Ь) ПРИСОЕДИНЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ К РОМАНТИЧЕСКОЙ ГЕРМЕНЕВТИКЕ а) Затруднения с идеалом универсальной истории
Отныне историческое миросозерцание, преследующее великую цель понимания универсальной истории, опира&лось на романтическую теорию индивидуальности и соответствующую ей герменевтику. Данное положение можно выразить также и посредством отрицания: пред&шествование исторического отношения к жизни, каковым для современности является традиция, теперь уже не учитывалось в методологической рефлексии. Напротив, задача виделась в том, чтобы «перенести» прошлое в современность путем исследования традиции. Основная схема, соответствующая разрабатываемой исторической школой методике универсальной истории, действительно есть не что иное, как схема целого и части. Она верна относительно любого текста. Составляет разницу — пы&таться понять текст как литературное явление с точки зрения его замысла и композиции или пытаться исполь&зовать его как документ для познания более широкой исторической взаимосвязи, о которой текст дает поддаю&щиеся критической проверке сведения. Несмотря ни на что, оба — филологический и исторический интересы — вза&имно подчинены друг другу. Историческая интерпретация может служить средством для понимания текстовой взаимосвязи, хотя при другом развитии интереса она видит в нем простой источник, включенный в целое исторической традиции.
Четкое методологическое осознание этого мы не нахо&дим ни у Ранке, ни у проницательного методолога Дрой- зена, но лишь у Дильтея, который сознательно обращается к романтической герменевтике и расширяет ее до исто&рического метода, даже до теории познания наук о духе.
Дильтеевский логический анализ понятия взаимосвязи в истории — это по существу перенесение герменевтическо&го принципа, согласно которому только из целостности текста можно понять части и лишь из частей — целое, на мир истории. Не только источники предстают перед нами как тексты, но и сама историческая действитель&ность есть подлежащий пониманию текст. Совершая этот перенос герменевтики на историческую науку, Диль&тей, однако, выступает лишь как интерпретатор истори&ческой школы. Он формулирует то, о чем, по сути, думали сами Ранке и Дройзен.Таким образом, романтическая герменевтика и ее под&основа: пантеистическая метафизика индивидуально&сти — определили теоретическое осмысление исторической науки XIX века, что имело роковое значение для судьбы наук о духе и мировоззрения исторической школы. Мы еще увидим, что гегелевская философия мировой истории, против которой восстала историческая школа, несравнен&но глубже определила значение истории для бытия духа и познания истины, чем великие историки, которые не хотели признать свою зависимость от Гегеля. Шлейерма- херовское понятие индивидуальности, которое так удачно сообразовывалось с задачами теологии, эстетики и филоло&гии, было не только критически направлено против ап&риорных конструкций философии истории, но одновремен&но обеспечивало историческим наукам методологическую ориентацию, которая побуждала их не в меньшей мере, чем естественные науки, к исследованию, то есть к прогрессирующему опыту как единственной основе. Отпор философии мировой истории привел исторические науки в русло филологии. Они гордились тем, что мыслили взаимосвязь мировой истории не телеологически, не в стиле предромантического и послеромантического просве&щения, не прибегая к понятию конечного состояния, которое было бы чем-то вроде конца истории, судного дня мировой истории. Напротив, для них нет конца исто&рии, нет ничего вне истории. Понимание совокупного хода универсальной истории поэтому может быть достиг&нуто только исходя из самой исторической традиции.
Но именно в том и состоит притязание филологической герменевтики, что смысл текста может быть понят исходя из самого текста.
Основой исторической науки, стало быть, является герменевтика.Идеал универсальной истории, правда, должен обрести для исторического миросозерцания особую проблематич&ность, поскольку книга истории для каждой современно&сти есть обрывающийся в темноте фрагмент. В универ&сальной взаимосвязи истории отсутствует та завершен&ность, которой для филолога обладает текст, а для исто&рика, скажем, история жизни. Однако и история прошлой, сошедшей с арены мировой истории нации, и даже исто&рия эпохи, которая закончилась и лежит позади нас, кажутся готовым смысловым целым, в себе самом понят&ным текстом.
Мы увидели, что и Дильтей мыслил, отправляясь от таких относительных единств, то есть строил свой метод полностью на основе романтической герменевтики. То, что есть для понимания там и здесь, что там и здесь находится в одинаковой отъединенности от понимающе&го,—это всегда чуждая индивидуальность, о которой на&до судить в соответствии с присущими ей понятиями, ценностными критериями и т. д. и которая тем не менее может быть понята, потому что я и ты — «моменты» одной и той же жизни.
В этих рамках сохраняет надежность герменевтическая основа. Но такая отъединенность предмета от своего интерпретатора, а также содержательная завершенность смыслового целого не могут составить надежную основу для подлинной задачи историка, универсальной истории. Ибо история есть не только в конце — мы сами в ней находимся в качестве понимающих, как обусловленное и конечное звено постоянно наращиваемой цепи. Эта затруднительная ситуация с проблемой универсальной истории дает достаточный повод для сомнений в том, что герменевтика действительно может быть основой истори&ческой науки. Универсальная история все-таки не побоч&ная или рудиментарная проблема исторического познания, а его подлинная сердцевина. И историческая школа знала, что, ио сути, не может быть никакой другой исто&рии, кроме универсальной истории, так как только исходя из целого определима часть в ее частичном значении.
Каким образом может помочь себе исследователь-эмпирик, которому никогда не дано целое, не отчуждая свое право философу и его априористическому произволу?Разберемся сначала с тем, как пытается справиться с проблемой универсальной истории историческая школа. Для этого нам нужен более обширный экскурс в направ&лении теоретического комплекса исторической школы; мы же прослеживаем только проблему универсальной истории и потому ограничиваемся рассмотрением взглядов Ранке и Дройзена.
Вспомним, как историческая школа отграничилась от Гегеля. Отказ от априорного конструирования мировой истории есть как бы ее свидетельство о рождении. Новиз&на притязания исторической школы — в убеждении, что не спекулятивная философия, а только историческое исследо&вание может повести к универсально-историческому воз&зрению.
Решающей предпосылкой этого поворота явилась кри&тика Гердером философско-исторической схемы Просве&щения. Острейшим оружием в его нападках на рациона&листическую гордыню Просвещения была образцовость классической древности, которую с особой силой отстаивал Винкельман. «История искусства древности», несомнен&но, представляла собой нечто большее, нежели историчес&кое изложение. Это была критика современности и прог&рамма. Но в силу двусмысленности, тяготеющей над любой критикой современности, лозунг образцовости гре&ческого искусства, который должен был создать для собст&венной современности новый идеал, означал тем не ме&нее подлинный шаг вперед к историческому познанию. Прошлое, предъявляемое современности в качестве образ&ца, обнаруживает свою неповторимую однократность имен&но благодаря тому, что изучаются и познаются причины его конкретного бытия.
Гердеру нужно было только немножко выйти из за&ложенных Винкельманом оснований и распознать во вся&ком прошлом диалектическое соотношение между образ&цовостью и неповторимостью, чтобы противопоставить телеологическому взгляду Просвещения на историю уни&версальное историческое миросозерцание. Мыслить ис&торически — значит теперь признавать за каждой эпохой ее собственное право на существование, даже ее собст&венное совершенство.
Этот принципиальный шаг и сделал Гердер. Конечно, историческое миросозерцание не могло получить полного развития, пока вследствие классици- стских предрассудков классической древности отводилось место особого образца. Ибо не только телеология в стиле просветительской веры в разум, по и телеология наоборот, защищающая совершенство прошлого, или начала истории, все еще признает потусторонний масштаб истории.