XLV.

А между тем боговдохновенность Священного писания далеко не так явственна, чтобы авторитет создателей священной истории был совершенно независим от свидетельства светских авторов.

если бы эти произведения вышли из рук Лесюэра или Лебрена, что мог бы я возразить против этого незапамятного предания? Может быть, ровно ничего. Но когда я вижу, что в этих небесных творениях правила живописи нарушаются на каждом шагу в замысле и в исполнении, когда я нахожу в них полное отсутствие художественной правды, то, не имея возможности предположить, что создатель их был невежда, я поневоле должен признать вымышленным все предание. Я легко мог бы применить этот вывод и к Священному писанию, если бы не знал, до какой степени безразлично, хорошо или плохо изложено то, что в нем содержится! Пророки гордились тем, что говорили правду, а не тем, что красно говорили. За что умирали апостолы, как не за одну лишь истину своих слов и писаний? Но, возвращаясь к предмету моих рассуждений, я спрашиваю:

неужели не было крайне важно сохранить наследие светских писателей, которые, конечно, не расходились бы с авторами священных книг — по крайней мере в том, что касается жизни и чудес Иисуса Христа, достоинств и характера Понтия Пилата и мученических подвигов первых христиан?

XLVI.

XLVII. Тарквиний задумал прибавить новые отряды конницы к тем, которые были сформированы Ромулом. Один авгур стал доказывать, что всякое нововведение в этом войске есть святотатство, если оно не дозволено богами. Разгневавшись на смелую речь этого жреца и желая пристыдить его и опорочить в его лице искусство, умалявшее его собственный авторитет, Тарквиний велит позвать его на площадь и говорит ему: “Прорицатель, выполнимо ли то, о чем я сейчас думаю? Если твоя наука такова, как ты похваляешься, она позволит тебе ответить”. Авгур, нисколько не смутившись, исследует полет птиц и отвечает: “Да, государь, то, о чем ты думаешь, может быть выполнено”. Тогда Тарквиний вынимает из-под полы бритву и, взяв в руки булыжник, говорит авгуру: “Подойди сюда и рассеки булыжник этой бритвой: я думал именно об этом”.

вся древность, языческая и христианская, засвидетельствовала истинность этого события в писаниях Лактанция, Дионисия Галикарнасского и св. Августина.

Вы выслушали, что говорит история; послушайте теперь голос суеверия. “Что вы ответите на это? — говорит суеверный Квинт своему брату Цицерону.—Надо либо впасть в чудовищный пирронизм, считать глупцами народы и историков и сжечь все летописи, либо признать этот факт. Неужели вы станете отрицать все, лишь бы не допустить, что боги вмешиваются в наши дела?”

Но ведь в это верят цари, народы, нации, весь мир! “Quasi vere quidquarn sit tarn valde, quarn nihil sapere vulgare? Aut quasi tibi ipsi in judicando placeat multitude” — вот ответ настоящего философа. Укажите мне хоть одно чудо, к которому он не был бы применим! Отцы церкви, конечно считавшие не очень-то удобным для себя пользоваться принципами Цицерона, предпочли поверить в историю с Тарквинием и приписать искусство Навия дьяволу. Прекрасное изобретение этот дьявол!

XLVIII. В истории всех народов есть события, которые были бы в самом деле чудесными, если бы только они были подлинными; с их помощью доказывается все, но сами они остаются недоказанными; их нельзя отрицать, не впадая в нечестие, в них нельзя поверить, не будучи слабоумным.

XLIX. Ромул, сраженный молнией или убитый сенаторами, исчезает из Рима. В народе и войске это вызывает ропот.