СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ ГЕРБЕРТА СПЕНСЕРА Изд. Тиблена в 7 томах. Научные, политические и философские опыты. Вып. I—VI. 1860—1867 гг.1

В вышедших 5 выпусках полного собрания сочипений Спенсера помещены восемь статей *, заслуживающих особого внимания по логическому развитию в них основной идеи автора, и шестнадцать мелких — о разных более или менее интересных вопросах.

Основная мысль Спенсера не отличается ни особой новизной, ни особой смелостью; на всю Вселенную он смотрит как на бесконечный ряд явлений прогрессивно саморазвивающихся; сущность же прогрессивного развития он видит в постепенном переходе явлений из однородных в разнородные, из простых в сложные. Что заставляет явления следовать по этому роковому и пензбежному пути развития, иными словами, в чем заключается причина этого всеобщего прогресса? Этот вопрос, по мнению Спен-сера, всегда лежал и всегда будет лежать за пределами человеческого разума. Однако, хотя мы и не можем проникнуть в сущность этой причины, «мы все-таки можем,— говорит Спенсер (вып. I, стр. 30), — перевести закон всякого прогрессивного развития из состояния эмпирического обобщения к состоянию рационального обобщения. Точно так, как оказалось возможным объяснить законы Кеплера как необходимое следствие закона тяготения, точно так можно истолковать и закон прогресса в его многообразных проявлениях как необходимое следствие столь же всеобщего начала. Как тяготение могло быть поставлено причиной каждой из групп явлений, формулированных Кеплером, точно так же какое-нибудь столь же простое свойство вещей может быть поставлено причипой каждой из групп явлений, составляющих астрономи- чоскнй, геологический, органический, этнологический, социальный, экономический, художественный и всякие другие прогрессы». Нужно только взять какое-нибудь свойство, общее всем этим родам прогрессов, и тогда причина определится в терминах этого свойства. Свойство, присущее всякому прогрессу, состоит в изменении, и, следовательно, причина всеобщего превращения однородного в разнородное лежит в каком-нибудь законе изменения.

Эта идея всеобщего оргапического прогресса, примененная к естествознанию, уже припесла, а в будущем обещает припести еще большие и плодотворнейшие результаты. Она прояснила нам взгляд на природу, она повела к великим открытиям в области ботаники и зоологии, она проложила путь к блестящим обобщениям и выводам, она сделала возможным появление теории Дарвина, она уничтожила ту пропасть, которая, по мпепию старых естест-воиспытателей, отделяла мир неорганический от мира органического, опа придала целостность и систематичность нашему мировоззрению,— одним словом, мы не скоро могли бы остановиться, если бы вздумали исчислять здесь все великие заслуги этой смелой идеи; а если бы мы вздумали толковать о тех последствиях, которых мы, судя ио-пастоящему, вправе ожидать от нее в будущем, то мы «два ли когда-нибудь могли бы кончить. В высшей степени плодотворная в применении к естественным наукам, к изучению органической и пеорганической природы, идея органического прогресса становится бесплодной и мертвящей в применении к науке об обществе.

Давно уже пекоторые немецкие ученые, пораженные необыкновенной стройностью, систематичностью и одно- форменностью немецких государств, стали уподоблять эту правильность, стройность и систематичность правильности, стройности и систематичности животного и пре-имущественно человеческого организма.

Известно, что во всем животном царстве первый фазис развития один и тот же. В зародыше полипа, как и в че-ловеческом яйце, масса клеточек первоначально отлагает сплошной слой клеточек, который впоследствии разлагается на два слоя: внутренний, находящийся в соприкосновении с желтком п называемый слизистым, и наружный, или серозный. От первого слоя развиваются те органы, которыми приготовляется и поглощается пища, втягивается кислород и очищается кровь, тогда как из последнего образуются нервная, мышечная п костная системы; первый служит основанием питательного аппарата, второй — аппарата внешней деятельности.

Если всякий данный общественный организм развивался по таким же роковым и неизбежным законам, по каким развивается организм животпый; если всякий данный общественный организм представляет строение такое же разумное, целесообразное и необходимое, какое представляет нам животный организм,— в таком случае человеческие промахи и ошибки, человеческие подвиги и заслуги, как бы велики они ни были, не оказывают пи малейшего влияпня па общее направление, па характер развития общественной истории: общество развивается по какой-то заранее сочиненной программе, от которой оно ни на йоту не может отклониться.

Общественный организм отличается от всякого другого организма тем, что он способен сам себя совершенствовать. Но пикакой другой животный организм сделать этого не может, потому что законы, по которым он развп- наотся, пе создаются его самопроизвольной деятельностью; они даются ему как бы извне,— они существуют прежде ного и останутся после него. Законы органического и неорганического развития вечны, однообразны, неизменны и непреложны; органические и неорганические тела могут существовать только под условием слепого и постоянного повиновения этим закопам.

Ограничимся здесь только указанием на другие мелкие статьи Спенсера, помещенные в первом выпуске.

Мы потому, собственно, хотим остановить на них внимание наших читателей, что эти статьи, как нам кажется, всего скорее могут вовлечь в соблазн гг. Соловьевых и внушить им суетную мысль о мнимой солидарности английского мыслителя с крапивным семенем наших публицистов. В самом деле, в этих статьях Спенсер толкует о тех же самых предметах, о которых так любят толковать паши убогие эстетики. Он говорит в них о проис-хождении музыки и о ее влиянии па человека, о красоте, о грации и т. п. Г. Соловьев тоже всегда толкует о грации и красоте, но толкует так, что не знаешь, где начинается грация и оканчивается бессмыслица критика г. Хана.

Спенсер также касается искусства, по оп отводит ему самые умеренные границы влияния; он скромпо утверждает, что вся заслуга музыки состоит в том только, что она влияет «на развитие способности нашей распознавать значение пнфлексий, качеств и модуляций голоса и увеличивает возможность их употребления», т. е. музыка увеличивает или, правильнее, утончает средства передачи ДРУГ другу волнующих нас мыслей и ощущений. Помимо музыки мы имеем язык и мимику, которые прекрасно служат той же цели; вводить новые средства, и притом такие разорительные в экономическом отношении, было бы позволительно только в том случае, если бы все мы вдруг онемели и потеряли способность двигать личными мускулами или если бы в наших головах внезапно зародились бы какие-нибудь особенно великие и неуловимые идеи, не поддающиеся выражению грубого языка. Но ничего подобного нет и ничего подобного даже и не предвидится. Музыка по большей части служит выражением довольно обыденпых мыслей и чувств, которые не без пользы для человечества могли бы и совсем не быть выражаемы. Таким образом, Спенсер, трезво определив значение музыки, этим самым нанес решительное поражение эстетикам, музыкантам, и хотя он, по-впдпмому, и сам принадлежит к их числу, но добросовестный исследователь осилил в нем недобросовестного эстетика.

Так же трезво определяет он и значение грации. Он ставит это понятие на реальную, физиологическую основу и наносит этим смертельный удар эстетике, которая имеет дело только с безотчетным, субъективным, неуловимым. «Грация,— говорит он совершенно ясно, определенно п недвусмысленно, — по отношению к движению означает такое движение, которое производится с экономией мышечной силы; грация по отношению к животным формам означает формы, способные к этой экономии; грация по отношению к позам означает такие позы, которые могут быть поддерживаемы с соблюдением этой экономии» (стр. 191).