XL.

Тот, кто, находясь в Мекке, стал бы издеваться над прахом Магомета, разрушать его алтари и смущать целую мечеть, без сомнения был бы посажен на кол, но едва ли был бы канонизирован.

XLI. Время откровений, чудес и чрезвычайных миссий миновало. Христианство не нуждается более в этих подпорках. Если бы кто-нибудь вздумал разыгрывать среди нас роль Ионы и стал кричать на улицах: “Через три дня Парижа не будет; парижане, покайтесь, покройте себя вретищем и посыпьте пеплом, или через три дня вы погибнете”, то он был тут же схвачен и приведен к судье, который не преминул бы отправить его в сумасшедший дом. Напрасно он взывал бы: “Люди, разве бог любит вас меньше, чем ниневитян? Разве вы виновны меньше их?” Никто не стал бы терять время, отвечая на его вопросы; его сочли бы помешанным, не дожидаясь, когда настанет срок его предсказания.

Илья может вернуться с того света, когда ему будет угодно; люди таковы, что он будет поистине великим чудотворцем, если встретит на этом свете хороший прием.

XLII. Когда народу возвещают какой-нибудь догмат, противоречащий господствующей религии, или что-нибудь противное общественному спокойствию, то пусть провозвестник даже подтверждает свое призвание чудесами — правительство имеет право прибегнуть к мерам крайней строгости, а народ — кричать “Распни его!”. Разве не верх опасности оставлять умы во власти соблазнов обманщика или мечтаний одержимого? Если кровь Иисуса Христа вопияла о мщении евреям, то лишь потому, что, пролив ее, они были глухи к голосу Моисея и пророков, провозгласивших его мессией. Пусть сойдет ангел с небес, пусть он подкрепляет свои слова чудесами,— если он будет проповедовать против закона Иисуса Христа, он должен быть, по мнению Павла, предан анафеме. Значит, не по чудесам следует судить о миссии человека, а по согласию его учения с учением народа, к которому он обращается, в особенности когда истинность учения этого народа доказана.

XLIII.

“Я воображал,— говорит Юлиан,— что начальники галилеян почувствуют, насколько мои приемы отличаются от приемов моего предшественника, и будут сколько-нибудь благодарны мне за это. В его царствование они изнывали в тюрьмах и в ссылке; многие из тех, кого они между собой называют еретиками, были казнены... В мое царствование сосланные были возвращены, заключенные выпущены на волю, изгнанники восстановлены во владении имуществом. Но так велика неугомонность и ярость этих людей, что с тех пор, как они лишились привилегии пожирать друг друга, мучить и своих единоверцев, и приверженцев разрешенной законами религии, они не брезгуют никакими средствами, не упускают ни одного повода для подстрекательства к бунту; они не уважают ни истинного благочестия, ни наших учреждений... Тем не менее мы не требуем, чтобы их влачили к подножию наших алтарей и совершали над ними насилие... Что до простого люда, то, по-видимому, его предводители возбуждают в нем дух мятежа, взбешенные тем, что мы установили границы их власти; ибо мы изгнали их из наших судов, так что они больше не имеют возможности распоряжаться завещаниями, устранять законных наследников и захватывать чужое наследство... Поэтому мы воспрещаем этим людям собираться скопом и затевать козни вместе с их мятежными священниками... Пусть настоящий эдикт обеспечит спокойствие нашим судьям, которых эти мятежники не раз оскорбляли и чуть ли не побивали камнями... Пусть они мирно идут к своим предводителям, пусть молятся и учатся у них, пусть отправляют свой культ; мы им это разрешаем, но пусть они откажутся от всяких крамольных замыслов...

Таков был образ мыслей этого государя, которого можно упрекнуть в язычестве, но не в отступничестве. Он провел ранние годы своей жизни у различных учителей и в различных школах, а в зрелом возрасте сделал злополучный выбор: к несчастью, он обратился к религии своих предков и к богам своей страны.

XLIV. Меня удивляет, что сочинения этого ученого государя дошли до нас. В них не содержится ничего, что могло бы угрожать истине христианства, но есть черты, для некоторых христиан его времени достаточно невыгодные, чтобы привлечь к себе то особое внимание отцов церкви, с каким они уничтожали сочинения своих врагов. Вероятно, от своих предшественников унаследовал св. Григорий Великий свою варварскую ярость против литературы и искусств. Если бы все зависело от этого первосвященника, мы находились бы сейчас в положении магометан, которым Коран служит единственной книгой для чтения. Что осталось бы, в самом деле, от древних писателей, попади они в руки человека, который усеивал бы свою речь ошибками из религиозного принципа, воображая, будто соблюдать правила грамматики — значит подчинять Иисуса Христа Донату, и считал своим нравственным долгом окончательно разрушить античную культуру.