Экскурс I к с. 81 (прим. 64, с. 649)  

Таким образом, от того, кто владеет искусством письма и самовыражения, требуется соблюдение правильного сти&ля. Понятие стиля появляется, как нам кажется, сначала во французкой юриспруденции и там подразумевается maniere de proceder (способ вести процесс), то есть такое судебное производство, которое удовлетворяет определен&ным юридическим требованиям. В XVI веке это понятие начинает также применяться и вообще по отношению к языковому способу изложения Очевидно, в основе такого употребления слова лежит представление, что для изображения по всем правилам искусства существуют определенные предварительные требования,— в частно&сти, требование унификации,— которые не зависят от данного содержания изображаемого. В примерах, собран- ных Панофским 2 и В. Гофманом 3 для обозначения этого нормативного понятия, в котором требование жанра при&нимают за идеал стиля, приведены наряду со словом «стиль» также слова «шапіега» (манера) и «gusto» (вкус) .

Вместе с тем данное слово с самого начала употребляет&ся и в индивидуальном смысле.

Классицистский идеал узнать легко. Но гётевскому словоупотреблению свойственно разъяснять содержание, которым обладает понятие стиля. Под стилем подразу&мевается ни в коем случае не чисто индивидуальное выражение, а всегда нечто прочное, объективное, связы&вающее индивидуальную форму выражения. Таким образом разъясняется и то применение, которое нашло данное понятие как историческая категория. Ведь по отношению к историческому ретроспективному взгляду таким связывающим выступает, конечно, и современный вкус, и в какой-то степени применение понятия стиля к истории искусства является естественной последователь&ностью исторического сознания.

Но этим отнюдь не решается, заслуживает ли понятие стиля столь исключительного значения, которое оно приобрело внутри истории искусства вообще,— как не решается и то, применимо ли оно, кроме истории искус&ства, и к другим историческим явлениям, например к политической деятельности.

Что касается прежде всего первого вопроса, то исто&рическое понятие стиля кажется оправданным там, где единственной эстетической мерой является привязанность к господствующему вкусу. Он имеет значение в первую очередь для всего декоративного, единственное назначе&ние которого — быть не собой, а чем-то, что нужно вклю&чить в жизненные взаимосвязи. Декоративное, как ка&чество привходящего характера., явно относится к тому, что имеет назначение другого рода — прикладное.

И наоборот, правомерно спросить, оправдано ли распро&странение историко-стилевой точки зрения на так назы&ваемые «свободные произведения искусства». Теперь мы осознали, что и так называемое «свободное произведе&ние искусства» занимает свое изначальное место в жизнен&ных взаимосвязях. Кто хочет это понять, тот не должен стремиться к сохранению желаемых ценностей пережи&вания, а обязан выработать правильную точку зрения по отношению к ним, то есть прежде всего исторически правильную точку зрения.

Таким образом, и здесь заявляют о себе требования стиля, которые не могут быть нарушены. Но последнее не означает, что произведение искусства не обладает ни&каким другим значением, кроме историко-стилевого. Г. Зедльмайр совершенно прав в своей критике истори&ческого стиля (см.: Kunst und Wahrheit. Zur Theorie und Methode der Kunstgeschichte, rde Bd. 71). Классифи&кационный интерес, который удовлетворяется историей стиля, не относится к собственно художественному. Но все же понятие стиля сохраняет свое значение и для искусствоведения.

В тех видах искусства, которые требуют воспроизве&дения (музыка, театр, танцы и т.п.), это совершенно очевидно. Воспроизведение должно быть верным по стилю. Следует знать, что требуется в соответствии со стилем времени и индивидуальным стилем. Это знание, конечно, не составляет всего. «Исторически верное» воспроизведе&ние не было бы настоящим художественным воспроизве&дением, то есть в нем произведение представлялось бы не как произведение искусства, а было бы скорее, насколько такое вообще возможно, дидактическим продуктом или го&лым материалом исторического исследования, каким мог&ла быть какая-нибудь граммофонная запись, корректируе&мая самим мастером. Даже и самое живое обновление произведения путем обновления историко-стилевой сто&роны вещей подвергается известным ограничениям, ко&торым невозможно противодействовать. Стиль фактически относится к «фундаменту» искусства, к условиям, соот&ветствующим положению вещей, и это обнаруживается в воспроизведении, имея явное значение для нашего вос&приятия всех видов искусства (репродукция же есть не что иное, как определенный род опосредования, служащего такому восприятию). Понятие стиля (схожее с понятием вкуса, которому он родствен,— ср. понятие «чувство сти&ля» ) хотя и не является достаточным — как в области декоративного — для точки зрения в практике искусства и его научного познания, но оно необходимо как предпо&сылка там, где нужно понять искусство.

Теперь позволим себе перенести данное понятие в область политической истории. Образ действий тоже может иметь стиль, и даже на ходе судеб стиль может сказаться. Прежде всего он подразумевается как нормативный. Если мы говорим о поступках, что они великие или настоящие по стилю (характеру), то тем самым поступки оцениваются эстетически (см.: Гегель Г.

Но теперь возникает вопрос, можно ли употреблять понятие стиля как историческую категорию. Перенесение понятия стиля из истории искусства на всеобщую историю предполагает, что исторические события подразумеваются не в истинном их значении, а в их принадлежности к единому целому форм выражения, которыми отличается определенное время. Однако историческое значение собы&тия не нужно согласовывать с познавательной ценностью, которую оно имеет как явление выражения, и было бы заблуждением считать, что его понимают как явление вы&ражения. Если действительно хотят распространить понятие стиля на всеобщую историю, как это обсуждалось прежде всего Эрихом Ротхаккером, чтобы получить та&ким образом историческое познание, то мы были бы вынуждены предположить, что сама история послушна некоему внутреннему логосу. Это может иметь значение для отдельных линий развития, которые преследуются, но такая «прикладная» история является не действитель&ной историей, а типичной идеальной конструкцией, обла&дающей лишь дескриптивным правом, как показал Макс Вебер в «Критике органологии». Способ рассмотрения яв&лений с помощью исторического стиля, как и такое искус&ствоведческое рассмотрение, когда осмысливается только исторический стиль, одинаково мало имеет право стать такой решающей определенностью, в которой что-то проис&ходило, а не раскручивался бы лишь умопостигаемый ход событий. Это та граница истории духа, на которую мы здесь наталкиваемся.