|3) Учение о свободной и привходящей красоте
Различие между красотой в природе и красотой в ис&кусстве так, как он сам его позднее излагает (§ 48), здесь не имеет значения, но когда он среди примеров свобод&ной красоты называет, кроме цветов, еще и орнамен&тальные обои и музыку («без темы» или даже «без тек&ста»), то здесь косвенным образом описывается все, что представляет «объект, подводимый под определенное поня&тие», и тем самым должно быть причислено к обуслов&ленной, несвободной красоте: весь мир поэзии, изобрази&тельное искусство и архитектура, а также все предметы природы, которые мы не рассматриваем только с точки зрения их красоты, как декоративные растения. Во всех этих случаях суждение вкуса утрачивает чистоту и ста&новится ограниченным.
Признание искусства с точки зре&ния основ эстетики «чистого суждения вкуса» представ&ляется невозможным, так как в таком случае масштаб вкуса свелся бы к простому предварительному условию.Введение понятия гения в дальнейших разделах «Критики способности суждения» можно понять в этом смысле, но это означало бы досадный сдвиг, так как в дальнейшем об этом ничего не говорится. Здесь (§ 16), как представ&ляется, точка зрения вкуса настолько мало выступает предварительным условием, что скорее она предназначает&ся для того, чтобы исчерпать сущность эстетической спо&собности суждения и оценить ее по отношению к ограни&чению «интеллектуальных» масштабов. И даже если Кант видит, что один и тот же предмет может быть оценен с обеих точек зрения — и свободной, и привходящей красо&ты,— все же представляется, что идеальным ценителем вкуса будет тот, кто судит «по тому, что предстает его чувствам», а не «по тому, что у него в мыслях». А подлин&ная красота — это красота цветов и орнаментов, которые в нашем подчиняющемся целесообразности мире изначаль&но и сами по себе представляют красоту и поэтому не нуждаются в сознательном абстрагировании от понятия или цели.
Между тем, если вглядеться поточнее, то такая концеп&ция не согласуется ни со словами Канта, ни с предметом, который он видит. Мнимый сдвиг точки зрения Канта от вкуса к гению не таков; нужно познакомиться с тайнами подготовки позднейшего процесса уже у его истоков. Несомненно ведь, что те ограничения, которые запрещают для человека татуировку, а для церкви — определенный орнамент, не оспариваются, а требуются Кантом, что он, следовательно, расценивает как выгоду с моральной точ&ки зрения ущерб, наносимый тем самым эстетическому удовольствию. Примеры свободной красоты призваны, совершенно очевидно, не представлять собственно красо&ту, а лишь утверждать, что приятное само но себе не является критерием совершенства вещи. И когда Кант в конце параграфа пытается уладить, как он считает, боль&шинство споров о красоте тех, кто судит по вкусу путем различения этих двух видов красоты, или скорее двух типов отношения к прекрасному, то ведь возможность ула&дить спор о вкусе — это лишь проявление следственной связи, в основе которой заложено взаимодействие двух способов рассмотрения, причем самым распространенным случаем здесь будет единство обоих этих способов.
Такое единство всегда появляется там, где «взгляд в сторону понятия» не снимает свободы воображения.
Кант мог, не противореча сам себе, определить в качестве оправданного условия и эстетическое удовольствие, что совместимо с определением по целесообразности. И в той же мере, в какой предстает искусственной изоляция для- себя-сущей свободной красоты (как представляется, «вкус» по большей части обнаруживается там, где выби&рают не только правильное, но и наиболее правильное для некоторого правильного применения), за точку зрения упомянутого чистого суждения вкуса можно и должно выходить, причем до таких пределов, где допустимо утвер&ждать: конечно, речь идет о красоте не там, где опре&деленное рациональное понятие схематически выступает перенесенным в область чувств силой воображения, а лишь там, где сила воображения свободно объединяется с ра&зумом, что означает, что она становится плодотворной. Но такие плодотворные образы, проецируемые силой вооб&ражения, богаче представлены не там, где она просто свободна, как, например, в изгибах арабесок, а там, где она разворачивается в пространстве, в котором стремле&ние разума к единству не стесняет ее, а проявляется как стимул для ее игры.