непосредственное и парализующее отношение внешнего и внутреннего, универ-сального и практической мудрости, и нам кажется, что она ищет тайну мира в черепашьем панцире, практикуя формальное прУво, неподвластное критике от имени нравственности. «Европейцу никогда не придет на ум помещать чувственные вещи в непосредственной близи от абстракции» . Восточное мышление без пользы скользит от абстракции к чувственным вещам, не испытывая ни становления, ни возмужания.

Не будем утверждать, продолжает Гегель, что восточное мышление есть религия; оно в нашем представлении так же чуждо религии, как и философия, и по тем же самым основаниям. Религия Запада предполагает «принципы свободы и индивидуальности»; она опытным путем перешла от «рефлектирующей субъективности», от духа к деятельности в мире. Запад усвоил, что для духа замыкаться в себе и выходить за свои пределы, создавать себя и отрицать себя — это одно и то же. Восточное мышление и не подозревает о существовании отрицания, обладающего силой реализации, ему чужды наши категории, как и понятия: теизм, атеизм, религия, философия. Брахма*, Вишну*, Шива* не суть ни индивиды, ни шифры, или символы, фундаментальных человеческих ситуаций, и то, что Индия о них рассказывает, не имеет ничего общего с неисчерпаемыми значениями іречес- ких мифов или христианских притч. Это почти что сущности или философемы, и китайцы обольщаются тем, что их циви-лизация менее всего религиозна, что она самая философич-ная цивилизация. На деле же она столько же религиозна, сколько философична по той причине, что ей чуждо поня-тие о духе, действующем в непосредственном контакте с миром.

Эту гегелевскую точку зрения мы встречаем повсюду. Когда определяют Запад, ссылаясь на существование науки или практику капитализма, то опираются именно на Гегеля, поскольку капитализм и наука могут определять цивилизацию, лишь если их понимать в качестве «подвижничества в Аире», или «деятельности негации», и упрек, адресуемый Востоку, делается без учета этого обстоятельства.

Итак, проблема предстала со всей ясностью: Гегель и его последователи признавали за восточным мышлением фило-софские свойства, если только оно трактовалось как при-ближение к понятийному мышлению. Наша тяга к знанию столь велика, что мы стремимся иной, альтернативный на-шему тип мышления подчинить ему как приближение к по-нятийному мышлению или представить в качестве иррацио-нального. Остается узнать, вправе ли мы, как считает Гегель, претендовать на это абсолютное знание, на это конкретное универсальное, путь которому перекрыл Восток. Если мы на деле не обладаем им, то необходимо пересмотреть все наши оценки, касающиеся других культур.

В конце своей карьеры, когда Гуссерль характеризовал кризис западного мышления, он отмечал, что «Китай... Индия... являют собой образцы эмпирические или антропологические» . Кажется, что он идет гегелевским путем. Но если он признаёт за западной философией некое преимущество, то не потому, что она со всей очевидностью обладает неким правом и принципами, лежащими в основании всякой возможной культуры, — делает он это, ссылаясь на факты и намечая задачи. Гуссерль признал, что любое мышление является составной частью исторического целого, или «жизненного мира»; в принципе, любое мышление является «антропологическим экземпляром» и не обладает особыми правами. Он отмечает также, что так называемые первобытные культуры играют важную роль в изучении «жизненного мира», выступая в качестве вариантов этого мира, без которых мы увязли бы в своих предрассудках и не смогли бы понять смысла нашей собственной жизни. Но действительно фактом остается то, что Запад выдвинул идею истины, которая требует и даже обязывает изучать другие культуры и, стало бьгть, видеть в них моменты общей истины. В самом деле, свершилось некое чудесное обращение исторической формации вокруг своей оси, благодаря чему западное мышление обрело свою особенность и свою «локальность». Это предположение, это предвидение еще ждет своего осуществления. Если западное мышление таково, как оно о себе заявляет, то не-обходимо, чтобы оно доказывало это, осваивая все «жизнен-ные миры», чтобы оно, будучи «антропологическим экзем-пляром», вместе с тем на деле выявляло свое уникальное значение. Здесь возрождается мысль о философии как «строгой науке», или абсолютном знании, но отныне она сопровождается вопрошанием. Гуссерль говорил в свдих работах, опубликованных посмертно: «Мечта о философии как строгой науке отступила назад» . Философ в нашем сознании не может более ни кичиться тем, что обладает абсолютно радикальным мышлением, ни присваивать себе способность на интеллектуальное обладание миром и на концептуальную строгость. Контроль за всем на свете и за самим собой остается его задачей, но ему никогда не решить ее, поскольку отныне необходимо решать эту задачу с учетом того, что существует мир феноменов, где никакой формальный априорный принцип не обеспечивает господство заранее.

Гуссерль прекрасно понял это: наша философская проблема состоит в том, чтобы раскрыть понятие, не разрушая его.

В западном мышлении существует нечто уникальное; при том что оно тяготеет к пониманию, строгость понятий остается образцовой, даже если им не суждено исчерпать все то, что существует. Культура оценивает себя с точки зрения собственной ясности, сознания о самой себе и о других культурах. В этом отношении Запад (в широком смысле слова) остается неким ориентиром: ведь именно он изобрел теоретические и практические средства к осознанию, открыв тем самым путь к истине.

Но об этом самообладании и владении истиной, которые один Запад определил в качестве проблемы, грезят и другие культуры, да и на самом Западе они не стали свершившимся фактом. Все то, что мы усвоили, изучая исторические отношения между Грецией и Востоком, и все то, что мы нашли «западного» в восточном мышлении (софистика, скептицизм, элементы диалектики и логики), запрещает нам Проводить географическую границу между философией й нефилософией. Чистая, или абсолютная, философия, от ймени которой Гегель игнорировал Восток, заставляет отказаться и от значительной части западного наследия. Может быть, если судить строго, критерий здесь вырабатывался как раз благо-даря Гегелю.

И поскольку, как говорил Гуссерль, Западу надлежит доказывать свое значение «исторической энтелехии» с помощью новых созиданий, поскольку он сам является историческим продуктом, отвечающим обременительной задаче познать другие исторические творения, его предназначение заключается в том, чтобы переосмысливать свои идеи истины и понятия, как и все другие образования: науку, капитализм, и, если хотите, эдипов комплекс, — которые прямо или косвенно связаны с его философией. Речь идет не о том, чтобы разрушить их, а о том, чтобы поставить их лицом к лицу с кризисом, какой они переживают, и отыскать источник, из которого они проистекают и которому они обязаны своим долгим преуспеванием. Если иметь это в виду, то цивилизации, оснащенные иным образом, с непохожими на наши экономикой и философией, становятся для нас объектом пристального внимания. Речь идет не о том, чтобы попытаться отыскать истину или призвание там, куда не может проникнуть ни наука, ни философское сознание, или внедрить туда, руководствуясь нашим примером, элементы мифологии; необходимо перед лицом этих способов человеческого существования, столь далеких от нашего, постичь смысл теоретических и практических проблем, которым противостоят наши общественные институты, раскрыть сферу существования, в которой они зародились и долгая и успешная история которых заставила нас забыть о них. «Наивность» Востока содержит в себе нечто такое, что мы должны научиться понимать, поскольку наши зрелые идеи грешат определенной узостью. Между Востоком и Западом, как между ребенком и взрослым человеком, существует отношение, нисколько не похожее на отношение незнания к знанию, или «не-философии» к философии; отношение это гораздо более тонкое, оно при-знает за Востоком все его предвосхищения и все его «недо-работки». Единство человеческого духа достигается не через простое присоединение или подчинение «не-философии» подлинной философии. Оно уже существует в скрытых отношениях одной культуры со всеми другими, в отклике одной культуры другой.

Говоря о проблеме философской универсальности, можно было бы сослаться на то, что рассказывают путешественники, столкнувшиеся лицом к лицу с иными цивилизациями. Фотографии Китая дают нам представление о непостижимой для нас вселенной, если речь идет о выразительности, т.е. если они накладываются на наши ощущения, на наши мысли о Китае. Напротив, если фотография стремится запечатлеть китайцев в их совместном бытии, то — и это парадоксально — они оживают для нас и становятся понятными. Учения, которые кажутся невосприимчивыми к понятию, если нам удается постичь их в историческом и человеческом аспектах, предстают в качестве вариантов отношений человека к бытию, которые проливают свет и на наши отношения, и выступают в качестве скрытой универсальности. Философии Индии и Китая стремились скорее не возвышаться над существованием, а быть эхом, или резонатором, нашего отношения к бытию. Западная философия может поучиться у восточной тому, как заключать союз с бытием, как отыскивать изначальный выбор, приведший к ее рождению, как определять возможности, которые мы сами закрыли, превратившись в «людей Запада», и как, может быть, вернуть их к жизни.

Вот почему, вероятно, мы вынуждены были воспринимать Восток в качестве музея, где собраны философские зна-менитости, и не умея определить его роли, для чего следовало бы прибегнуть к детальному изучению, мы предпочли обобщениям некоторые отдельные примеры, не обладающие достаточной определенностью, в которых читатель смог разглядеть лишь скрытую, тайную тягу Востока к философии.